Текст книги "Молодежь США. От нигилизма к политике"

Автор книги: Александр Брычков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Логика развития движения, знакомство с действительным положением народа, со слоями, которых не коснулось «изобилие», рост интереса к рабочему классу и рабочему движению настоятельно выдвигали необходимость поисков такой альтернативы, которая давала бы ответы на острейшие кризисные проблемы, стоящие перед американским обществом, была бы достаточно конкретной, чтобы поставить перед «новым левым» определенные цели и способствовать выработке его стратегической линии.

Часть «новых левых» связывает будущее общественное устройство с социализмом. Анализируя лозунг «партисипаторной демократии» и указывая на его расплывчатость, один из руководителей «новых левых», Питер Вайли, писал: «Более точное определение того, чего мы стремимся достичь, – это социализм».

Известно, что признание социализма конечной целью борьбы далеко не всегда равнозначно переходу на последовательные классовые позиции пролетариата. Несомненно это и для подавляющего большинства американских «новых левых», которые склонны связывать социализм лишь с безграничными возможностями для развития личности, демократии и свободы, не в состоянии понять диалектическую взаимосвязь между развитием демократии и диктатурой пролетариата, зачастую критически относятся к существующим моделям социализма, ведут речь о некой абстрактной «современной, демократической» его модели, не имея ни малейшего представления, что в действительности должно скрываться за этими словами.

Однако признание социализма как конечной цели неизбежно толкает их к знакомству с произведениями классиков марксизма-ленинизма, заставляет по-новому взглянуть на свой собственный опыт политической борьбы, пересматривать свои тактические установки. Самой резкой критике в рядах «нового левого» движения подвергается правый оппортунизм. «Социал-демократический подход, – пишет Питер Вайли, – который оказался важным средством рационализации капитализма, не имеет ничего общего с борьбой за социализм».

Ничего общего с последовательной борьбой за социализм не имеют и представители ультралевого направления, выдвигавшие лозунг немедленного захвата власти, что, по их утверждениям, является началом и концом революции. Они не желают считаться с тем фактом, что революция сопряжена с длительной и упорной борьбой. В ходе этой борьбы необходимо использовать все формы, способствующие вызреванию революционной ситуации. Достижению конечной цели, признает ныне определенная часть «новых левых», может способствовать и борьба за реформы, если только они не носят социал-демократической окраски. «Я считаю, – рассуждает тот же П. Вайли, – что вопрос о проведении реформ на местах может быть поставлен так, чтобы прогрессивно продвигаться к социализму, что существуют возможности для серии столкновений в течение длительного периода времени, которые в конце концов создадут обстановку социального кризиса – необходимого условия для революционного захвата власти. Иными словами, мы должны освободиться от романтического намерения свершить революцию немедленно и положить начало процессу борьбы революционной трансформации как нашей ведущей цели».

Поиск путей революционных преобразований способствует также преодолению анархистских взглядов на любое государство как бюрократическое установление. Еще в середине 60-х годов подавляющее большинство «новых левых» решительно отвергало саму идею необходимости регулирования общественных и производственных процессов, поскольку это, по их мнению, несовместимо с понятиями демократии и свободы. По сути дела, в движении даже и не возникал вопрос о будущем общественном устройстве – все было подчинено задаче сокрушения существующего общества.

В 1964 году во время выступлений студентов в Беркли руководитель «Движения за свободу слова» Марио Савио, подчеркивая одиозность государственной машины, призывал «навалиться всем телом на рычаги, колеса и приводы, на всю аппаратуру и заставить ее остановиться… продемонстрировать тем, кто владеет этой машиной, и тем, кто ею управляет, что она вовсе не будет функционировать до тех пор, пока все люди не будут свободны». В тот период не только М. Савио, но и все другие руководители «нового левого» были еще весьма далеки от каких бы то ни было поисков форм общественных преобразований и будущего общественного развития. В 1968 году во время забастовки студентов Колумбийского университета один из ее руководителей, председатель отделения СДО в Нью-Йорке Марк Радд, не свободный от элементов левого экстремизма, отмечая, так же как и М. Савио, что американское общество больно, подчеркивал, что этой болезнью является капитализм. «Вы, – писал он в «Нэшил гардиан», обращаясь к американской буржуазии, – призываете к порядку и уважению властей, мы призываем к справедливости, свободе и социализму». Более того, будущее общественное устройство он рассматривал как «общество, где правительство откликается на нужды всех людей, а не на запросы немногих, чье непомерное богатство обеспечивает им политическую власть». М. Радд подчеркивал далее, что в революционной борьбе за социализм усилия студентов должны быть объединены с усилиями рабочих, которым противостоит тот же самый враг, с борьбой негров за свободу, с борьбой американских мексиканцев за землю, с борьбой вьетнамского народа, с борьбой всех свободолюбивых народов.

На необходимость тесной связи американских молодых радикалов с мировым революционным процессом, на интернационализм революционного движения указывали и другие руководители «новых левых». «Молодежное движение в США, – писал Т. Хейден, – часть международного, захватившего Западную Германию, Италию, Францию и все другие «высокоразвитые страны», связанные с США. Это еще одно подтверждение, что происходящий кризис не что иное, как преддверие гибели мирового капитализма». Переход определенной части американских «новых левых» на интернационалистские позиции свидетельствовал о росте их политической зрелости, о стремлении найти массовую поддержку своей деятельности в лице международного рабочего и национально-освободительного движения.

Общие изменения в политических и идеологических воззрениях «новых левых» затронули и партию «Черная пантера». Некоторые ее руководители призывали развернуть среди членов партии борьбу против узконационалистических воззрений. В частности, Хью Ньютон подчеркивал, что не проповедь ненависти к белому человеку, а проповедь ненависти к угнетателям должна стать одним из основополагающих принципов партии. «Мы не ненавидим белых людей, – писал он, – мы ненавидим угнетателя: если угнетателем оказывается белый, то в этом случае мы ненавидим его».

Подчеркивая националистический характер движения за свободу и равноправие негритянского населения, X. Ньютон настаивал вместе с тем на необходимости проводить четкую разграничительную линию между революционным и реакционным национализмом. Так называемый культурный национализм, с проповедью которого выступал С. Кармайкл, ведет в конечном итоге к политически вредным последствиям. Хотя культурный национализм и является своего рода реакцией на политическое угнетение, он бесперспективен, поскольку представители этого направления отстаивают возврат к старой африканской культуре, надеясь тем самым обрести свободу. «Иными словами, – подчеркивал X. Ньютон, – они рассчитывают, что африканская культура автоматически принесет с собой политическую свободу. Много раз культурные националисты оказывались в одних рядах с реакционными националистами». Ярким подтверждением этого является диктаторский режим в Гаити, где поощрение африканской культуры сочетается с реакционным национализмом.

Такой подход отнюдь не означал, что руководство партии предлагало отказаться от культурного наследия негритянского народа. Напротив, изучение этого наследия оно рассматривало как важный элемент в становлении национального самосознания американских негров, который может придать им дополнительные силы на пути прогресса. Но сама по себе культура не может дать освобождения. Освобождения можно добиться только в результате революции, ставящей своей целью передачу всей полноты власти народу. «Поэтому, – делал вывод X. Ньютон, – чтобы быть революционным националистом, необходимо быть в то же время социалистом».

Ряд руководителей партии пытались рассматривать борьбу за свободу и равноправие американских негров как неотъемлемую часть классовой борьбы. Они предупреждали, что правящие круги, будучи заинтересованными в сохранении всей остроты этнических противоречий, манипулируют расизмом, хотят представить всю борьбу американских негров как расовую борьбу, противостоящую борьбе классовой. «Мы понимаем, – подчеркивалось в газете «Черная пантера», – что классовая борьба является ключом, но мы не должны игнорировать и этнический фактор».

Преодоление национализма, признание первостепенной роли классовой борьбы создавало предпосылки для превращения партии «Черная пантера» в важную составную часть антимонополистической коалиции, для установления связей и сотрудничества с другими революционными и демократическими организациями. О наличии подобной тенденции свидетельствовала созванная партией летом 1969 года в Окленде (штат Калифорния) объединенная конференция, в работе которой приняли участие десятки организаций, в том числе Коммунистическая партия США и СДО. На этой конференции представители партии «Черная пантера» подчеркивали важность научной теории революционной борьбы, заявляли, что их подход к кризисным явлениям американского общества «находится в строгом соответствии с марксистским анализом», всеобщие принципы которого должны быть творчески применены в специфических условиях США.

К сожалению, несмотря на определенные политические и идеологические сдвиги, партия не смогла преодолеть имевшиеся в ее рядах существенные разногласия по вопросу об основных движущих силах революционных преобразований и тактике борьбы.

С одной стороны, руководство партии, анализируя объективные возможности для союза с другими отрядами демократического движения, и в первую очередь с леворадикальным студенчеством, подчеркивало, что наибольшую активность в современной Америке проявляют люди, не являющиеся представителями беднейших слоев. Они «страдают от иной формы угнетения». Это «духовное страдание, столь сильное, что люди, столь же несчастны, как если бы они голодали», – подчеркивалось в газете «Черная пантера». Голод не единственная форма нищеты. Те американцы, которые поняли источник своих духовных страданий, с неизбежностью будут испытывать все усиливающуюся «ненависть к существующей системе, настолько глубокую, что им не останется ничего иного, как разрушить ее».

С другой стороны, признавая классовый характер борьбы за свободу и равноправие негритянского населения, в практической деятельности партия ориентировалась главным образом на беднейшие слои негритянского населения и безработных, которые, по мнению ее руководителей, проявляют наибольший интерес к политической организации. На деле большинство представителей этих слоев интересовали лишь внешние проявления революционности партии. Возмущаясь своим безысходным положением, они искали выход в бесперспективных бунтах.

Исключенные из сферы непосредственного участия в производственных отношениях капитализма современные люмпены лишены возможности направить свой протест против экономических и политических устоев этого общества, выработать подлинно пролетарское революционное сознание, которое могли бы воспринять широкие массы трудящихся в борьбе за свое освобождение. Ориентация на беднейшие слои населения и безработных, стремление отстаивать главным образом их интересы оставляли вне поля зрения партии основные массы негритянского рабочего класса. Такая политика не способствовала достижению единства движения за свободу и равноправие негритянского населения с американским рабочим движением в целом. Люмпенизированный социальный состав партии вел к чрезмерному увлечению экстремистской тактикой, к провозглашению вооруженного восстания единственным методом революционной борьбы. Особенно этим грешила группа, поддерживавшая скрывавшегося в Алжире от преследования американской полиции министра информации партии Элдриджа Кливера, который настоятельно призывал народ «организоваться, взяться за оружие и повести войну за свержение существующей системы». Все другие формы борьбы Э. Кливер считал в лучшем случае тактической уступкой тем пли иным обстоятельствам данной ситуации.

Такого рода разногласия по принципиальным вопросам свидетельствовали о громадном разрыве между признанием борьбы за социализм как альтернативы революционного преобразования общества и практической деятельностью, уровнем практической политики партии «Черная пантера». Они не могли не повести в скором времени к усилению увлечения идеями социалистов-утопистов, к острой фракционной борьбе, к антагонизму между отдельными группировками, к ослаблению единства действий с другими отрядами революционного и демократического движения.

КНУТОМ И ПРЯНИКОМ

В ответ на активизацию массового демократического движения правящие круги США перешли к открытым методам его подавления, арестам, полицейской травле, избиениям, физическому уничтожению руководителей и активных членов прогрессивных организаций.

Пока движение носило стихийный характер, не ставило перед собой более или менее определенных политических целей, его запугивала и подавляла открытая реакция. Но когда в нем появились силы, выступающие за свержение капитализма, за уничтожение частной собственности, за передачу всей власти народу, на подавление движения был брошен весь организованный и вооруженный государственный аппарат насилия. Об этом свидетельствуют многочисленные судебные процессы над руководителями антивоенного и негритянского движения, репрессивные полицейские акции в гетто, убийства в Кенте и Джексоне, стремление к физическому уничтожению партии «Черная пантера». Только за один год, начиная с января 1968 года, было убито 28 членов партии, сотни брошены в тюрьмы. Как отмечалось в заявлении компартии штата Иллинойс, в связи с убийством Фреда Хэмптона «все руководители партии прошлого года либо убиты, либо содержатся в тюрьмах, либо находятся в изгнании».

Но одними репрессиями, грубым лобовым антикоммунизмом подавить современное демократическое движение невозможно. Буржуазная идеология и пропаганда ищут новые формы воздействия на умонастроения студенчества и молодой политизирующейся интеллигенции, которые способствовали бы расколу движения и его полной ликвидации. С ними объективно смыкаются различные троцкистские, маоистские и прочие ультралевацкие группировки, которые своей деятельностью наносят существенный ущерб движению, препятствуют достижению его единства. Все они пытаются воспользоваться политическими просчетами как леворадикального студенческого движения, так и движения за свободу и равноправие негритянского населения, паразитируя на массовом народном подъеме. Основная ставка делается на неоднородность «нового левого», на низкий уровень политического сознания многих его участников, на их смутное представление о классах и классовой борьбе, об истории революционного движения, на традиционный американский индивидуализм, на расовые предрассудки, антикоммунистические наслоения.

Но все большее число представителей «нового левого» отвергало антикоммунизм, на своем опыте убеждаясь, что он является главным средством раскола и разобщения сил демократии и прогресса. И тогда громадное число буржуазных социологов, от открытых антикоммунистов до утонченных либералов, включилось в кампанию борьбы против «нового левого» движения, предлагая свои рецепты по возвращению непокорной, бунтующей молодежи в лоно «закона и порядка», в общество, основанное на ценностях «американского образа жизни».

Буржуазные идеологи, государственные и политические деятели пытаются убедить студентов отказаться от «насильственных действий», уверяют в полном понимании их стремления запять достойное место в современном обществе и вместе с тем стараются вбить клин между руководителями и членами «новых левых» организаций.

В меморандуме о «новом левом» движении, подготовленном одним из комитетов сената США, содержался ряд рекомендаций, выдержанных в подобном тоне. В нем, в частности, указывалось: «Вероятно, лидеры за некоторыми исключениями неисправимы. Но не следует выбрасывать из поля зрения десятки тысяч невинных, идеалистически настроенных молодых людей, которых лидеры «нового левого» держат в настоящее время в тисках. Наоборот, есть все основания надеяться, что подход с пониманием и симпатией поможет этим тысячам честных молодых людей, считающих себя ныне частью «нового левого движения», преодолеть свою враждебность к обществу и посвятить свой талант не бессмысленной задаче ломки и разрушения, а задаче созидания и совершенствования».

Тех же результатов, но не лестью и заигрыванием, а другими способами, стремятся добиться представители другого направления американской буржуазной социологии, уделяющие большое внимание исследованию бунта молодежи. Для многих из них исходным моментом служит концепция о плюралистичности современного мира, об однотипности индустриального общества. В частности, Збигнев Бжезинский и Самюэл П. Хантингтон развивают идею о том, что «идеологические и политические требования должны быть ограничены», что «индустриализация создает изобилие», которое «подрывает политическую дисциплину и идеологическую ортодоксальность». Такое положение, по их мнению, характерно якобы для Советского Союза, где с успехами индустриализации возникло большое число социальных групп, заполнивших ранее существовавший «вакуум» и оказывающих все возрастающее воздействие на политическую систему. «Впредь функция партии, – пишут они, – будет состоять не в том, чтобы навязывать самой системе новые требования, а в выполнении роли посредника, маклера, подобно той, которую играют правительства и политические партии в западных демократиях».

Получается весьма странная и противоречивая картина. С одной стороны, 3. Бжезинский и другие представители «теории конвергенции» стараются создать видимость, что объектом их заботы и размышлений является не попытка сохранения и укрепления капиталистического общества, а будущее всего человечества. С другой стороны, всячески протаскивается идея, что с успехами хозяйственного развития в социалистических странах, и в первую очередь в Советском Союзе, «подрывается политическая дисциплина и идеологическая ортодоксальность», представляемые ими как сущность социалистического общественного устройства. Подобный трюк потребовался авторам для другой подтасовки, сводящейся к тому, что марксистско-ленинская идеология не выдерживает якобы проверки временем. Следовательно, именно от нее следует в первую очередь отказаться. 3. Бжезинский и С. Хантингтон сами вскрывают ложность концепции о плюрализме в идеологии, когда касаются вопроса о носителе марксистско-ленинской идеологии в США, которым является коммунистическая партия. Они прямо заявляют о том, что в 20-е и 30-е годы Компартии США еще можно было дать определенную свободу, поскольку Советский Союз не был тогда «основным соперником Соединенных Штатов», но не в 50-е и 60-е годы, когда соотношение сил между этими странами изменилось.

3. Бжезинский и С. Хантингтон связывают возникновение радикального движения в США с проблемой отчуждения. Однако они не связывают отчуждение с характером процесса труда при капитализме, а рассматривают его исключительно как «следствие быстрых социальных изменений, разрыва традиционных устоев, быстрой индустриализации и урбанизации» и т. п., что, в свою очередь, может привести к отрицанию существующей политической системы. А это, по их словам, было бы равносильно «мечу, занесенному над головой американской демократии», основой для «демагогических нападок на существующую политическую систему». 3. Бжезинский и С. Хантингтон пытаются убедить читателя, что в США нет реальных причин для такого рода настроений, поскольку идеология здесь играет лишь минимальную роль в общественных преобразованиях, которые могут быть осуществлены посредством умеренных реформ, соответствующих уровню индустриального развития. Таким образом, если будущее человечества зависит исключительно от уровня индустриального развития, которое, как якобы свидетельствует опыт США, не связано непосредственно с характером форм собственности и политической надстройкой, революции, делают вывод авторы, далеко не обязательны и даже вредны. 3. Бжезинский «разработал» даже «теорию», суть которой сводится к тому, что большинство революций терпело поражения, поскольку они были направлены не в будущее, а на защиту прошлого, отживших свой век классов и социальных групп. Приводя в подтверждение своих рассуждений луддизм, чартизм как «отблески аграрного общества, вступающего в индустриальную эру», а также анархизм, фашизм, хунвэйбинов, он заявляет, что и «некоторыми из последних выступлений руководили люди, которые во все большей степени лишаются какой-либо существенной роли в технократическом обществе», а потому «их реакция отражает сознательное и, что еще более важно, неосознанное понимание того факта, что сами они становятся исторически устаревшими». Подобные спекуляции потребовались 3. Бжезинскому для обоснования вывода, что протестующие американские студенты отнюдь не революционеры, а, напротив, контрреволюционеры. Подобных взглядов придерживаются и некоторые другие американские социологи.

Не стоит говорить о том, что приводящиеся Бжезинским в подтверждение своей концепции движения далеко не одинаковы по своим идейным истокам, социальной базе и политической направленности. Следует, однако, отметить его попытки выхолостить социально-политическое содержание современного движения протеста в США. Бжезинский делает намек, что во главе движения стоят представители мелкой буржуазии, экономические основы воспроизводства которой в условиях государственно-монополистического капитализма и научно-технической революции быстро ликвидируются. Но он забывает или старается забыть о том, что выходцы из мелкой буржуазии не просто деклассируются. Многие из них вливаются в ряды передового класса, пополняя ту часть трудящихся, которая занята интеллектуальным трудом, но работает по найму, подвергается непосредственной эксплуатации. Таким образом, налицо объективные предпосылки для их перехода на политические позиции рабочего класса. Более того, будучи наиболее образованной частью того, что Маркс называл «совокупным рабочим», непосредственными творцами современной науки и техники, они не стремятся к уничтожению результатов своего труда, а заинтересованы в наиболее эффективном функционировании современной техники, в такой организации производственного процесса, которая вела бы к преодолению отчуждения. А этого можно добиться только посредством ликвидации авторитарно-бюрократического государственного аппарата, частной собственности, посредством участия широчайших масс трудящихся в управлении производственными и общественными процессами.

Не защита старого, отживающего, а усиление борьбы за новое, проистекающее из невиданного обострения и расширения рамок действия противоречия между трудом и капиталом – именно эта тенденция прослеживается в развитии «нового левого» движения в США. В прошлое обращена власть буржуазии, все больше опирающаяся на аппарат насилия.

Проповедь отказа от идеологии, отрицание классовой борьбы, идеологического и политического соревнования двух систем есть не что иное, как проповедь буржуазной идеологий. За всеми рассуждениями о «едином», «индустриальном» или «смешанном» обществе скрывается попытка изолировать трудящихся от влияния марксистско-ленинских идей, отвлечь их от классовой борьбы, извратить существо социализма, по, возможности ослабить притягательную силу социалистических идей, успехов мировой социалистической системы.

Неудивительно, что в Соединенных Штатах эти теории повернуты в специфической интерпретации в сторону молодежи, ибо именно молодежь проявляет в последние годы повышенный интерес к социализму, к марксистско-ленинской теории.

Ряд американских авторов, размышляя о проблемах и заботах ближайшего будущего, тешат себя надеждой, что общественно-политическое развитие США в ближайшие 10–20 лет пойдет по такому пути, когда «США снова будут поглощены традиционными экономическими проблемами», когда традиционный дух потребительства похоронит радикальные настроения современного молодого поколения. К числу таких авторов принадлежит, в частности, Питер Ф. Дракер. Следуя положению известного буржуазного исследователя молодежных проблем Сеймура М. Липсета о том, что «у того, кто не является радикалом в двадцать лет, отсутствует сердце, а у того, кто остается радикалом в сорок, отсутствует разум», П.-Ф. Дракер высказывает предположение о неизбежном по достижении определенного возраста исчезновении у человека его прежнего «мятежного» духа и его полном поглощении «вопросами работы, карьеры, доходов и оплаты счетов от врача». Такой вывод логически следует из посылки П.-Ф. Дракера о том, что, по сути дела, единственной причиной «молодежной революции» в США явился демографический фактор, отмеченный в 1948–1953 годах «бум рождаемости», приведший начиная с середины 60-х годов к преобладанию 17-летних в возрастной структуре страны.

Роль демографического фактора в повышении политической активности молодежи в США, равно как и в ряде других развитых капиталистических стран, несомненна. Но не самого этого фактора как такового, а вызванных им глубоких социальных последствий, связанных в первую очередь с включением огромных масс молодежи в непосредственный процесс производства (в США доля молодежи в возрасте до 24 лет составляет около 25 процентов в общей рабочей силе, а в некоторых основных отраслях промышленности – одну треть). Это создает предпосылки для более раннего классового созревания. Росту неудовлетворенности молодых людей, оказывающихся на рынке рабочей силы, способствует отсутствие защиты со стороны профсоюзов, низкая заработная плата, неспособность капитализма обеспечить им такую профессионально-техническую подготовку, которая соответствовала бы требованиям, предъявляемым к рабочей силе современным уровнем развития научно-технической революции, и могла приносить духовное удовлетворение.

Тем не менее наибольшую политическую активность в 60-е годы в США проявила не рабочая, а студенческая молодежь, а ведущую роль в развитии демократического молодежного движения сыграли не 17-летние. 17-летние, причем преимущественно из состоятельных семей, явились массовой базой движения хиппи, которые не имеют ничего общего с так называемой «молодежной революцией».

Как свидетельствуют многочисленные опросы, проведенные, в частности, институтом Гэллапа, наибольшую политическую активность проявляют студенты, показывающие лучшие результаты в учебе. При этом степень активности выше у студентов старших курсов и аспирантов Не случайно и преобладание в демократическом студенческом движении США выходцев из интеллигенции и средних слоев. И не только потому, что они составляют большинство в университетах и колледжах, а в первую очередь по причине глубоких социальных сдвигов, коснувшихся этих групп населения в результате научно-технической революции.

Студенческий протест отражает тенденцию к превращению основных масс трудящейся интеллигенции в оппозиционную капитализму силу, хотя само нынешнее поколение взрослой американской интеллигенции, связанное капиталистической организацией труда, интересами карьеры, семейными обязанностями, не принимает широкого участия в развернувшемся в США демократическом движении.

Но можно ли на этом основании утверждать, что сегодняшний протестующий студент превращается в 70-е годы в послушного исполнителя воли монополий, озабоченного лишь «решением насущных, чисто потребительских проблем»?

Тот факт, что Америка сталкивается в настоящее время с определенными экономическими и социальными трудностями, только способствует дальнейшему росту антикапиталистического сознания. Даже в благоприятные в целом с точки зрения экономической конъюнктуры 60-е годы в США возникло не только леворадикальное студенческое движение. Не стихли, а, напротив, обострились классовые бои американских трудящихся, число забастовок и принимавших в них участие рабочих выросло с 1965 года по 1970 год почти вдвое. В ходе этих забастовок наряду с требованиями экономического характера трудящиеся все чаще выступают за такие преобразования социального и политического характера, которые гарантировали бы достойный статус рабочего человека. Сочетание экономических и политических требований особенно характерно для движения за свободу и равноправие негритянского населения, которое по своему социальному составу является преимущественно движением рабочего класса. Оно характерно и для ряда ранее существовавших и вновь возникающих профсоюзов работников умственного труда. Достаточно вспомнить боевые стачки американских учителей, состав которых, как отмечает П.-Ф. Дракер, значительно омолодился и перед которыми встает целый ряд серьезных экономических проблем, в частности угроза массовой безработицы. Выступления учителей – один из многочисленных симптомов того, что экономические трудности, с которыми столкнутся нынешние студенты, включившись в процесс производства, не ослабят, а скорее усилят их антикапиталистические настроения. Приобретенный ими в студенческие годы опыт политических выступлений может только помочь найти более эффективные формы и методы борьбы, ведущие к ликвидации источников социально-политического и экономического гнета.

Многие американские буржуазные социологи и психологи справедливо указывают на то, что подавляющее большинство протестующих студентов незнакомо с проблемами «реальной трудовой жизни», но делают из этого поспешный вывод о неразрешимости противоречий между ними и молодыми рабочими не только в настоящее время, но и тогда, когда те и другие станут взрослыми. Динамика развития современного демократического движения в США позволяет предположить прямо противоположное: протест интеллигенции и рабочего класса против монополистического гнета будет сливаться в единый поток.

Леворадикальное студенческое движение возникло как протест против различных форм отчуждения личности в современном капиталистическом обществе, против выхолащивания творческого характера труда интеллигенции, его тотальной регламентации и обезличивания. Не случайно основная борьба американского студенчества, помимо антивоенных лозунгов, разворачивалась вокруг требований демократизации управления всеми сферами общественной жизни, за участие в решении всех вопросов, непосредственно их касающихся. В этом студенты видят гарантию своих социальных и политических прав сегодня и возможность воздействия на характер и цели своего труда завтра.