Текст книги "Оберег волхвов"
Автор книги: Александра Девиль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава одиннадцатая
Тайна предательства раскрыта
Дмитрий все дальше удалялся от Киева и пока не видел способа изменить свою судьбу. Разбойники стерегли его с особым рвением. Правда, теперь пленников кормили лучше и почти не избивали, но каждый шаг приближал русичей к участи галерных каторжников.
Больше всего Дмитрия терзала мысль о том, что он может кануть в небытие тяжкого плена – безвестный, безымянный, один из тысяч рабов, лишенных даже самой слабой надежды. Галеры навсегда разлучат его с Киевом и с мечтой, которая все глубже проникала в сердце…
На привале он решил поговорить с главарем. Нетрудно было догадаться, что отряд Узура не являлся частью орды, подчиненной какому-нибудь хану, а представлял собой лишь простую ватагу разбойников. Дмитрий знал, что сильные половецкие ханы ни с кем не делятся властью и правом заключать мир или организовывать грабительские набеги. Отсюда следовало, что Узур, нарушивший договор хана с переяславльским князем, действует самовольно, а потому самим же ханом может быть наказан.
В этот раз на привале, когда стемнело, Узур повел себя необычно. Он отошел подальше ото всех, скрывшись за кустарником, и вскоре оттуда послышались странные звуки, похожие то на карканье ворона, то на волчий вой. Горящая головешка, которую Узур держал в руке, мелькала, словно в бешеной пляске. Дмитрий понял, что главарь совершает камлание – ритуальный танец жрецов-шаманов. Очевидно, Узур, подобно многим степным язычникам, просил помощи у своих предков, коими считал зверей и птиц. Никто из воинов Узура не обращал внимания на его пляску и вой, из чего Дмитрий сделал вывод, что они не слишком-то верят в жреческие способности своего предводителя.
Узур вернулся на место, обессиленный камланием. Многие половцы уже спали. Дмитрий решил, что надо поговорить с главарем именно сейчас, когда он еще не отошел от восторга общения с духами.
– Скажи, Узур, – обратился к нему Дмитрий, – из какой ты орды? Кому подчиняешься: Аепе, Шарукану, Атраку? А может, самому Боняку?
– Я сам по себе, – заносчиво ответил Узур.
– Так я и думал. Хан не позволил бы тебе совершать набеги самовольно. Но ты не в орде, ты совсем дикий половец. Ты не соблюдаешь даже тех законов, по которым живут ваши ханы. С ними хоть как-то, хоть изредка можно договориться. А такие, как ты… неужели не понимаешь, что ты изгой даже среди своих соплеменников?
– Среди своих?.. – В свете костра узкие глаза разбойника хищно блеснули. – Почему так говоришь? А сам-то ты чей? Разве не сын половчанки? Ты забыл свой род! Забыл, какая кровь течет в твоих жилах!
– Люди разделяются не по крови, а по душе и вере, – возразил Дмитрий. – Моя мать была настоящей христианкой, и это главное.
– Но она родилась и десять лет прожила с нами, в нашем курене! – воскликнул Узур, и Дмитрию показалось, что в его голосе прозвучала боль.
Клинец внимательно посмотрел на взволнованное лицо и блуждающий взгляд половца – и вдруг неожиданная догадка его осенила:
– Узур!.. Наверное, ты любил мою мать?
Разбойник отшатнулся, словно ужаленный, и сдавленным голосом ответил:
– Она была обещана мне в жены. И, когда я уходил в свой первый поход, отец Апак поклялся всеми предками, что его дочь будет ждать только меня.
Узур замолчал, и в тревожной тишине ночи Дмитрий услышал его тяжелый вздох. Клинец не стал прерывать молчание, уверенный, что половец и сам заговорит, ибо давно, хотя и неосознанно, жаждет этой исповеди. Расчет купца оказался верным: не прошло и минуты, как разбойник возобновил свой рассказ:
– В походе мне не повезло. Я попал в плен и был продан в рабство за Волгу, в Булгар. Однако через пять лет с тремя другими рабами бежал оттуда. Мы убили и ограбили своих хозяев, а потом поехали на нижнюю Волгу, к хазарам. Но по дороге между нами вышла ссора, и я убил двоих, а с третьим подружился. Первое время мы жили хорошо, у нас были деньги. Я тогда не думал об Апак: ведь она запомнилась мне маленькой худышкой, а я уже успел познать многих женщин зрелой красоты, умеющих ласкать. Так мы с другом прожили почти два года, пока не кончились наши деньги. Иногда мы приворовывали на дорогах, но этого было мало. Пришли мы в Белую Вежу на торги. И там я встретил половчанина из своего куреня. Он рассказывал мне, что наше кочевье сильно пострадало, когда хан пошел вместе с Олегом Тмутараканским воевать против Всеволода. Апак осиротела, и ее взяла к себе в дом семья ковшечника. Еще половчанин рассказал мне, что Апак за эти годы превратилась в такую красавицу, что и княжеские хоромы могла бы украсить. Сильно я затосковал после этого рассказа. Обидно сделалось, что красавица, которую мне обещали, до сих пор не стала моей женой, и я отправился ее искать. И после многих мытарств нашел. Она оказалась красивей, чем я мог себе представить. Но на шее у нее висел крест, она ходила молиться в церковь и уже не признавала ни кочевья, ни ночлега под открытым небом. На меня она взглянула с таким презрением, будто я был последним рабом. Сказала, что я дикий и грязный. А еще сказала, что она уже обвенчана с русичем, которого любит. В порыве ярости я чуть было не убил ее, но потом одумался, стал звать за собой. Я не понимал, что такое «обвенчана», а она сказала, что это значит навсегда принадлежать одному мужчине, у которого тоже не будет других жен. Я умолял, чуть не плакал, потом стал угрожать. И тут пришел ее муж – проклятый Степан Клинец. Между нами завязалась драка, и он тяжело ранил меня. Я лежал, ожидая последнего, смертельного удара, но Клинец не стал меня добивать. Он презрительно рассмеялся и махнул рукой. Так он унизил меня перед Апак. Лучше бы он тогда убил!.. – Узур тяжело перевел дыхание и помолчал, опустив голову к самым коленям. – потом я уполз к своим. Шаман залечил мои раны. С тех пор я жил ненавистью и жаждой мести.
– Теперь понятно… – тихо проговорил Дмитрий, потрясенный рассказом. – Значит, вот каковы истоки твоей дикой и глупой ненависти…
– Моя ненависть могла бы утихнуть, если бы Апак согласилась уйти со мной. Я еще не раз находил ее и предлагал вернуться ко мне, в наше кочевье, но все было напрасно. И тогда… Тогда я стал разбойником и поклялся отомстить не только Степану, но и другим русам. Ведь это они вбили в голову Апак свои христианские законы, и она забыла родное кочевье, наших идолов. Я награбил много богатств и хотел бросить их к ее ногам, но Апак и тут отказалась. Она стала говорить о честном труде и праведной жизни, о каких-то смешных заповедях «не убий», «не укради». Как будто вольный половчанин может обойтись без убийства, грабежа, выкупа за богатых заложников! Апак забыла законы степей, и наши идолы перестали ее охранять.
– В твоих словах, Узур, нет ни толка, ни смысла, – возразил Дмитрий. – По-твоему, если от предков достались плохие законы, так их не надо менять на лучшие? Тот, кто хоть раз побывал в храме, не захочет молиться грубому каменному идолу. Кто вкусил радостей мирной жизни, не захочет жить набегами, рыская, как зверь.
– А зачем половцу мирная жизнь? – рассерженно спросил Узур. – Зачем? Чтоб сидеть на одном месте и копаться в земле или строить тесные жилища из дерева и камня? Или, может, царапать какие-то знаки, которыми вы друг другу что-то объясняете? Нет, мы народ воинов, мы не привыкли гнуть спины и забивать себе головы непонятной и скучной работой. Пусть другие трудятся, чтоб у нас была еда, одежда, украшения. А все, что надо половчанину, – это оружие и добрый конь.
Дмитрий помолчал, а потом заговорил медленно, словно раздумывая:
– Много их было, таких вот кочевых народов, которые думали, что им на роду написано жить грабежами и набегами, презирая мирный труд. И где они сейчас? Где торки, берендеи и сильные еще недавно печенеги? Они рассеялись по степям, и только те из них выжили, которые стали оседлыми и пошли на службу к русским князьям.
– Это потому, что мы, половцы, потеснили их всех.
– Да, но придет время и вас потеснят другие кочевники, более сильные. Но и они уйдут, исчезнут их имена, как и ваши. А те народы, которые, как ты говоришь, копаются в земле, переживут все набеги и поднимутся, как колосья после дождя. Труд научит их уму. А умный рано или поздно найдет способ одолеть грабителя.
– Умный, говоришь? – Узур коротко и злобно рассмеялся. – Что ж, пусть твой ум поможет тебе бежать из плена. Посмотрю, как это у тебя получится.
– Не радуйся раньше времени, Узур. У христиан есть поговорка: «Человек предполагает, а Бог располагает».
– Бог? – Узур придвинулся к связанному Дмитрию и впился ему в лицо своими глазами-щелочками, в которых плясали красноватые отблески костра. – Что же этот Бог не спас твоего отца, Степана? Отчего позволил убить его разбойнику, который вовсе ни в каких богов не верит и живет грабежами почище половецких?
– Что?.. – Дмитрий напрягся, не отводя взгляда от Узура. – Ты знаешь убийцу моего отца? Я ищу его уже несколько лет. Мне известно, что он был русичем, но больше ничего о нем не знаю. Скажи мне, кто он и откуда?
– Может, и скажу… потом, после. Перед самыми галерами. Но вначале Хочу знать, как умерла Апак.
– Когда убили отца, я велел Федору, младшему брату, увезти мать из Заруба. Дело было зимой. По дороге мать заболела и умерла от лихорадки. Но я думаю, что она умерла еще и от горя… Федора так потрясла смерть родителей, что он после этого уехал молиться на Афон. С тех пор я потерял его след.
– Ты и свой след скоро потеряешь, – осклабился Узур. – Даже имя твое будет забыто. Говорят, на галерах у рабов нет имени.
– Да, их различают по номерам над скамьями, – подтвердил Дмитрий. – Но главное в том, чтобы я сам не забыл, как меня зовут и откуда я родом. А я не забуду, можешь быть уверен. Потому и хочу знать, кто убил моего отца.
– Зачем? Галерный раб все равно не сможет вырваться на свободу и отомстить своему врагу. Тоща, под Зарубом, тебе удалось спастись, но сейчас я тебя не выпущу из рук. – Узур опять коротко рассмеялся и встал, чтобы идти прочь от связанных пленников.
– Постой, Узур! – крикнул ему вслед Дмитрий, разбудив сразу нескольких спящих. – Назови мне имя убийцы!
Разбойник на ходу оглянулся и покачал головой. В свете костра было видно, с каким злорадством он улыбается.
– Послушай, Клинец, – зашептал сидящий рядом Никифор, – ты не должен показывать этому дикарю, что он тебя задел за живое. Прикинься, будто тебе все равно, и он скоро сам вернется к вашему разговору.
Но сказать это было легче, чем выполнить. Дмитрию слишком трудно было притворяться равнодушным, когда он весь кипел от гнева и нетерпения поскорее узнать давно искомую правду. Часто он опускал глаза под пытливо-злобным взглядом Узура, чтобы не выдать себя.
Но грек оказался прав. Через несколько дней разбойник не утерпел и сам завел беседу со своим особо охраняемым пленником.
Дмитрий к тому времени, хоть и потерял много телесных и душевных сил, успел разобраться в отношениях разбойников с главарем. Он заметил, что Узур считается среди своих людей командиром слишком вспыльчивым и жадным. Половцы с глухим недовольством шептались между собой о бедной добыче, которая не оправдывает их слишком опасного, ненадежного существования. Среди разбойников был один по имени Горепа, который особенно косо смотрел на Узура, считая, очевидно, себя воином, более достойным возглавить шайку. Очень скоро Дмитрий понял, что в разбойничьем отряде назревает сильное недовольство предводителем, и стал думать, как бы использовать это недовольство в своих целях. Чем меньше оставалось времени, тем лихорадочней и тревожней становились мысли купца.
Пленникам не разрешалось разговаривать между собой, половцы за этим следили. Однако на сей раз Дмитрий решил во что бы то ни стало поделиться своими мыслями с Никифором. Когда вечером расположились на привал, купцу показалось, что настал удобный момент. Он уже наклонился к Никифору, как вдруг раздался громкий окрик Узура – и тут же сам главарь подошел к связанным пленникам. Дмитрий понял: настал час возвращения к прежнему разговору.
– Ну вот, завтра уже будешь на галере, – сказал разбойник, усаживаясь напротив купца.
– Завтра? – удивился Дмитрий. – А я думал, еще день или два…
– Ты ошибаешься, – усмехнулся половец. – Пленники всегда теряют счет времени. Но я кормил вас не худо, а потому вы прошли путь быстрее, чем ожидалось.
– Значит, завтра… – прошептал Дмитрий, подавляя тяжелый вздох.
– Да, времени мало. А ты до сих пор не знаешь правды об убийстве своего отца. Хочешь узнать?
– Я уже сомневаюсь, что тебе эта правда известна, – сказал Дмитрий, стараясь не выдать нетерпеливой дрожи. – Если бы ты действительно что-то знал, не скрывал бы так долго.
– Может, я хотел тебя помучить, а? – осклабился разбойник. – Вон ты как за эти дни осунулся, потемнел лицом.
– Как и все пленники. Неволя никого не красит.
Дмитрий внимательно посмотрел в глаза Узура, светившиеся открытой злобой.
– Похож ты на него, похож, – глухим голосом сказал разбойник и отвел взгляд в сторону, вдаль, словно погружаясь в глубину своих воспоминаний. – Как сейчас вижу его перед собой, проклятого руса, который взял то, что было предназначено мне… Я долго следил за ним, долго ждал своей минуты… Когда хан Боняк пошел на Заруб, я был в его войске, потому что знал: в Зарубе в то время находился Степан со всей семьей. Врага своего я хотел унизить и предать позорной смерти, а его семью взять в плен. Для уверенности я решил найти союзника в стане врагов. Я подкупил одного руса, готового за золото продать всех своих соплеменников. Он обещал мне помочь, хотя я и не верил до конца слову предателя.
– Как было имя того предателя? – взволнованно спросил Дмитрий.
Но Узур, не слыша собеседника, весь во власти мрачных пронзительных воспоминаний, смотрел невидящим взглядом вдаль и заново переживал прошлое:
– Мы встретились с Клинцом один на один… Ему повезло свалить меня с ног, потому что русы привычней к зиме и снегу. Он занес надо мной свое оружие… О, я навсегда запомню эту саблю с солнечным коньком на рукояти! Я видел такой знак раньше, на вышивках и деревянных фигурках
Апак… Еще миг – и Клинец поразил бы меня насмерть. Но тот русич, которого я нанял, выстрелил из лука прямо в шею Степану.
– Кто он был? Как звали предателя? – почти закричал Дмитрий.
– Тебе до него не добраться, – усмехнулся разбойник. – Он очень сильный воин. У него много людей, а живет он сейчас где-то в лесах на восток или на север от Черниговской земли. Зовут его Биндюк Укрухович.
– Биндюк… Биндюк Укрухович, – повторил Дмитрий, стараясь получше врезать в память ненавистное имя.
– Он родом из земли Черных Клобуков, – сообщил Узур. – Но потом перебрался подальше от княжеского глаза, чтоб можно было вольно набеги творить. А в Киеве у него есть сестра – говорят, знатная боярыня, в чести у самого великого князя.
– Завида! – разом воскликнули Дмитрий и Никифор.
– Не знаю, как ее зовут. Я и с Биндюком больше не встречался, только слышал о нем. Но я его, конечно, не выдал русам. Бой под Зарубом – это наша с ним тайна. Я ведь тоже постарался, что ни говори. Если бы в бою я не сбил шлем с проклятого Степана, Биндюку бы не удалось убить его стрелой в шею.
Ненависть, которую Дмитрий уже не мог сдержать, вылилась в громком, почти зверином крике. Подавшись вперед, он закинул связанные руки за голову Узура, который в пылу воспоминаний забыл об осторожности и придвинулся слишком близко к пленнику.
Узур захрипел, пытаясь высвободиться, и одновременно нащупывая за поясом свою саблю. Но в этот миг Шумило, резко вытянув ногу, ударил разбойника по корпусу. Сабля отлетела в сторону, а Узур, скорчившись от боли, отчаянным взглядом посмотрел на своих воинов. Но половцы медлили бросаться на помощь предводителю. Двое из них, правда, выступили вперед, но тут же были остановлены решительным жестом Горепы. Никто не опечалился, когда надоевший главарь был задушен пленником.
В этот миг русичам показалось, что свобода близка, и они заволновались, пытаясь ослабить путы, подбадривая друг друга громкими криками.
Но половцы, лишившись предводителя, не перестали быть разбойниками. Горепа, заняв место Узура, тут же велел связать пленников покрепче и стеречь их всю ночь, не смыкая глаз.
Напрасно Дмитрий пытался убедить нового главаря отпустить их за хороший выкуп. Напрасно Никифор расписывал коварство и вероломство турецких пиратов. Горепа не слушал отчаявшихся пленников. Он приказал им под страхом жестоких побоев замолчать, а сам отошел подальше, чтобы держать совет с наиболее близкими из своих сторонников.
В эту ночь Дмитрий почти не сомкнул глаз, чувствуя одновременно и муку, и торжество. Он наконец-то открыл тайну предательства, терзавшую его уже несколько лет. Он отомстил одному из убийц и узнал имя другого. Но именно теперь, когда победа, казалось, была так близка, особенно страшно было ее терять, погружаясь в безнадежность рабства.
Дмитрий вдруг подумал о том, что день Святой Троицы уже миновал – и, стало быть, Анна вернулась из монастыря домой. Значит, скоро познакомится с красавчиком Глебом. Или, может, она решила не покидать обитель, выбрала для себя монашескую долю? Клинец и сам не знал, что больше терзает его душу: Глеб или постриг. Измученный мрачными думами, он смог задремать только под утро.
На рассвете, когда пленников вновь погнали в путь, Дмитрий понял: уже сегодня они дойдут до галер. Слева на горизонте он увидел знакомые очертания днепровского лимана. В последней отчаянной попытке изменить свою судьбу он обратился к новому предводителю:
– Послушай меня, Горепа! Я достану тебе гораздо больше золота, чем ты получишь от турецких пиратов, которые наверняка тебя обманут. Если ты нас отпустишь или хотя бы переправишь в Корсунь, я укажу тебе место, где зарыт клад золотых монет.
– Да? Отчего же ты сам до сих пор не разбогател? – засмеялся разбойник. – Не ты первый обещаешь золотые горы, лишь бы вырваться на свободу.
– Горепа, вспомни хотя бы о том, что это ведь я избавил тебя от Узура. Где же твоя благодарность, воин?
Очень скоро Дмитрий понял, что было большой ошибкой напоминать Горепе о благодарности. Разбойнику, который изо всех сил старался показать себя могучим предводителем, хотелось поскорей забыть, как именно он занял нынешнее место. Помощь пленника казалась ему унизительной, она напоминала о том, что у самого Горепы не хватило мужества избавиться от соперника в борьбе за власть. Когда, яростно сверкнув глазами, разбойник огрел купца плетью, всем стало ясно, что галер теперь не миновать.
Жаркое июньское солнце разливалось по зеленой прибрежной равнине, по синеющим вдали водам лимана. День был прекрасный и свежий, но пленников не радовала эта красота. Дмитрий до боли в глазах вглядывался в зыбкую линию горизонта, и минутами ему казалось, что он уже различает вдали очертания турецкой галеры…
Глава двенадцатая
Рассказ Евпраксии
Анна хоть и говорила, что собирается стать монахиней, но в душе не была готова к этому шагу. Она невольно вспоминала, с какой горячностью купец Дмитрий просил ее подождать и хорошо подумать, прежде чем принять постриг. Но и возвращаться в дом отца, под надзор враждебных глаз Завиды и Бериславы, ей тоже не хотелось. Анна готова была годами жить в монастыре как послушница, исполняя любую работу, но при этом не порывая с возможностью когда-нибудь вернуться в мирскую жизнь. Когда? Она и сама не знала, но ей хотелось верить, что такой день наступит.
А в Троицкую субботу, придя на кладбище и встретив там отца, Анна все-таки решила вернуться в родительский дом. Взглянув на печальное лицо Тимофея и его поникшие плечи, девушка почувствовала острую дочернюю жалость. На мгновение ей даже почудилось, будто голос покойной матери, который едва остался в ее памяти, попросил помочь отцу.
Возвращение в родительский дом было для Анны событием нерадостным, но, укрепив свой дух молитвами, она решила спокойно выдержать все испытания.
Прежде всего, как советовала Евпраксия, девушка во всем и всегда соблюдала осторожность. За столом не брала блюда, которые подносились только ей одной, пила лишь из своей чашки, на ночь запиралась в горенке и прятала под подушку нож. Внимательно присмотревшись к слугам, она сразу распознала тех холопов, которые служили Завиде, а среди них самыми преданными были Олбырь и Хвороща. Впрочем, на остальных слуг Анна тоже не могла положиться. Только конюх Никита, да еще старая повариха Офимья не вызывали у нее сомнений.
С Завидой и Бериславой Анна старалась не общаться и уходила из комнаты, едва на пороге появлялся кто-то из них. Молитвы, книги, рукоделие, посещение монастыря и храмов – вот из чего состояли дни боярышни Раменской. Завида даже пожаловалась Тимофею, что его дочь нелюдима и не удостаивает домочадцев беседой.
Неразговорчивость Анны вовсе не означала, что домашние дела были ей безразличны. Девушка незаметно наблюдала за всеми обитателями дома и многое примечала. По обрывкам разговоров она поняла, что Берислава опасается встречи Глеба с Анной и очень хотела бы видеть сводную сестру монахиней. Подготовка к свадьбе Глеба и Бериславы становилась в доме все заметней, и Анна с грустью думала о Надежде, сердце которой очень скоро будет разбито.
Порой Анне казалось, что в прошлом Бериславы есть некая тайна, известная лишь ее матери и тщательно скрываемая ото всех. Впрочем, это были только неясные догадки, не подкрепленные ни малейшими доказательствами.
Но больше всего девушку удивляли и настораживали странные отлучки мачехи, которые всегда почему-то совпадали либо с отсутствием Тимофея, либо с его глубоким сном. То, что отец иногда очень крепко засыпает днем или под вечер, казалось Анне более чем странным. Пару раз она слышала подозрительные смешки холопов и обрывки ехидных замечаний, что-то вроде: «Боярин спит, а боярыня на княжеской службе не дремлет».
Не понимая этих намеков, но чувствуя в них нечто отвратительное, Анна в конце концов не выдержала и обратилась за объяснением к Евпраксии. Княгиня долго не хотела говорить, щадя невинность и дочерние чувства Анны, но потом решила, что девушке лучше узнать правду от нее, нежели от грубых холопов. Открыв для себя неприглядную тайну отношений Завиды и князя, Анна была возмущена до глубины души и в первую минуту хотела немедленно бежать домой, чтобы разоблачить мачеху перед отцом. Евпраксия с трудом ее удержала и снова убедила быть осторожной:
– Пойми, дитя, если будешь действовать напрямик, только навредишь отцу. А тебя Завида сживет со свету, уничтожит.
– Как же быть? Над моим отцом холопы смеются, а он ни о чем не подозревает. Разве это можно терпеть?
– Надо, чтобы он сам разоблачил Завиду. Если же это будет исходить от тебя, она сумеет убедить Тимофея, что ты лжешь, клевещешь на нее. Тут следует действовать очень осторожно, обдумывая каждый шаг. Не забывай, что Завиду опекает сам великий князь, а с ним шутки плохи. Святополк не столько силен, сколько хочет таким казаться. Он никогда не щадит тех, кто разоблачает его слабости и пороки. Ведь даже такому удальцу, как Дмитрий Клинец, пришлось бежать от княжеского гнева. Подумай, что будет с тобой, если открыто выступишь против князя и Завиды.
Слова Евпраксии, и особенно ее ссылка на Дмитрия, убедили Анну. Девушка дала слово, что не сделает шага, не посоветовавшись со своей наставницей.
На другой день Анна заметила, как Завида всыпала в чашку с напитком какой-то порошок. Проследовав неслышными шагами за мачехой, девушка увидела, что питье предназначалось для боярина. Тимофей уже поднес чашку к губам, но тут Анна выбежала вперед и, схватив отца за руку, крикнула:
– Не пей, батюшка, в этой чашке какое-то зелье! Я сама видела, как Завида подсыпала!
Тимофей вздрогнул и наполовину пролил питье. От удивления он не мог вымолвить и слова, только переводил взгляд с дочери на жену.
– Зачем ты пугаешь отца, девушка? – спросила Завида. – Что ты видела, что знаешь? Я положила в отвар лекарство, которое укрепляет силы и унимает тревоги.
Голос Завиды звучал ласково, но в глазах, обращенных к Анне, светились колючие и злые огоньки. Девушка выдержала этот враждебный взгляд и с неожиданной смелостью заявила:
– Не от твоего ли лекарства отец так часто засыпает, а потом ходит как потерянный?
– Вот она – благодарность дочерняя! – всплеснула руками Завида. – Я-то стараюсь, лечу твоего отца от расслабленности, а ты меня еще упрекаешь! Вы не верите, что мое питье целебное? Глядите, я сама его выпью!
И мачеха действительно сделала несколько глотков. Анна поняла, что сейчас ей не удастся убедить отца. Завида через плечо бросила торжествующий взгляд на падчерицу.
Резко повернувшись, Анна устремилась прочь из комнаты, но в дверях столкнулась с незнакомым молодым мужчиной. Он удержал ее за плечи и внимательно рассмотрел. Смущенная дерзким взглядом нарядного красавца, Анна вырвалась из его рук и сделала шаг в сторону. И в следующий миг поняла, что перед ней не кто иной, как пресловутый князь Глеб. Поприветствовав боярина с боярыней, он снова посмотрел на Анну и спросил:
– Что же это за гостья в вашем доме такая красивая и строгая?
– Она в нашем доме не гостья, – ответил Тимофей. – Это моя дочь.
– Какая дочь?.. – не понял Глеб.
– Она у меня одна – Анна. Другой нет.
От удивления у князя даже челюсть отвисла. Несколько мгновений он растерянно переводил взгляд с Анны на Тимофея и Завиду, потом наконец спросил:
– А кто же была та, в повозке? Ведь все говорили…
– А я предупреждала тебя, что это могло быть ошибкой, – поспешила объяснить Завида. – Мало ли что люди болтают.
Анну позабавило столь явное изумление князя и та вкрадчивая любезность, с которой он вдруг обратился к ней:
– Прости, сударыня, что раньше не мог высказать тебе восхищение. Пока ты прятала свою красоту в монастыре, злые языки тебя оговорили. И я…
Он хотел еще что-то добавить, но, посмотрев в сторону двери, осекся на полуслове. В комнату вошла Берислава. Быстро оглядев всех присутствующих, она приблизилась к Глебу с раскрытыми объятиями.
– У этих злых языков, сударь, есть имена, – заявила Анна и вышла, резко захлопнув за собой дверь.
Она понимала, что встреча с Глебом, столь нежелательная для Бериславы, грозит ей новыми неприятностями. Но вместе с тем девушку поневоле забавляла и ревность сводной сестры, и тот интерес, который Анна прочла во взгляде нарядного красавца. Она вообще стала замечать за собой склонности, которые, конечно же, не одобрила бы ни покойная тетушка, ни другие благочестивые люди. Не раз она ловила себя на том, что ей доставляют удовольствие заинтересованные взгляды и похвалы мужчин. Анна укоряла себя за суетное тщеславие, но ничего не могла с собой поделать: ей все больше нравилось встречать доказательства своей привлекательности. Это убеждало ее в том, что и купец Дмитрий хвалил ее не из одной только благодарности.
После случайно услышанных слов Евпраксии Анна каждый день ждала известий о возвращении купца в Киев. Она не решалась спросить свою наставницу, почему та была уверена в таком поступке Дмитрия, но именно эта недосказанность больше всего волновала девушку. Она строила предположения, для чего купец пойдет на такой риск и как сумеет уберечься от княжеского гнева. Но во всех домыслах Анны самым туманным и неясным оставалось одно: ее собственная встреча с Дмитрием, которая, конечно же, должна состояться. Иногда она мысленно прикидывала, что скажет ей купец и что она ему ответит. А вдруг он позовет ее под венец? То-то будет смех на весь Киев – вначале отказался, а теперь сам упрашивает! Но нет, с чего это ей в голову приходят такие глупости? Он ведь ясно сказал, что семейные заботы – не для него, вечного бродяги. Если бы он хотел обзавестись женой, так уж, верно, нашел бы себе пару в загадочном городе Херсонесе, а то и в самом Царьграде…
Вскоре после своего приезда князь Глеб улучил минуту и остался наедине с Анной в саду, где она в то время лакомилась вишнями. Став на цыпочки, девушка одной рукой наклонила ветку, а другой принялась срывать ягоды. И в этот момент Глеб подошел к ней сзади и крепко обнял за талию. Вскрикнув, Анна дернулась, резко ударила его по рукам и с негодованием воскликнула:
– Как ты смеешь, бесстыдник? Или перепутал меня со своей невестой?
– А моей невестой должна была стать ты, – улыбнулся Глеб, стараясь обворожить Анну нежным пристальным взором. – Разве не знаешь, что твой отец и мой дядя договорились о нашей свадьбе заранее?
– Не все ли равно, что было раньше, если теперь ты жених Бериславы?
Анна повернулась уходить, но Глеб удержал ее со словами:
– Потому что не знал, какая ты красивая. Да, я посватался к Бериславе, но все еще можно переменить. Ведь мое сердце до сих пор свободно.
– Неужели? – Анна окинула князя презрительным взглядом. – А кто клялся в любви Надежде, дочери гончара Вышаты? Бедная девушка тебе верит, а ты тем временем прикидываешь, какую из знатных невест выбрать.
– Про Надежду – это все сплетни, не верь. Мало ли было девок и баб, которые на меня вешались! – Глеб молодцевато подбоченился. – Скажи только слово – и я их всех променяю на одну тебя!
Во взгляде и улыбке князя сквозила такая уверенность в собственной неотразимости, что Анну это даже рассмешило. Глеб же не мог допустить, что его чары не действуют на неопытную девушку, а потому подошел к ней вплотную и попытался обнять. Анна отступила на несколько шагов и заявила, едва сдерживая смех:
– Должно быть, глуп ты, сударь, если ко всем девушкам и женщинам подходишь с одной меркой. Вот мне, например, ты нисколько не нравишься. Уходи-ка подальше, не хочу слышать твоих нахальных речей.
Встретив отпор, Глеб вначале растерялся, потом скривился от досады и, наконец, изобразил на своем лице пренебрежительную усмешку.
– Не нравлюсь я ей, государи мои, – сказал он, нарочито растягивая слова. – Ну как мне такое пережить? Утопиться, что ли?.. – И вдруг глаза князя блеснули в колючем и злом прищуре, а речь стала быстрой и резкой: – А сама-то ты кому нравишься, затворница монастырская? С тобой же скука одна, никакой радости. Думаешь, если бог дал красоту, так ты уже и царь-девица, от которой все мужчины с ума сходят? Ничуть не бывало! Иконы тоже красивы, но они ведь не для того создаются, чтобы вызывать у мужчин желание. Вот так же и ты. Недаром от тебя отказался даже такой мужик и бродяга, как Клинец.
Каждое слово Глеба больно ударяло по самолюбию девушки. Ее молчание и растерянный взгляд еще больше подхлестнули уязвленного сердцееда, и он с издевательским смешком добавил:
– Кстати, и красота твоя не так уж заметна. Она у тебя неяркая и холодная. Поэтому будь уверена: на такую, как ты, я никогда не променяю свою горячую и затейливую Бериславу.
