Текст книги "Во время бурана"

Автор книги: Александр Смолян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Грицай замолчал. Алексей встал из-за стола и тихо спросил:

– Простите, товарищ Грицай, этот капитан… этим капитаном были вы?

– Нет, не я. Я был командиром батальона. Фамилия капитана – Сперанский. Погиб во время прорыва блокады. В том же бою и старшину Коркина убило. А женщина, которая жила в доме номер шесть, – с ней вы уже знакомы. Это Прасковья Фоминична. Мы ее тогда сюда переселили – в ближайший каменный.

Все посмотрели на Прасковью Фоминичну. Она стояла возле печи, свет из раскрытой топки падал на стоптанные солдатские сапоги, на длинную юбку, но лицо было плохо видно в сгустившейся темноте. В это время на крыльце послышались шаги. Прасковья Фоминична открыла дверь. Вошел профессор Гущин, всмотрелся в сидящих за столом.

– Вот вы куда забрались! Еле нашел. Что же вы сумерничаете, друзья мои?

Прасковья Фоминична зажгла лампу, Грицай налил Гущину чашку чая. Профессор отхлебнул, довольно крякнул, огляделся. Увидел на соседнем стуле чертежи, сложенные туда Грицаем. Безошибочно узнав среди них свой, взял его, развернул, спросил Матвеева:

– Ну как? Ничего гаражик?

– Гараж, профессор, прекрасный. Тут у нас возникли некоторые разногласия по поводу оформления фасада, но об этом, я думаю, мы с вами договоримся. В целом же гараж, повторяю, мне очень нравится. Только строить его мы будем не здесь. Здесь будет сад.

– Да, да, – подтвердил Печерский.

Но вдруг он спохватился, вспомнил, что комиссия, собственно, не пришла еще ни к какому решению и возмущенно посмотрел на Матвеева. Тот задумчиво смотрел в окно. И так же быстро, как появилось, выражение возмущения исчезло, сменилось хорошей улыбкой, не часто озарявшей лицо старого архитектора.

– Да, да, – продолжал он, – чудесный, доложу я вам, будет сад! Тенистые аллеи, скамьи, каштаны…

– Лиственницы, – сказал Алексей, разыскивая в портфеле рисунок узорной ограды.

– Лиственницы? – прищурившись, переспросил Печерский. – Да… Да, лиственницы, пожалуй, больше подойдут.

– И посередине, – сказал Матвеев, оторвавшись наконец от окна, – посередине сада будет, возможно, поставлен обелиск. Гранитный обелиск с мраморной мемориальной доской…

Кирилл-камень

Около часа шли мы снежной тропой, извивавшейся по берегу Кумма-йоки. Река шумела и пенилась – никакие морозы не могли сковать ее стремительность. Когда мы подошли к автобазе, было уже совсем темно. Рядом с шлагбаумом стоял новый, пахнущий смолой деревянный домик – диспетчерская. Мы зашли. Мой спутник – инженер Косарский – поздоровался с диспетчером и осведомился относительно машин на Куммастрой.

– Будут, будут еще, – обнадежил нас диспетчер. – Поедете, товарищи. Погрейтесь в дежурке, а как машина будет – я вам крикну.

«Дежуркой» именовалась следующая комната в этом же домике. Там жарко топилась небольшая, сложенная из кирпичей печка без дверцы. Огонь печки освещал лишь трех человек, сидевших перед ней. Привыкнув немного к темноте, мы увидели, что в комнате находится еще человек десять. Это были водители из дежурной бригады да пассажиры, так же, как и мы, дожидавшиеся попутных машин. Они лежали на нарах, некоторые, видимо, спали. Отыскав свободное место, мы скинули полушубки и тоже легли на нары, забросанные пахучим, хвоистым лапником.

– А далеко это отсюда? – спросил кто-то, видимо продолжая разговор, начатый до нашего прихода.

– Отсюда-то совсем недалеко, – ответил молодой женский голос. – Километров семьдесят вниз по течению. А может, и того меньше.

Я приподнялся на локте, чтоб рассмотреть говорившую. Она сидела перед печуркой, красноватые отблески огня играли на ее лице. На девушке был коричневый лыжный костюм, валенки, ушанка; рядом стоял солдатский вещевой мешок, на мешке лежало пальтишко; только светлая прядка волос, выбившаяся из-под ушанки, сразу отличала девушку от остальных.

– Река там, – продолжала она, – раза в два шире, чем здесь. Быстрая, бурливая! Шумит, пенится вокруг камней, а потом вдруг вниз обрывается, сразу на несколько метров падает. Это и есть водопад Кумма… По-нашему – Кумма-коски. Ох, если б вы его видели! Брызги так по воздуху разлетаются, что на берегу стоишь – и то кажется, будто там вечно дождь идет. Грохот километра за два слышно. Я до шестнадцати лет даже подойти к водопаду, поглядеть – и то боялась. И не только я. У нас в Кумм-Пороге – это деревня наша Кумм-Порогом называется – все дети Кумма-коски боятся. А в темноту – так и взрослые остерегаются близко подходить.

Девушка смолкла было. Но тот же голос, что и в первый раз, спросил:

– Ну, а насчет камней?

– Насчет камней дело было так. Старики сказывают, будто в древние времена жил в Кумм-Пороге молодой рыбак Кирилл Камаев. Только он один не боялся тогда водопада. Он говорил: «Это наша река, наш, карельский водопад, и нам никакого зла ждать от него не приходится. Его только враги наши должны бояться, а не мы». Но соседи смеялись над Кириллом. Старики говорили: «Что, кроме зла, может принести такой страшный водопад?» Ведь о гидростанциях тогда и не помышляли еще. При лучинах жили.

Девушка говорила гладко, чуточку нараспев. Видно было, что в этой старой легенде давно уже отстоялось почти каждое слово, что девушка рассказывает тем же тоном и почти теми же словами, какими ей самой рассказывали когда-то эту легенду.

– В те времена, – продолжала девушка, – часто нападали на карелов враги. То ли это шведские шайки были, то ли какие-нибудь другие – точно не знаю. Может, и немецкие псы-рыцари добирались. Старики просто «сотонами» их называли. А «сотон» – это все равно, что по-русски сатана: злое, бессовестное существо, нечистая сила. Одним словом, всем честным людям – враг.

И вот однажды напали эти бандиты на Кумм-Порог. Было их всего двенадцать человек, но и деревенька-то состояла тогда только из четырех изб. Жили в этих избах мирные, безоружные рыбаки со своими семьями. А у бандитов были большие стальные мечи.

Целый день пьянствовали сотоны, заставляли карельских девушек прислуживать за столом. Потом набили мешки награбленным добром и стали выбирать женщин покрепче да помоложе, чтобы взвалить на них мешки и угнать с собой. Главарь шайки выбрал себе в рабыни жену молодого рыбака Кирилла Камаева. Тогда Кирилл говорит ему:

– Рыбака ценят по улову, а охотника – по добыче. Что вы уносите от нас? Немного сушеной рыбы да оленьих шкур. Разве это добыча для таких рыцарей, как вы?

Бандит спрашивает:

– К чему ты клонишь, рыбак? Не хочешь ли ты предложить нам мешок золота?

Кирилл говорит:

– Именно так. За рекой есть богатая деревня. Там вы могли бы набрать много золота и дорогих соболиных мехов. Если хотите, я перевезу вас туда.

Карелы были поражены: они хорошо знали Кирилла, он вырос у них на глазах, они считали его честным и смелым человеком. Им не верилось, что Кирилл на предательство способен. И даже бандит, заподозрив недоброе, спрашивает:

– А какая тебе выгода от того, что мы ограбим соседнюю деревню?

Но Кирилл не отвел глаз от недобрых взглядов своих друзей, а бандиту ответил так:

– Во-первых, я зол на одного человека, живущего в той деревне. Он продал мне сети, которые не были, наверно, просушены после лова. Они разлезаются теперь, будто их из гнилых ниток плели. А во-вторых, я надеюсь, что в уплату за услугу вы оставите мне мою жену и дадите мне хоть часть имущества моего врага.

Это показалось бандитам убедительным. Подлым людям только добрые намерения непонятны, а в чужую подлость они быстро верят. Чувство мести да жажда корысти – это им было понятно вполне. Главарь шайки говорит:

– Хорошо, если ты не обманешь нас, мы оставим тебе жену. Из добычи тебе тоже что-нибудь перепадет. И мы накажем твоего обидчика такой казнью, какую ты сам для него придумаешь. Если хочешь, мы туго запеленаем его в эти гнилые сети и бросим в Кумма-йоки. Хочешь?

– Именно так. Но было бы еще лучше, если бы кончить таким образом и с его сыном, и с его братом, чтобы никто не мог отомстить мне. Ведь вы уйдете, и некому будет заступиться за меня.

Бандит усмехается:

– Ишь ты! Ну ладно, будь по-твоему. Вези. И они зашагали к реке вслед за Кириллом.

Жена Кирилла пыталась остановить его. Она бежала вслед и кричала:

– Ты сошел с ума! Остановись, мне и жизнь не нужна, если за нее такой ценой платить надо. Я все равно уйду от тебя, я не буду с предателем жить. Тебя твой сын проклянет!

Сначала Кирилл ничего не отвечал, а когда она схватила его за руку, он грубо оттолкнул ее и крикнул:

– Отвяжись от меня, глупая баба! Неужели ты не понимаешь, как щедро я буду награжден?! Обидчик будет наказан, и мы заживем богато и счастливо.

Тогда она кинулась в ноги к главарю шайки:

– Не верьте этому сумасшедшему! Горе помрачило его рассудок. За рекой живут такие же бедные рыбаки, как и мы. У них нет ни золота, ни соболей.

Но бандит был так опьянен предвкушением разбоя, что ничего больше не хотел слышать. Он прыгнул в лодку, где уже сидели остальные. А Кирилл в последний раз посмотрел на жену, посмотрел так спокойно и ласково, что проклятие застыло на ее губах.

Все же она была слишком рассержена, чтобы совсем остановиться. Да и соседи могли бы подумать, что за один ласковый взгляд этого негодяя она готова простить ему любое преступление. Поэтому она справилась с собой и продолжала проклинать мужа и изо всей силы колотила его по спине кулаками все время, пока он отвязывал лодочную цепь.

А Кирилл отвязал цепь, столкнул глубоко осевшую лодку с прибрежной отмели, ловко прыгнул на скамью, сел и взмахнул веслами. Только направил он лодку не вверх, где находилась ближайшая деревня, а вниз по течению.

Тут все жители Кумм-Порога поняли его замысел, поняли слова Кирилла про обидчика, который будет наказан. Поняла этот смелый замысел и жена Кирилла. Но никто из стоявших на берегу не проронил ни слова, чтобы не помешать герою. Только когда лодка скрылась за поворотом реки, рыбаки молча обнажили головы.

Скоро Кирилл достиг такого места, откуда никто никогда не мог выплыть. Поток, стремившийся к водопаду, подхватил лодку, но было уже так темно, что бандиты не замечали, с какой скоростью они несутся. Их немного встревожил приближавшийся шум, но Кирилл хитро обманул их. Он сказал:

– На ручье, впадающем в эту реку, есть небольшой водопад. Это он ревет. Жаль, что мы проезжаем ночью и вы не сможете полюбоваться прекрасным видом. Водопад находится почти у самого впадения ручья в реку, утром его будет очень хорошо видно отсюда. Вы сможете полюбоваться им на обратном пути.

Все это было обманом, никакого ручья там нет, а водопад находится на самой Кумма-йоки. Когда до него оставалось лишь несколько метров, Кирилл встал во весь рост и крикнул:

– Ну, матушка Кумма, принимай сотонов!

А сам выпрыгнул из лодки, чтобы принять смерть отдельно от врагов. Река поглотила его, а в следующий миг обрушилась в водяную пропасть лодка. И предсмертные крики бандитов смешались с ревом водопада…

•

Девушка замолчала и стала подкладывать дрова в огонь. Я заметил, что все – даже те, которые вначале показались мне спящими, – внимательно слушали ее. То ли от волнения, то ли от близости огня лицо ее разрумянилось. Тоном, совсем непохожим на тот, каким рассказывала она свою старинную легенду, девушка сказала:

– Что же вы дверцу к печке не приладите? А еще шофера, мастера!

Девушка расстегнула лыжную куртку, под которой обнаружилась веселая, белая в красную горошинку блузка, сняла ушанку со светлых своих волос и, постепенно возвращаясь к прежнему тону, продолжала:

– Наутро – это, конечно, выдумка, но так уж старики сказывают, – наутро в том самом месте, где Кирилл Камаев свою смерть принял, появилась светлая скала. А внизу, под водопадом, – двенадцать черных камней. Не знаю, когда и как они появились там, но я эти камни сама видела. Да и каждый из вас, кто на Куммастрое будет, может их повидать: они до сих пор стоят. Один – большой, светлый – стоит посреди реки, над самым водопадом. Называют его у нас Кирилл-киви. По-русски это значит «Кирилл-камень». А внизу, действительно, торчат из воды двенадцать черных камней. Сотни лет моет их поток, а они по-прежнему черные, как нечистая совесть. И называются эти камни «Двенадцать сотонов».

•

Дверь из соседней комнаты приоткрылась, и оттуда раздался голос диспетчера:

– Кому на Петрозаводск? Машины на Петрозаводск отправляю. Есть кто-нибудь?

– Ну! – крикнула рассказчица. – Есть, есть! Сейчас.

Как многие в Карелии, она говорила «ну» вместо «да».

Она торопливо застегнула куртку, надела ушанку. Один из шоферов подал ей пальтишко и с явным сожалением спросил (хотя об этом можно было уже и не спрашивать):

– Уезжаете?

– Пора. И так три часа машину ожидала. Счастливо вам! До свидания!

Подхватив одной рукой чемоданчик, на котором сидела, а другой – вещевой мешок, девушка выбежала из дежурки.

Косарский сел на нарах, отыскал в полушубке папиросы, потом встал, нашарил на полу щепку, достал ею из печки огонька и прикурил. Когда он снова лёг рядом со мной на примятый лапник, я спросил:

– Вы спали?

– Нет. Ольгу слушал.

– Вы знаете эту девушку?

– Знаю. Вначале-то, как зашли, я ее не приметил. Ушанка, лыжные брюки в валенки заправлены – думал, что парень какой-то у печки сидит. А потом уж не хотелось рассказ прерывать. Оля Камаева на моем участке практику проходила, почти все лето работала.

– Камаева?

– Да, да. Может быть, внучка или правнучка того самого Кирилла, о котором она рассказывала. Кирилл Камаев – это ведь настоящий народный герой, карельский Иван Сусанин. Как вы думаете? А слова-то какие: «Обидчик будет наказан, мы заживем богато и счастливо»! Ведь эти слова не зря сказаны…

– Вы упомянули о практике. Эта девушка – студентка?

– Без пяти минут инженер. Выросла Оля в Кумм-Пороге, а теперь в Ленинграде учится, в Электротехническом институте. Заканчивает, мы уже и заявку на нее в институт послали. Сейчас, видимо, к родным на зимние каникулы ездила, вот, обратно в Ленинград возвращается… Сколько времени?

– Скоро девять.

– Схожу-ка я к диспетчеру, насчет машин справлюсь. А то он, чего доброго, еще забудет про нас.

Косарский вышел. Я лежал, вдыхая таежный запах хвои, шедший от лапника и смешивавшийся со смолистым ароматом свежего сруба. Я думал о новом, колхозном Кумм-Пороге, куда на каникулы приезжают к родным студенты из Ленинграда и Петрозаводска; о десятках других карельских деревень, освобожденных от потомков тех самых сотонов, которые издавна грабили карелов; о Кирилле Камаеве, щедро награжденном благодарной памятью народа; о том, какое будущее ждет девушку из Кумм-Порога…

Белое пятнышко

Поезд стоял на станции только две минуты. Кроме Дмитрия, здесь не вышел ни один человек.

За зданием станции виднелось десятка два деревянных домиков, за ними начинался лес. Когда поезд отошел, Дмитрий увидел по другую сторону железнодорожного полотна большое озеро. За озером синели далекие горы. Небо было ровного светло-серого цвета, только над горами клубились облака. Чудилось, что где-то там, за горным хребтом, лежит и без устали попыхивает трубкой какой-то великан, окруживший себя густыми клубами дыма.

Дмитрий легко подхватил туго набитый рюкзак, надел обе лямки на левое плечо и вошел в станционный домик. Домик мог бы сойти за жилой, если бы не вывеска, укрепленная над крылечком: «Ст. Сплавная».

Дежурный сообщил Дмитрию, что как раз сейчас в совхоз должна пойти машина. Это было весьма кстати, потому что совхоз, как выяснилось, находился в одиннадцати километрах от станции.

Когда Дмитрий вышел на маленькую привокзальную площадь, машина уже трогалась с места. Он кинулся вдогонку, бросил рюкзак в кузов, схватился руками за задний борт и, подтянувшись, перевалился внутрь. И сразу вспомнились фронтовые дни – наверно, потому, что после войны ни разу не приходилось путешествовать подобным образом. Вспомнил, как, выписавшись из госпиталя, добирался в свой полк: тоже забрасывал вещевой мешок в кузов машины, трогавшейся после секундной задержки у контрольно-пропускного пункта; тоже кто-то помогал изнутри…

На этот раз помогали девушки. Обе они были светловолосые и румяные; только одна казалась чуть постарше, и румянец у нее густо лежал на щеках, тогда как у другой он почти равномерно заливал все лицо. Обе были в платьях из одинакового пестренького ситца. Дмитрий узнал, что они работают на совхозной ферме. Они привезли на станцию молоко и теперь возвращались обратно.

– К нам или в экспедицию? – спросила одна из девушек.

– В экспедицию.

Девушки пошептались о чем-то, смеясь, и та, у которой румянец заливал все лицо, раскрасневшись еще ярче, спросила:

– А вы танцевать умеете?

– К сожалению, не обучен.

– Вот беда-то! Девятый мужчина в экспедиции, а танцоров всего двое.

Ехали лесом, потом берегом реки, мимо лесопильного завода. Река разлилась здесь очень широко, но воды почти не было видно: поверхность реки была сплошь покрыта сплавным лесом – мокрыми, потемневшими бревнами.

Переехали через какой-то овраг. Мост был плохонький, разбитый, машина резко замедлила ход, как замедляет шаг человек, переходя поток по узеньким, шатким мосткам. Потом снова поехали быстрее.

Одна из девушек заснула, положив голову на колени подруге. Только взглянув на спящую, Дмитрий вспомнил, что уже глубокая ночь. На часах было пять минут третьего, но небо оставалось светлым.

«В экспедиции все, наверно, спят, не добудишься, – подумал Дмитрий. – Надо было, пожалуй, заночевать на станции».

У развилки дорог одна из спутниц круто повернулась к шоферской кабине и застучала в нее, не обращая внимания на заворчавшую спросонья подругу.

– Погоди, Троша, пассажиру сойти надо, – сказала она шоферу, когда машина остановилась.

И, повернувшись к Дмитрию, пояснила:

– Нам направо, на ферму. А вам – прямо. Тут метров триста осталось, не больше. Экспедицию сразу найдете. В первых двух домах по левой руке. Между домами – палатка.

Дмитрий спрыгнул на дорогу, поблагодарил и зашагал к видневшейся невдалеке деревне.

•

Оказалось, что в экспедиции еще и не собирались ложиться. У крыльца громадный рыжебородый детина возился с разобранным движком. На приветствие он ответил не поднимая головы, а на вопрос о том, здесь ли помещается экспедиция, молча указал на вход.

Дмитрий вошел. У плиты стояла девушка и охотничьим ножом откалывала щепу от сухого соснового полена.

– Здравствуйте, – сказал Дмитрий.

– Здравствуйте. – Девушка выпрямилась, отложила нож, поглядела на Дмитрия и протянула руку. – Леля. А вы Гречихин?

– Да.

– Из управления радировали. Вас ждали. Снимайте рюкзак, садитесь.

– Мне бы к начальству. Представиться полагается.

– Начальство в полете. Скоро вернутся, садитесь. Успеете еще представиться.

Леля объяснила Дмитрию, почему в экспедиции принят такой распорядок рабочего дня. По ночам нет болтанки, мешающей летчику строго выдерживать направление и высоту полета. А света совершенно достаточно, почти как днем, да к тому же нет теней, затрудняющих наблюдение в дневные часы. Словом, начальник экспедиции Андрей Несторович Корсун считал, что в условиях летней работы на Севере ночные полеты гораздо эффективнее. Соответственно этому строили свою работу и все остальные участники экспедиции.

– Летят, – оборвала свои объяснения Леля и стала поспешно разжигать огонь в плите.

Самолет прошумел над домами, повернул к аэродрому, оборудованному на расстоянии километра от деревни, и минут через десять оттуда приехали на полуторке начальник экспедиции и летчик.

Корсун был сед, высок, худощав и казался медлительным и утомленным рядом с подвижным, веселым черноволосым летчиком.

– Товарищ Гречихин? – спросил Корсун,

– Так точно.

– Как ужин? – спросил Корсун у Лели, не повернув головы: он просматривал документы, протянутые Дмитрием.

– Вы имеете в виду завтрак? – спросила Леля, улыбаясь. – Готов!

– Отлично, за яичницей и побеседуем. Садитесь с нами, товарищ Гречихин.

Яичница, снятая Лелей с плиты, шипела на сковородке так аппетитно, распространяла такой аромат, что Дмитрий не стал отказываться. Некоторое время ели молча, потом Корсун спросил:

– А у наземников не хотите поработать? Они южнее нас базируются. Им люди очень нужны.

– У меня направление к вам.

– Читал, читал, товарищ Гречихин. Но скажу откровенно: у меня до сих пор практикантов не бывало. Избавляло меня управление от этих хлопот. Видите ли, план у нас очень напряженный. Составлен он, как у наземников привыкли составлять: на каждый день. Наземники-то всегда могут работать. Им пешком ходить. А у нас, если погода испортится? Товарищ Ратиани, – Корсун кивнул на летчика, – волей-неволей выходной день объявляет. Так что в хорошую погоду приходится гнать вовсю.

– Работы я не боюсь.

– Я вас работой не пугаю. Я только объясняю, почему просил управление не направлять ко мне практикантов. Заниматься с ними некому и некогда.

– Я, товарищ начальник…

– Андрей Несторович.

– Я, Андрей Несторович, постараюсь обузой не быть. Практика преддипломная, так что…

– Так что – тем хуже. Да вы ешьте, вилку не откладывайте. Я и сам когда-то дипломную работу готовил. В этих случаях только и думаешь о своей теме, а на работу экспедиции наплевать.

– Дело в том, что тема моей дипломной работы…

– Вы, простите, молоко предпочитаете или чай?

– Спасибо, ни того, ни другого.

– Воля ваша. Мне, товарищ Гречихин, надо до утра еще один полет сделать. А насчет вашей дипломной работы мы потом побеседуем. Как-нибудь, в нелетную погоду.

Он выпил стакан молока и встал из-за стола.

– Проводишь, Леля, товарища к Прасковье Игнатьевне, скажешь, чтоб выдала спальный мешок. Потом к палатке проводи, к Малюткину… А вы, товарищ Гречихин, все-таки подумайте насчет наземников. Может, вы, по названию судя, считаете, что у нас под облаками летают? Так это, должен вас предупредить, заблуждение. Самолет у нас один, воздушные наблюдения я обычно сам веду. Остальные занимаются обработкой, наземной проверкой. Так что придется и пешочком походить, и молоточком поработать.

У меня, товарищ начальник, направление к вам. Вы, конечно, можете связаться по радио с управлением и добиться моего перевода в другую экспедицию. Но…

– Что уж там, оставайтесь. Будете работать вторым коллектором.

Корсун посмотрел на часы и добавил, обращаясь к летчику:

– Кончай чаевничать, Георгий Вахтангович. Пора…

Раздевшись и забравшись в спальный мешок, Дмитрий вспомнил экспедицию, в которой работал прошлым летом. Это было в верховьях Камы. Жили они там дружно, работали много и в то же время весело, легко. Письма он получал туда по адресу: «Соликамск, до востребования, М.П.Прохорову для Мити». Подобным же путем получали письма и другие участники экспедиции – Михаил Петрович Прохоров чаще всех бывал в городе. И в то же время это как бы подчеркивало, что он – глава большой, дружной семьи. Девушка, работавшая на Соликамской почте и выдававшая ему каждый раз по десятку, а то и по два десятка писем, так и сказала однажды: «Ну и семейство у вас, товарищ Прохоров! Даже завидно…»

«Да, – подумал Дмитрий, – здесь, видимо, совсем другие порядки. Сюда небось не напишешь: «А.Н.Корсуну для Мити».

Дмитрий застегнул спальный мешок до самого подбородка, улегся поудобнее и заснул крепко, как спал всегда – и на взбитой матерью перинке, и на голой, отвоеванной у врага земле, под видавшей виды солдатской шинелью, и на брезентовом гамаке в кубрике краболова, и на жестком, пролежанном тюфячке студенческого общежития.

•

Опасения Дмитрия оказались напрасными: порядки в экспедиции были неплохие, план перевыполнялся, народ подобрался хороший.

В течение первых суток Дмитрию пришлось трижды менять свое представление о Леле.

Вначале, когда Дмитрий застал ее у плиты, он решил, что девушка эта – из местных, что нанята она геологами для ведения хозяйства. Догадка эта подкреплялась еще и тем, что платье на ней было из того же материала, что и на работницах фермы, – наверно, одновременно покупали в местном магазине этот пестренький ситец. Но потом, когда Леля с несомненным знанием дела стала объяснять преимущества ночных полетов для геологосъемки, Дмитрий решил, что она студент-геолог. Утром он узнал, однако, что она с детства живет в этих местах, что одна из девушек, ехавших с ним от станции, – ее родная сестра. Снова подтверждалось как будто первоначальное представление… А днем Дмитрий с удивлением увидел Лелю за одним из столов рабочей комнаты и услышал, что старший геолог Гилинский поручает ей перенести на кальку какие-то данные с карты…

Вечером сосед по палатке, рыжебородый механик Малютин – за огромный рост его называли Малюткиным, – рассказал Дмитрию, что Леля работала в экспедиции и прошлым летом, что этой весной она окончила в городе школу и послала документы в Горный институт. А так как школу она окончила с медалью, да и практический стаж за плечами есть, то может уже считать себя студентом-геологом. Выходило, что первое впечатление полностью совпадало со вторым, хотя вначале они казались прямо противоположными.

Работал Дмитрий под руководством старшего геолога. Геннадий Михайлович Гилинский был ровесником Дмитрия, но институт закончил пять лет назад и уже второй сезон работал старшим геологом. Он носил костюм какого-то вычурного альпинистского покроя. Под стать костюму были и окованные металлическими пластинками, высокие ботинки со шнуровкой на крючках. Каждую субботу он отправлялся на танцы в совхозный клуб. Спутником его обычно был летчик Георгий Вахтангович; все любили летчика и все, кроме начальника, называли его запросто Жорой.

К работе Гилинский не проявлял особого интереса. Однажды он сказал Дмитрию: «Я, когда ехал сюда, думал: Север, авиация, романтика! А какая тут, к черту, романтика? Сидим за столами, как в канцелярии. Разве что подольше и без выходных».

Однако к практиканту Гилинский был внимателен, охотно вводил его в курс дела, хоть и взял при этом несколько покровительственный тон. Что же касается двухсантиметровых подошв на ботинках старшего геолога, то практикант не видел в них ничего предосудительного: для здешних мест это была действительно подходящая обувь. Дмитрий иногда посмеивался над Малютиным, которого так возмущали эти бронированные подошвы, что он готов был приписать им все свои беды – вплоть до неисправностей в моторе полуторки.

Сложнее складывались у Дмитрия отношения с начальником экспедиции. Тот был по-прежнему недоволен, что управление прислало ему практиканта.

Андрей Несторович не знал, почему Дмитрий так настойчиво добивался направления именно в эту экспедицию. Еще в Ленинграде Дмитрий прочел в журнале «Геология» статью Корсуна и отчасти под влиянием этой статьи избрал темой дипломной работы аэровизуальные методы геологосъемки. Возможно, если бы Дмитрий рассказал об этом начальнику, тот изменил бы свое отношение к практиканту. Но начальник не спрашивал о дипломной работе, а Дмитрий после первой, неудачной попытки не хотел больше заговаривать на эту тему сам.

Дмитрий обладал довольно редкой способностью судить о человеке независимо от того, хорошо или плохо относится к нему этот человек. Андрей Несторович понравился Дмитрию. Видно было, с какой страстью работает начальник экспедиции, как умеет увлечь своим делом других.

Однажды Дмитрий сидел в избе, за картой, и через окно слышал беседу между начальником экспедиции и директором совхоза.

– Вы представляете себе? – говорил Андрей Несторович, прохаживаясь перед крыльцом, на котором сидел директор. – Сверху можно, оказывается, увидеть много такого, чего на земле не увидишь. Можно понять то, чего здесь, на земле, не поймешь! Здесь иной раз за деревьями, как говорится, не видно леса. Стоишь перед какой-нибудь горушкой и раздумываешь, что она собой представляет. А с самолета увидишь все ее очертания, весь окружающий рельеф. И сразу поймешь, что горушка эта – типичный кам, дно ледникового озера.

– Дно? – переспросил директор, почесывая бритую голову. – Чего-то я в толк не возьму. Если дно, так оно, по-моему, не горушкой должно быть, а яминой, впадиной какой-нибудь.

Андрей Несторович спохватился, что говорит не с геологом.

– Видите ли, на дне ледниковых озер целыми тысячелетиями скапливались всякие наносы. А когда лед вокруг растаял – берега-то ведь ледяные были! – наносы оказались выше окружающего рельефа, образовали небольшую гору. Такие горы и называются камами. Ясно?

– Проясняется…

– Вот, например, ваша ферма на таком каме стоит… А уж если ты происхождение горушки выяснил, так и структура ее сразу ясной становится. Конечно, выборочная наземная проверка нужна, но – вы представляете себе? – мы за один сезон картируем такую площадь, на которой наземной экспедиции пришлось бы работать годами!

– Ну хорошо, – не унимался директор, привыкший смотреть в корень вещей. – Составили вы, предположим, карту. А дальше?

– А дальше открываются земные тайны. Для разведчика земных недр геологическая карта так же необходима, как для путешественника – географическая. Тут уж от нас никакой металл, никакой минерал не укроется…

Кончилась эта сугубо научная беседа тем, что директор разрешил пользоваться совхозным грузовиком в течение трех суток – все то время, пока полуторка экспедиции будет стоять в ремонте.

Андрей Несторович делал по два четырехчасовых вылета каждую ночь, геологи и картографы производили первичную обработку его записей и заштриховок, переносили его наблюдения на карту, совершали по его указаниям контрольные наземные маршруты. Дмитрий почти все время проводил в таких походах. Если же наступала нелетная погода, начальник, поворчав, что срывается план, сам отправлялся в поход по какому-нибудь маршруту, заинтересовавшему его с воздуха.

С каждым днем Дмитрию все больше нравился Андрей Несторович, и тем более обиден был ему холодок, по-прежнему чувствовавшийся в их отношениях.

Рассматривая как-то карту, над которой работала Леля, Дмитрий обратил внимание на то, что линия узких, вытянутых холмов идет почти параллельно речке Петляйке. Он высказал предположение, что эти холмы могли служить руслом Петляйки, когда она была еще ледниковой рекой. Увлеченная этой догадкой, Леля сразу же прочертила на карте течение Петляйки ледникового периода.

В это время к столу подошел Гилинский. Он заявил, что все это детские выдумки, что зря испорчена карта. Дмитрий настаивал на своем, они поспорили, и Гилинский напомнил, что «второй коллектор должен заниматься коллекциями», хотя сам уже не раз привлекал второго коллектора к работе над картами. Дмитрий вышел.

Забракованную карту Леля положила в кухне на стол, вместо скатерти. Через час вернулся из полета Андрей Несторович. Он сел, устало облокотившись на стол, но, увидев карту, стал внимательно разглядывать ее. Леля с опаской следила за выражением его лица: «Неужели еще одно замечание за испорченную карту?»