Текст книги "Оберег волхвов"
Автор книги: Александра Девиль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Анна бросилась бежать, но через несколько шагов столкнулась с торжествующей Бериславой, которая слышала последние слова жениха.
– Ну что, получила отпор? – спросила она, заслоняя Анне путь. – Думаешь, если показала людям смазливую рожу, так тебя назовут первой красавицей? Никого ты не привлечешь, ведь главное не красота, а умение. Нет у тебя женских чар, нет подхода к мужчинам. И не будет никогда, потому что этому не научишься! Ты уродилась такой же глупой, как и твоя мать и тетка!
– Не смей оскорблять моих родных! – крикнула Анна и, не сдержав гнева, кинулась на обидчицу.
Но Берислава, смеясь, отпрыгнула в сторону, так что Анна с разгона налетела на дерево.
– В монастырь иди, там твое место! – язвительно посоветовала дочка Завиды.
Анна оглянулась и увидела, что жених с невестой, обнявшись, смеются ей вслед.
Не помня себя, девушка побежала прочь с родного двора. Она не плакала, но перед глазами у нее было темно от обиды и горького разочарования. Ведь она едва начала обретать уверенность в своей красоте, едва почувствовала себя для кого-то интересной и значительной, – как вдруг Глеб с Бериславой словно окатили ее ушатом холодной воды.
Конечно, Анна кинулась со своими сомнениями не к отцу и не к игуменье. Только Евпраксия Всеволодовна могла ей помочь. И девушка обо всем рассказала своей наставнице, закончив сбивчивый рассказ словами:
– Не верю теперь, что могу кому-то нравиться. А если кто и похвалит меня – так только ради богатства и знатности… или еще из благодарности.
– Неужели тебя так легко сбить с толку, милая? – спросила Евпраксия с укором. – Надо больше верить в себя, иначе трудно в жизни придется. Недруги еще и не то скажут, чтоб вогнать тебя в уныние. К тому же ты ведь оттолкнула Глеба, вот он и наговорил тебе в отместку кучу гадостей. А чтоб ты это яснее поняла, расскажу одну басню. Ее придумал древнегреческий мудрец Эзоп. Лиса увидела прекрасный спелый виноград. Ей захотелось полакомиться, но виноград рос высоко, и она не смогла дотянуться до янтарной грозди. Тогда лиса фыркнула, повернулась спиной и сказала: «Виноград зелен». Поняла теперь?
Анна не смогла сдержать улыбку, но в следующее мгновение ее лицо снова помрачнело и она со вздохом сказала:
– Может, я и недурна собой, но этото мало, чтоб нравиться. Правду говорит Берислава: главное не красота, а умение.
– Умение, которым так гордится Берислава, тебе ни к чему, – возразила Евпраксия. – Она опытней тебя, но и ты научишься быть женщиной. И гораздо лучшей, чем она. У тебя есть то, чего Бериславе никогда не иметь. Ее чары – от дьявола, твои – от Бога. Не все люди поддаются темному началу, многих привлекает свет и чистота. Ты должна знать себе цену. Неужели не замечаешь, как на улице и в церкви на тебя засматриваются мужчины? А разве Дмитрий Клинец не говорил тебе, что ты хороша? А уж он знаток женской красоты, повидавший свет.
Анна вдруг не сдержалась и воскликнула:
– Не слишком, видно, его интересует моя красота, раз он до сих пор не вернулся в Киев!..
Евпраксия ничего не успела ответить, ибо в этот момент к ним подошла игуменья с двумя монахинями. Но слова боярышни окончательно убедили княгиню, что образ молодого купца запал в непокорное юное сердце.
Между тем Глеб, получив отпор от Анны, с удвоенным пылом захотел убедиться в чувствах Надежды. Он снова нашел способ встретиться с девушкой наедине в той самой хижине, где когда-то они стали любовниками. Два дня продолжались их встречи, на третий же случилось происшествие, которое разбило вдребезги все мечты юной гончаровны.
Так совпало, что и Анна была в монастыре, возле кельи Евпраксии, когда туда прибежала заплаканная, растрепанная Надежда. Княгиня и боярышня сразу догадались, что только несчастная любовь к Глебу стала причиной этих слез. Немного успокоившись, Надежда смогла наконец рассказать все по порядку:
– Не успели мы с Глебом войти в избу, где встречались, как на нас налетели Берислава с Завидой и двумя холопками. Вспомнить страшно, какими словами обзывала меня Берислава. Она даже кинулась ко мне драться, но Завида ее удержала. От стыда я готова была сквозь землю провалиться… – Надежда закрыла лицо руками, заново переживая происшедшее. – Но самое горькое и обидное, что он меня не защитил! Ведь обещал, клялся, что перед всеми объявит меня своей невестой. А тут… стоял и молчал, потом стал оправдываться, говорил, будто мы встретились случайно и он повел меня в избу, чтобы расплатиться за посуду. А Берислава как закричит: «Жалкая потаскушка, он не за посуду с тобой хотел расплатиться, а за то…» Нет, не могу повторять все ее грязные слова. А Глеб на меня даже не посмотрел, стал обнимать и уговаривать Бериславу… Он предал меня, предал, посмеялся надо мной!..
Надежда горько зарыдала, сев на скамью и обхватив голову руками. Анна и Евпраксия вначале пытались ее утешать, но потом поняли, что девушке надо дать время выплакаться.
– Иначе тут и быть не могло, – вздохнула Евпраксия, – утешься, милая, хотя бы тем, что вовремя распознала подлого и трусливого предателя.
– В том-то и беда, что не вовремя!.. – воскликнула Надежда, подняв на Евпраксию заплаканное лицо. – Грешница я великая, дала ему себя увлечь! Бедные мои родители! Если они узнают, что с ними будет? А со мной?..
Анна догадалась, какой именно грех совершила Надежда, и презрение к Глебу охватило ее с новой силой. Она не могла понять, какими чарами этот расчетливый хвастун мог покорять женские сердца. Сама же Анна была совершенно безразлична к нарядному красавцу и не испытывала ни малейшего смущения в его присутствии. Минутами она смутно понимала, что другой, гораздо более привлекательный для нее образ сводит на нет все чары записного волокиты.
Но у Надежды сердце не было защищено от соблазна. Полюбив вычурную красоту и любезные речи князя, она не разглядела тщеславную пустоту его души. Теперь слезы не могли облегчить ее страданий, и Евпраксия, не выдержав этого бесконечного потока, даже прикрикнула на девушку:
– Успокойся, иначе с тобой будет припадок! Ну, выпей воды. Вот так. Не ты первая поддалась этому греху, не ты последняя. Жить все равно надо. И главное, что ты должна сделать, – это напрочь забыть князя. Вы с ним не пара.
– Конечно, ведь я бедная, простая девушка, – всхлипнула Надежда. – Говорил мне отец: не засматривайся на знатных, они не про твою честь…
– Дело не в этом, – возразила Евпраксия. – Вы с Глебом не пара потому, что у вас разные души: у тебя – добрая, чистая, любящая, а у него – мелкая, тщеславная душонка. Ты была бы с ним несчастна, даже если бы стала его женой.
– Нет, неправда! – вскричала Надежда. – Я несчастна только потому, что бедна!
И вдруг лицо Евпраксии исказилось, глаза мрачно сверкнули, и она с болью в голосе воскликнула:
– О, как ты ошибаешься! Как ты ошибаешься, дитя!
Анна и Надежда разом взглянули на Евпраксию, уловив в ее словах что-то необычное, некий скрытый смысл. Гончаровна даже перестала всхлипывать, словно ребенок в ожидании сказки.
Евпраксия села на скамью, облокотилась о стол и с грустью посмотрела на девушек, которые, затаив дыхание, приготовились ее слушать.
– Это вечное заблуждение бедных людей – думать, что богатство приносит счастье, – повторила бывшая императрица уже спокойным тоном человека, оставившего в прошлом все бури жизни. – Поверь, дитя, что в шелках и бархате можно страдать не меньше, чем в жалких лохмотьях. Под крышей богатого дворца порой живется страшней, чем в убогой хижине. И за примерами далеко ходить не надо. Пусть скажет Анна, много ли счастья в отцовском доме? А ведь хоромы боярина Раменского одни из лучших в Киеве. Да и не только в боярском доме неладно, но и в самом княжеском дворце. Уж я-то знаю, какие мрачные тайны иногда скрываются за крепкими стенами и пышным убранством…
– Посмотри на меня, Надежда. Я родилась дочерью великого князя, затем стала германской императрицей. Я не могла пожаловаться на бедность и незнатность. Но была ли я когда-нибудь счастлива? Только в детстве. А потом… разве что в мечтах. Моя жизнь – это череда страданий и грехов, к которым меня принуждали… Я давно поняла, что счастье – редкий гость в этом мире. Ни богатство, ни знатность, ни власть, ни красота и ум не обеспечат человеку счастье. Я видела властолюбцев, лишенных трона и втоптанных в грязь, видела богачей, впавших в нищету, мудрецов, утративших разум, молодых красавцев и красавиц, пораженных неизлечимыми болезнями. И, пройдя через тяжкие испытания, я поняла, что счастье заключено в самом человеке. Как бы вас ни испытывала судьба, всегда оставайтесь людьми, не ропщите на Бога и не обращайтесь за помощью к темным силам. Тот, кто живет в согласии со своей душой и чтит Господа, найдет в себе волю победить внешние невзгоды. Только так, другого выхода нет.
На несколько мгновений в келье воцарилось молчание, а потом Надежда с тяжелым вздохом произнесла:
– Если бы мои родители все умели понять, как ты, госпожа!.. Но они простые, необразованные люди, и они меня осудят, проклянут…
– Я бы поговорила с ними, – сказала Евпраксия, – но твои родители вряд ли захотят ко мне прислушаться – у меня плохая слава… Ты сама им все объяснишь, когда наступит час.
– Но я боюсь! – воскликнула гончаровна, стиснув руки перед подбородком. – Мне страшно возвращаться домой, ведь родители, наверное, уже обо всем знают. После скандала, который учинила Берислава…
– А были свидетели этого скандала, кроме холопов Завиды? – спросила Евпраксия.
– Нет, но Берислава и сама опозорит меня на весь Киев.
– Сейчас она этого делать не станет, поскольку не захочет иметь такую огласку до свадьбы: вдруг вмешается Вышата, потребует от князя ответа за совращение дочери. А вот после свадьбы Бериславе уже нечего будет бояться, и тогда жди от нее всяческих козней. Но сегодня возвращайся домой смело – родители пока ничего не знают. У тебя еще есть время подготовиться к объяснению с ними. И самое главное, помни: обманутая любовь – это еще не конец жизни. Ищи силы в своей душе – и Бог тебе поможет.
После ухода Надежды Евпраксия посмотрела ей вслед и сказала:
– Дай Бог, чтобы несчастья бедной девушки на этом закончились. Надеюсь, что князю, при его опытности, хватило разума поберечь бедняжку.
– Ты говоришь о зачатии ребенка, госпожа? – тихо спросила Анна.
– Да. – Евпраксия повернулась к ней. – А ты знаешь, от чего бывают дети? Тебе говорили об этом в монастыре?
– Меня приучили к мысли, что зачатие детей связано с постыдной тайной…
– Жаль, что об основе жизни тебе рассказали так плохо, – вздохнула Евпраксия. – Любовь мужчины и женщины не постыдна. Дай Бог, чтобы ты ее познала.
– А ты, госпожа… ты любила когда-нибудь? – осторожно спросила Анна. Она помнила слова Евпраксии о церковном суде, и ей по-прежнему хотелось узнать, как вышло, что императрице пришлось обвинять собственного мужа.
Евпраксия посмотрела на девушку долгим, задумчивым взглядом, а потом стала медленно говорить:
– Аннушка, я поведаю тебе то, о чем до сих пор рассказывала только священникам да своей сестре Анне. Может, моя повесть и не для ушей неопытной девушки, но лучше заранее знать о жестокостях мира, чтобы научиться противостоять злу. Никто не защитит тебя в этой жизни лучше, чем твой собственный разум и знания. В свое время я была брошена в мир, как слепой котенок – в воду… Мне было четырнадцать лет, когда меня увезли в Германию, чтобы выдать замуж за маркграфа фон Штаде – развратного и жестокого урода. Благодарение Богу, мне удалось избежать его грязной постели. Я оказалась в Кведлинбургском монастыре, а маркграф вскоре умер. Лет через пять меня увидел император Генрих… Сейчас я думаю, что то был несчастнейший день моей жизни, а тогда я гордилась, что покорила могущественного властителя империи. Он был вдовец, намного старше меня, но это казалось незаметным в свете его величия. Я не знала, что такое любовь, но надеялась полюбить, воспитать в себе это чувство. Не получилось… Прошло совсем немного времени – и ничего, кроме ужаса и омерзения, я уже не чувствовала к этому человеку… Я была молода, красива, чиста душой и телом, а кем я стала теперь? Наверное, ты слышала, как многие благочестивые люди называют меня великой грешницей, сплетники болтают обо мне на торжищах, а скоморохи сочиняют непристойные песенки.
– Но это все клевета! – с горячностью возразила Анна.
– Нет, дитя, назвать меня грешницей – не клевета. Но люди не знают всей правды. Если бы здесь, на Руси, обо мне узнали все, – кто-то пожалел бы меня, а кто-то б еще больше ужаснулся… У меня есть только одно оправдание: я грешила не по собственной воле. К богомерзким грехам меня принуждал сам император со своей гнусной свитой. То, что творили они во дворцах и под сводами церкви, здесь, на Руси, не увидишь даже на самых разнузданных скоморошьих или русалочьих игрищах.
– В церкви? В божьем храме?.. – недоумевая, спросила Анна. – Но разве император был язычником?
– Нет, хуже. Язычники не ведают, что творят. А Генрих и его придворные хорошо знали, что совершают святотатство. Но они молились не Богу, а сатане.
– Неужели такое бывает?.. – вскрикнула Анна.
– А что же ты думала, милая? Раз есть свет, то есть и тьма. Есть люди, служащие Богу, а есть – дьяволу.
– Да как же Бог допускает такое?..
– А Бог не может за нас решать, что нам выбрать. Люди сами должны выбирать… Генрих и его придворные не признавали над собой власти церкви и Римского Папы. У них были свои священники, которые совершали кощунственные обряды на голых телах знатных дам. Родовитые немки и бургундки не считали черные мессы чем-то ужасным. Им было весело на ночных оргиях. Но я – я была другой. На Руси меня приучили чтить Божьи заповеди и бояться греха. Императора раздражало мое благочестие. Ему уже было мало, чтоб я просто присутствовала на сатанинских обеднях. Он решил, что дошла очередь и до меня отдать свое тело на поругание…
Анна слушала, широко открыв глаза и не шевелясь. От ужаса у нее пошел мороз по коже.
– Я была одинока, беспомощна в императорском дворце, – продолжала Евпраксия. – Генрих удалил и тех немногих слуг, которые приехали со мной из Киева. Если бы там, на чужбине, я имела хотя бы малую долю того тепла, которым обычно окружали на Руси иноземных принцесс, даже изгнанниц! Например, англосаксонская принцесса Гита – дочь короля Гаральда, убитого под Гастингсом, долго скиталась по разным странам, пока не попала в Киев, где стала женой Владимира Мономаха и нашла свою вторую родину. А я… я не нашла ничего, кроме позора и ужаса… На Руси никому бы и в голову не пришло, что киевская княжна стала заложницей могущественной сатанинской секты. Отец, занятый державными хлопотами, забыл обо мне. Да и можно ли его за это упрекать? Ведь одна из христианских заповедей гласит, что жена должна следовать за мужем. И вот я следовала… нет, не следовала, Генрих силой тащил меня на свои черные мессы, и я становилась их невольной участницей. И этот мой грех не искупить никакими молитвами, никаким покаянием…
– Но у тебя же не было выбора, госпожа! – воскликнула глубоко взволнованная Анна.
– Выбор всегда есть, – печально возразила Евпраксия. – Самоубийство – тоже грех, но если бы у меня хватило сил его совершить, я уберегла бы свою душу от более тяжких грехов. Но я, слабое создание, хотела жить… Единственное, что я смогла сделать в том аду, – это найти честного священника и покаяться ему. Но о моей исповеди узнал император. Рассвирепев, что я предаю огласке его грехи, он заточил меня в башню, и там я провела больше двух лет. Мне помогла бежать герцогиня Тосканская Матильда – союзница папы Урбана. Генрих давно боролся с римской курией и хотел, чтобы папа зависел от него так же, как константинопольский патриарх зависит от василевса. Недаром же германские короли присвоили себе титул римских императоров. В свое время папа Григорий VII с этим боролся и даже заставил Генриха каяться, стоять на снегу босым и с непокрытой головой перед папским замком Каносса. Ради сохранения власти Генрих пошел на такое унижение, но всегда оставался ярым врагом папства. И вот уже папа Урбан II, желая осудить императора, собрал в Пьяченце собор, на который съехались епископы из разных стран. В их присутствии я должна была изобличить нечестивца. Вначале мне было страшно, голос дрожал, колени подгибались. Но потом не знаю откуда взялись силы – может быть, Господь меня вдохновил, – мой голос окреп и громко зазвучал под сводами собора, речь стала складной и убедительной, словно кто-то другой, кто-то свыше говорил моими устами. Позже Катарина Фортини – дама, с которой мы подружились при дворе Матильды, – рассказала, что я напоминала в те минуты богиню мщения: бледная, с горящими глазами, с голосом, от которого шел мороз по коже. Это был первый случай на церковном соборе, когда женщина выступала свидетелем обвинения. Я отомстила Генриху за свою поруганную, изломанную жизнь. Но отомстила и себе, признав публично свой позор и унижение…
Евпраксия замолчала, склонив голову на стиснутые руки. Потрясенная слушательница не сводила с нее глаз. Наконец, снова найдя в себе силы говорить, императрица подняла свое изможденное, но все еще прекрасное лицо.
– Папа Урбан отпустил мне мои невольные грехи, и через несколько месяцев я уехала из Италии в Венгрию, а оттуда на Русь. Мирская жизнь была уже не для меня, я ушла в монастырь. Это была маленькая, одинокая обитель под Черниговом. Именно тогда по Киеву поползли слухи, что великая грешница Евпраксия умерла. Я вернулась в Киев лишь незадолго до смерти моей сестры Анны Всеволодовны и вот живу в Андреевском монастыре почти год. Жизнь моя уже на излете, ибо здоровье подорвано долгими муками. И сейчас я хочу лишь одного – успеть помочь тем чистым душам, которые только начинают жить. У меня нет своих детей, но для тебя, Аннушка, я сделаю все, что сделала бы для собственной дочери.
На несколько мгновений в келье воцарилось молчание, а потом вдруг Анна бросилась к ногам своей наставницы и со слезами на глазах воскликнула:
– Прости меня, матушка Евпраксия, что раньше я плохо думала о тебе, считала грешницей. Так говорили люди, опекавшие меня. Но отныне я знаю, что ты – святая мученица, которая достойна поклонения.
– Спасибо, дитя, что веришь мне, – сказала Евпраксия, поднимая девушку.
Анна на минуту задумалась, а потом спросила:
– А ты была хоть немного счастлива после того, как убежала от императора?
– Смотря что называть счастьем. – Евпраксия грустно улыбнулась. – Земного счастья я не знала и больше не хотела. Живя в Германии, а потом в Венгрии, я встречала много разных людей, но мое опустошенное сердце не влекло меня ни к одному из них. Да и ненависть Генриха преследовала меня повсюду, заставляла переезжать из города в город. Этот страх не исчезал из моей жизни до самой смерти императора… Я находила утешение в поэзии, философии и молитвах. Книги и художества стали моими лучшими друзьями.
– О, я это понимаю! – пылко воскликнула Анна. – Когда читаешь книгу или рассматриваешь красивую картину, то можно испытать настоящее счастье.
– Ты восприимчива ко всему новому, – заметила Евпраксия. – Осенью должно прибыть посольство из Италии. Я надеюсь получить письмо и посылку от Катарины Фортини. Мы узнаем, какие книги сейчас читают при европейских дворах.
– Научи меня латыни, чтобы я тоже могла прочесть эти книги, – попросила Анна. – Я ведь знаю только греческий да еще болгарский.
– Это уже немало, – заметила Евпраксия. – Тетушка, наверное, хотела видеть тебя ученой игуменьей.
– Может, так и будет, – кивнула Анна. – Я, как и ты, нахожу утешение в книгах и молитвах.
– Не равняй меня с собой, – возразила Евпраксия. – У тебя совсем другая судьба… надеюсь. Ты можешь быть весьма ученой девицей, но для этого тебе совсем не обязательно становиться монахиней. В твою жизнь еще войдет любовь. А может быть, уже вошла.
– О чем ты, матушка Евпраксия? – прошептала Анна, краснея.
– Ты знаешь, о чем. Есть человек, который тебе не безразличен. Но еще больше я уверена в том, что ты ему запала в душу.
– Нет! – возразила Анна, отвернувшись. – Если б это было так, он бы уже давно возвратился в Киев.
Девушка даже не заметила, что своими словами сама себя выдала. Евпраксия не назвала имени Дмитрия Клинца, Анна же заговорила именно о нем. Отметив это про себя, императрица улыбнулась и сказала:
– Кто знает, какие препятствия встали сейчас на его пути. Но я уверена, что где бы ни был Дмитрий Клинец: на суше или на море, в степи или в пустыне, в плену или на свободе, – он думает только о тебе.
Лицо Анны горело. Она прижала ладони к щекам и побежала по дорожке монастырского сада, желая поскорее спрятать себя среди кустов и деревьев, чтобы остаться наедине со своим смятением и неясными мечтами.
