Текст книги "Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в трех томах. Том 3"

Автор книги: Александр Афанасьев

Соавторы: Юрий Новиков,Лев Бараг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

№420 [261]265
  Записано в Тверской губ.
  AT 218 B* (Небесная избушка: человек попадает в нее, поднявшись по стеблю из горошины на небо. См. прим. к тексту № 18) + 1889 K (= 804 A. Человек спускается с неба на веревке и попадает в болото) + 1900 (Человек выбирается из болота, ухватившись за хвост волка). Первый сюжет разработан подробно.


[Закрыть]

Пустил мужик петуха в подвал; петух там нашел горошинку и стал кур скликать. Мужик услыхал про находку, вынул петуха, а горошинку полил водою. Вот она и начала расти; росла-росла – выросла до́ полу. Мужик пол прорубил, горошинка опять начала расти; росла-росла – доросла до потолка. Мужик потолок прорубил, горошинка опять росла-росла – доросла до крыши. Мужик и крышу разобрал, стала горошинка еще выше расти; росла-росла – доросла до небушка. Вот мужик и говорит жене: «Жена, а жена! Полезу я на небушко, посмотрю, что там деется? Кажись, там и сахару и меду – всего вдоволь!» – «Полезай, коли хочешь».

Мужик и полез на небушко, лез-лез, насилу влез. Входит в хоромы: везде такое загляденье, что он чуть было глаз не проглядел! Середи хором стоит печка, в печке и гусятины, и поросятины, и пирогов – видимо-невидимо! Одно слово сказать – чего только душа хочет, все есть! Сторожит ту печку коза о семи глазах. Мужик догадался, что надобно делать, и стал про себя приговаривать: «Засни, глазок, засни, глазок!»

Один глаз у козы заснул. Мужик стал приговаривать погромче: «Засни, другой, засни, другой!» И другой глаз заснул. Таким побытом все шесть глаз у козы заснули; а седьмого глаза, который был у козы на спине, мужик не приметил и не заговорил. Недолго он думал, полез в печку, напился-наелся, насахарился; вылез оттуда и лег на лавочку отдохнуть. Пришел хозяин, а коза про все ему и рассказала: вишь, она все-то видела седьмым глазком. Хозяин осердился, кликнул своих слуг, и прогнали мужика взашеи.

Побрел он к тому самому месту, где была горошинка: глянул – нет горошинки. Что будешь делать? Начал собирать паутину, что летает летом по воздуху; собрал паутину и свил веревочку; зацепил эту веревочку за край неба и стал спускаться. Спускался-спускался, хвать – веревочка вся, а до земли еще далеко-далеко; он перекрестился – и бух! Летел-летел и упал в болото. Долго ли, коротко ли сидел он в болоте (а сидел он в болоте по самую шею), только вздумалось утке на его голове гнездо свить; свила гнездо и положила яйца. Мужик ухитрился, подкараулил утку и поймал ее за хвост. Утка билась, билась и вытащила-таки мужика из болота. Он взял и утку и яйца, принес домой и рассказал про все жене.

 
Не то чудо из чудес,
Что мужик упал с небес;
А то чудо из чудес,
Как он туда залез!
 

=== №421 [262]262
  Записано в Архангельской губ.
  AT 1920 H (О сюжетном обрамлении данного типа см. в прим. к тексту № 418) + 1887* (Человек переплывает через море на рогоже и перебрасывает оттуда коров) + 1889 K (=804). Тип 1887* учтен в AT только в русском фольклорном материале. Русских вариантов – 13, украинских – 2, белорусских – 1
  Афанасьевым после слов «больших быков» (с. 148) дан вариант: «за слепня – быка».


[Закрыть]

У одного старика было три сына: старший – говорлив, средний – говорлив, а малый – как черт, все молчит. Пошли эти детки лесовать, а огниво дома позабыли. Ходили день до вечера, привелось ужинать, а огня нету. Большой брат был смысловатее: взлез на лесину, увидал – вдалеке огонек горит, и пошел в ту сторону. Приходит к старику: «Здравствуй, добрый человек! Дай огня». – «Нет, брат, скажи небыль, тогда и огня дам; а скажешь быль – из спины ремень выкрою».

Стал ему мужик сказывать; что ни скажет, все быль да быль; повалил его старик наземь, выкроил из спины ремень и отпустил к братьям. Пошел средний добывать огня, дошел до старика: «Здравствуй, добрый человек! Дай огня». – «А скажи, брат, небыль, тогда и огня дам; а скажешь быль – из спины ремень выкрою». И этот мужик что ни скажет, все быль да быль; старик выкроил из его спины ремень и отпустил к братьям. Воротился средний брат и говорит младшему: «Поди ты, брат, тебя звали».

Пошел младший: «Здравствуй, добрый человек! Дай огня». – «Скажи небыль, тогда и огня дам; а коли быль скажешь – из спины ремень выкрою». – «Ладно, старый старичище, только чур: не перебивать, а перебьешь – из твоей спины три ремня вырезать».

И стал сказывать: «Было нас у отца у матери тридцать девять братов, да была у нас кобыла о тридцати восьми пежинах[263]263
  Пежины – пятна (Ред.).


[Закрыть]. Мы на той кобыле ездили, гуляли по чистому полю; всякий на свою пежину садится, а мне, грешному, нет пежинки. Выехали раз братья в чистое поле погулять, а я за ними; ездили день, наехали на пень; кобыла лягнула да хвостом махнула, увидал я на хвосте у ней пежинку, привскочил да и сел. Поехали мы не знаю куда, приехали на базар, спрашиваем: «Люди добрые! Что дешево и что тут дорого?» – «Дешевы за́ морем коровы, дороги мухи; за муху с мушонком дают корову с теленком, за крупных оводов – больших быков». Наловили мы тут мух целых три куля, приехали к морю синему. Как нам переправиться? Сине море широко и глубоко. Братья плакать-горевать, а я не тужу да песни пою; сел на куль, переплыл море и наменял коров да быков три табуна. Взяло меня раздумье: как назад ворочаться? Если корабли наймовать – дорого возьмут; если стадо плавком пускать – половина потонет. Вот я схватил одну корову за хвост, махал-махал, да как пущу – так на другой берег и ткнулась, раз-другой на лету перевернулась. Перемахал я все три табуна; оставался один бык-бурище. Взял и его за хвост, обвил кругом руки крепко-накрепко, собрался с силою, развернулся да как махну – так вместе с быком и перелетел за́ море.

Тут услыхал я, что на небе люди босиком ходят, и задумал там побывать, сапогами промышлять. Товар-то у меня некупленный: перебил коров да быков, захватил с собой кожи и полез на́ небо. Туда-то не хитро влезть; как назад воротиться? В те́ поры я догадлив был: оставалось у меня с десяток кож; я те кожи на ремни порезал, ремни зацепил за сваю, сваю вколотил в облако и пошел спускаться. Еще далеко-далеко до земли, а ремней недостало. Только я не тужу, по сторонам гляжу; поп овес веет, по́лова[264]264
  Полова – мякина, шелуха (Ред.).


[Закрыть] вверх летит. Я скорей полову ловить да веревку вить; вил-вил, мертвую крысу завил. Ни с того ни с сего крыса ожила, принялась за веревку, грызла-грызла, совсем перегрызла. Я упал да в тине застрял. Прибежала супоросая лиса, на моей голове гнездо свила, семерых лисенят принесла. Шел мимо серый волк, лисенят уволок: «За лисою приду, все гнездо разорю!»

Я тем временем вытащил из болота руки, и только пришел серый волк гнездо разорять – я хвать его за хвост. Тю-тю-тю! Волк бежать: раз рванул – меня вытянул, в другой рванул, – хвост оборвал. Я взял хвост распорол, там ящик нашел, в ящике – грамотка, а в грамотке написано, что твой отец моему отцу будет век платить кабалы, напраслины...» – «Что ты, дурак! Когда это было?» – перебил старик. «Эх, старый черт, не вытерпел; подавай из спины три ремня», – сказал мужик; выкроил три ремня, взял огню и воротился к братьям.

№422 [265]265
  Записано в Тверской губ.
  AT 218 B* (Небесная избушка: человек попадает в нее, поднявшись по стеблю из горошины на небо. См. прим. к тексту № 18) + 1889 K (= 804 A. Человек спускается с неба на веревке и попадает в болото) + 1900 (Человек выбирается из болота, ухватившись за хвост волка). Первый сюжет разработан подробно.


[Закрыть]

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик; у него три сына: два умных, третий дурак. Послал их отец землю пахать. Вот они пахали, пахали – до самого вечера, пришлось ночевать в поле; надо на ужин кашу варить, да за огнем куда идтить? Старший брат взлез на дерево, туда-сюда поглазел и увидел: в одной стороне как будто огонь горит; слез наземь и пошел огня добывать.

Идет себе да идет – стоит на пути избушка на курьих ножках, на собачьих пятках, а в избушке сидит седой старик. «Здорово, дедушка!» – «Здорово, соседушка!» – «Дай огоньку». – «Скажи сказочку». – «Не умею». – «Скажи присказку». – «Не смею». – «Коли так, отвечай спиной!» Выдрал у него из спины ремень, посыпал то место золой и пустил без огня домой.

Воротился парень к братьям и сказывает, что не мог найти. «Экой ты гусь! Разве мне пойти», – говорит середний брат. Пошел, и с ним случилось то же самое. «Ну, дурак, ступай теперь ты». Поплелся дурак – стоит избушка на курьих ножках, на собачьих пятках, а в избушке – седой старик. «Здорово, дедушка!» – «Здорово, соседушка!» – «Дай огоньку». – «Скажи сказочку». – «Сказал бы, да ты поперечить будешь». – «Нет, не буду; я люблю, коли мне сказки сказывают». – «Ну так сделаем уговор; кто поперечить станет – у того из спины ремень». – «Ладно!» Вот и начал дурак:

«Было нас, дедушка, три брата, поехали мы траву косить, приезжаем – хвать: нет ни одной косы, дома забыли! Что делать, чем косить? Только мы догадливы были, давай косить дугами; махали-махали, три стога наметали. Стали домой ворочаться: едем мимо лесу и слышим крик-гам великий. Что такое? Медведь со шмелем дерется. Шмель кричит: «Мне пособите!» Медведь кричит: «Мне пособите!» Как тут быть, кому пособить? Если шмелю, так он вырвется да улетит. Пособили медведю; убили шмеля и надавили вощин семь лощин, а меду с сенную копну набрали. Из тех вощин я слепил себе кобылку да три года на ней ездил. Раз как-то поехал я на зеленя; еду, ничего не ведаю, глядь назад – половины лошади нет: на передке сижу, а задок по зеленям бегает. Я ловил его, ловил, насилу поймал; взял да лычком обе половины сшил да еще три года ездил.

В некое время случилось мне ехать возле озера: на том озере утка гнездо свила. Я сейчас вырубил три полена: одно – липовое, другое – лутоховое, а третье – с чего лыки дерут; одним бросил – недошвырнул, другим бросил – перешвырнул, а третьим как раз в утку угодил; утка полетела, а я, дедушка, гнездо потащил, полну лодку яиц навалил: в целый год не съесть! Захотелось мне напиться; влез я в озеро по самую глотку, а почерпнуть воды нечем; вот я снял с головы череп да тем и напился. Оглянулся назад: лошадь моя далеко ушла; побежал за нею, да череп и позабыл. Пока изловил я лошадь, тем временем череп уплыл; прилетела утка, нанесла в нем яичек и вывела деток. Захватил я все гнездо; череп на себя надел, а птиц зажарил да поел.

Еду после того по́ лесу; мужик на дубу горох молотит: гороховина наземь валится, а горох по сучкам садится. Полез я, дедушка, горох собирать, сижу на дереве, собираю, ничего не знаю. А дуб рос-рос, до небес дорос. Взлез я на небеса посмотреть-посудить, что там деется. Только у нашего попа завистные глаза: взял он этот дуб срубил, к себе на двор стащил. Как быть? Спасибо, там коровы дешевы: телушка по мушке, за быка слепня дают. Вот я целый кошель мух наловил да телушек накупил; стал их резать, кожи драть, ремни вязать. Зацепил ремень за край неба и давай вниз спускаться; спускался-спускался: гляжу – ремень-то весь, а до земли далеко: коли прянуть – убьешься! На мое счастье мужик овес веял: я все мякину ловил да веревку вил. Только та веревка оборвалась; я упал, чуть не убился, на тот свет провалился; видел там всех покойников: как мой-то батюшка на твоем дедушке воду возит...» – «Что ты, дурак! Будто и правда?» – перебил старик. Дурак тотчас его повалил, вырезал из спины ремень, взял огню и воротился к братьям: «Вот вам огонь, варите-ка кашу!»

№423 [266]266
  Место записи неизвестно.
  AT 1930 A* (Богатые люди) + 1889 P + 1889 K (= 804) + 1900 (Человек выбирается из болота, ухватившись за хвост волка). Небылицы о богатых людях, относящиеся к типу 1930 A*, учтены в AT в русском материале, но встречаются и в латышском (Арайс-Медне, с. 237). Русских вариантов – 12, белорусских – 4. Ироническое изображение «богатства» бедняков-молодоженов, близкое к текстам небылиц, приведенным Афанасьевым в примечаниях, дано в стихотворении Некрасова «Молодые» (1866). Эпизод угощения пивом (жижей) имеет соответствие в сказке сибирского сказочника Терентьича, пересказанной в статье К. Авдеевой «Воспоминания об Иркутске» (Отечественные записки, 1848, т. LIX, с. 132—135).
  В Примечаниях (кн. IV, 1873, с. 514) Афанасьев привел приговор дружки на свадьбе, напоминающий начало этой сказки: «Пожалуй, сватушко и свахонька, к новобрачному князю хлеба кушать; у нас двор-от под окошком, а изба-то у ворот; у нас-то рогатые скотины – таракан да жужелица, а медные-то посуды – крест да пуговица; а хлеба-то у нас про вас три сусека; в первом сусеке мак, в другом точно так, а в третьем растянись да и ляг. А пива-то у нас про вас наварено три пива: пиво киснет, а другое на крюке виснет, третье пьем – ковшик поднесем да за волосы потрясем, об пол грянем да топком прибавим, да об лавку лбом; только, сват, с этого пива у нас по трое суток с похмелья лежат. (Я. Крживоблоцкий, Костромская губерния, с. 506)».
  После слов «насилу выпили» (с. 150) даны два варианта начала этой сказки:
  «Вариант 1: Жили мы с дедушкой богато: от наготы и босоты ломились шесты. Было у нас медной посуды – крест да пуговица, рогатой скотины – петух да курица; было у нас денег – сто без девяноста, класть было не во что, а купить мешка не на что; было у нас сто ульев да пятьдесят пчел: которая пчела в поле летит – хвостом вертит, а с поля летит – корову тащит. Лошадка была у дедушки иноходь, а не на чем было выехать: с горы-то сам сойди, а в гору пешком побеги; одной рукой погоняй, другой слезы утирай! Ты впрягать, она лягать; ты орать, она играть! На глади хоть не клади, а в грязи хоть сам повези! Сварили мы с дедушкой два пива: одно пожиже, а другое что вода; выпьешь бурак, станешь как дурак, а стакан поднесешь да четвертным поленом оплетешь – так всяк идет да спотыкается.
  Вариант 2: Жили мы богато; было у нас скота рогатого много: десять кошек дойных, два кота езжалых, один кот-виноход. Паханой земли еще больше: печь да полати, да настольные лавки. Посеяли мы на печи-то просо, на полатях семя. Выросло наше просо в косую сажень; мы с дедушкой просо сжали, на печном столбе склали. Кот-виноход увидал мышь да крысу, шмыг за ними, и свалил зерно в корыто. Дедушка просо собирал, бабушка шелуху сдирала. А бабушка была куда резва, на печь три года лезла, да оттуда сорвалась, натрое разодралась; дедушка взял лычко и сшил ее, так она еще десять лет жила. Было у нас пчел много, и что за пчелы! Одна подымает козла, а которая сильна – та свинью да кабана».


[Закрыть]

Жил я с дедушкой, а батька мой тогда еще не родился: по тому са́мому, как начался свет, – было мне семь лет. Жили мы куда богато! Был у нас большой дом из одного кирпичика; глазом не окинешь, а взглянуть не на что; светом обгорожен, небом покрыт. Лошадей было много: шесть кошек езжалых, двенадцать котов стоялых; один жеребец бойкий – кот сибирский был на цепь прикован возле печки к столбу. Земли у нас с дедом было видимо-невидимо: пол да лавки сами засевали, а печь да полати внаймы отдавали. Родилось хлеба много; стали убирать – девать некуда. Дед был умен, а я догадлив; склали скирду на печном столбу; велика скирда – глазом не окинешь, хоть взглянуть не на что! И завелись в ней мыши, стали хлеб точить; жеребец наш бойкий – кот сибирский прыг на столб – мышей не изловил, скирду в лохань уронил. Дед голосом завыл, а я заголосил: «Чем теперь кормиться-то будем?» Только дед был умен, а я догадлив; вытащили хлеб из лохани, пересушили и обмолотили.

Время было к празднику, стали мы солод готовить да пиво варить; как в ложке затерли, в корце развели – вышло пива с целую бочку. Что гостей-то к нам привалило – и в дом и на двор, по улице пройтить нельзя от народу! Дед выставил бочку с пивом, принес большущий ковш и давай всех поить-угощать. Стали к нему гости подходить; а дед был очень прост – всякому по полному ковшу: как кому поднесет, да за волосы потрясет, да четвертным поленом по затылку оплетет, так и с ног долой! Сколько тут пьяных набралось – по двору, по улице как шмели ползают! Перепоили мы с дедом всю деревню, да так перепоили – который и проспится, так опохмелиться не хочет; а пива все-таки осталось немало – целую неделю мы с дедом пили, насилу выпили.

После того смотрю я – дров в дому ни полена, а топить надобно. Была у нас лошадь серая: упряжь чудесная, да запрячь не во что. «Ступай, – говорит мне дедушка, – запрягай лошадь, поезжай в лес за дровами». Я надел кафтанишко худенький, заткнул топор за пояс, сел верхом и поехал в путь. Еду рысью скорою, а топор тяп да ляп, и перерубил мою лошадь пополам. Оглянулся назад – ан на одном передке еду: задок далеко отстал. Я кликать, я звать – прибежал задок. Что долго думать, составил обе половинки, смазал глиною, дал шпоры под бока – и откуда прыть взялась! Приехал в лес, нарубил дров, наклал большущий воз и привязал веревкою за хвост. Как крикну – лошадь сгоряча хватила, по уши в грязь угодила. Я за дедом; тот был умен, а я догадлив; взялись оба за хвост и ну тянуть; тащили-тащили, да шкуру долой и стащили! Дед голосом завыл, я заголосил. Не на чем было ехать; приходим домой и горюем. Только глядь в окно, а лошадь наша стоит у ворот, сама пришла. Дед засмеялся, я захохотал: лошадь-то дома, а шкура в барышах досталась.

У нас на дворе рос высокий дуб; усмотрел я, что на том дубу много птицы водится, и полез добывать дичинки. Я лезу, а дуб все растет да растет, и упер верхушкою в небо. Пришло мне на мысль: дай пощупаю, крепко ли небо? Только рукой за край взялся, дуб подо мной и свалился; повис было на одной руке, да потом ухитрился и взобрался на́ небо. День хожу, и два и три хожу; совсем отощал-исхудал: есть-то нечего! С той худобы завелися вши немалые; а я догадлив был, принялся их ловить, шкурки драть да ремешки кроить; свил веревочку, привязал за край неба и начал спускаться. На беду не хватило веревочки. Пришлось бы мне долго висеть промеж неба и земли, да мужик вышел овес веять: несет ветерком ко мне по́лову, а я-то ловлю да веревку вью. Ни много, ни мало прошло времени, перестал мужик овес веять, а веревки все не хватает. Что тут делать? Была не была, прыгнул наземь и попал в трясину; по самые уши утонул.

Сижу день, и два, и три; волоса ветром разбило. Прилетела утка, свила себе на моей голове гнездышко и снесла яичко. Я хотел было взять яйцо да съесть, уж и руку протянул, да одумался: пусть еще снесет, тогда за один раз наемся. На другой день снесла утка второе яичко; а я себе на уме: подожду еще денек, авось снесет третье. Наутро слышу я – шум шумит: идет волк болотом; подошел к гнезду и поел яйца; поел и хочет назад идти, а я тем временем намотал хвост его на руку и крикнул во все свое горло. Волк с испугу бросился в сторону и вытащил меня из трясины. Воротился я домой; дед засмеялся, я захохотал; тут и батька мой родился.

№424 [267]267
  Записано в Костромской губ.
  В основном AT 1930 A* + 1890 (Ружье стреляет нечаянно и убивает тетерева). Вступительный рассказ о драке невестки с золовками имеет соответствие в скоморошине «Агафонушка» сборника Кирши Данилова, «Древние российские стихотворения» и ее вариантах (они указаны А. М. Астаховой в комментариях к второму тому «Былин Севера», М., Л., 1951, с. 787 и дополнительно в комм. А. П. Евгеньевой и Б. Н. Путилова в кн. Сборник Кирши Данилова. М., 1977, с. 445). В скоморошинах, пародирующих стиль героической былины, повествуется о драке свекра со снохой или о бое женщин. Исследования: Федорова В. П. Небылицы. В кн. Проблемы изучения русского устного народного творчества. М., 1975, вып. I, с. 90—95.
  После слов «киселя-горюна» (с. 152) – «шаньги да блины». К словам «Уродилась у нас гречиха предобрая» (с. 152) дан вариант: «Нынче хлебу не род, а прежде дородно рос: три пуда колос тянул, три фунта зерна. Коли в одно место собирать, надо по семи лошадей под сноп запрягать...»


[Закрыть]

Как у нас на селе заспорил Лука с Петром, сомутилася вода с песком, у невестки с золовками был бой большой; на том на бою кашу-горюху поранили, киселя-горюна во полон полонили, репу с морковью подкопом взяли, капусту под меч приклонили. А я на бой не поспел, на лавочке просидел. В то время жили мы шесть братьев – все Агафоны, батюшка был Тарас, а матушка – не помню, как звалась; да что до названья? Пусть будет Маланья. Я-то родом был меньшой, да разумом большой. Вот поехали люди землю пахать, а мы шесть братьев руками махать. Люди-то думают: мы пашем да на лошадей руками машем, а мы промеж себя управляемся. А батюшка навязал на кнут зерно гречихи, махнул раз-другой и забросил далеко.

Уродилась у нас гречиха предобрая. Люди вышли в поле жать, а мы в бороздах лежать; до обеда пролежали, после обеда проспали, и наставили много хлеба: скирда от скирды, как от Казани до Москвы. Стали молотить – вышла целая горсть гречихи. На другой год батюшка спрашивает: «Сынки мои возлюбленные, где нам нынче гречиху сеять?» Я – брат меньшой, да разумом большой, говорю батюшке: «Посеем на печке, потому что земля та порожняя; все равно круглый год гуляет!» Посеяли на печке, а изба у нас была большая: на первом венце[268]268
  Т. е. на первом ряду бревен.


[Закрыть] порог, на другом потолок, окна и двери буравом наверчены. Хоть сидеть в избе нельзя, да глядеть гожа.

Батюшка был тогда больно заботлив, рано утром вставал – чуть заря занимается, и все на улицу глазел. Мороз-то и заберись к нам в окно да на печку; вся гречиха позябла. Вот шесть братьев стали горевать, как гречиху с печи собирать? А я – родом хоть меньшой, да разумом большой. «Надобно, – говорю, – гречиху скосить, в омет[269]269
  Скирда (Ред.).


[Закрыть] свозить». – «Где же нам омет метать?» – «Как где? На печном столбе: место порожнее». Сметали большой омет.

Была у нас в дому кошка лыса: почуй она, что в гречихе крыса, бросилась ловить и прямо-таки о печной столб лбом пришлась; омет упал да в лохань попал. Шесть братьев горевать, как из лохани омет убирать? На ту пору пришла кобыла сера, омет из лохани съела; стала вон из избы бежать, да в дверях и завязла: таково-то с гречихи у ней брюхо расперло! Задние ноги в избе, а передние на улице. Зачала она скакать, избу по улице таскать; а мы сидим да глядим: что-то будет! Вот как брюхо у кобылы-то опало, я сейчас в гриву ей вцепился, верхом на нее ввалился и поехал в кабак. Выпил винца, разгулялся добрый молодец; попалось мне в глаза у целовальника ружье славное. «Что, – спрашиваю, – заветное аль продажное?» – «Продажное». Ну, хоть полтину и заплатил, да ружье купил.

Поехал в дубовую рощу за дичью; гляжу: сидит тетерев на дубу. Я прицелился, а кремня-то нет! Коли в город за кремнем ехать – будет десять верст; далеко; пожалуй, птица улетит. Думаючи этак сам с собою, задел невзначай полушубком за дубовый сук; кобыла моя рванула с испугу да как треснет меня башкой о дерево – так искры из глаз и посыпались! Одна искра упала на полку, ружье выстрелило и убило тетерева; тетерев вниз упал да на зайца попал; а заяц сгоряча вскочил, да что про меня дичины набил! Тут я обозом в Саратов отправился; торговал-продавал, на пятьсот рублев дичины сбывал. На те деньги я женился, взял себе славную хозяюшку: коли вдоль улицы пройдет, всю подолом заметет; малые ребятишки встречают, поленьями кидают. Не надо покупать ни дров, ни лучины; живу себе без кручины.

№425 [270]270
  Место записи неизвестно.
  AT 1932 (Страна обетованная). Сюжет учтен в AT только в литовском фольклорном материале. Русских вариантов – 22, украинских – 5, белорусских – 3. Польские варианты – см. Krzyżanowski, II, s. 161. Своеобразным является эпизод съедания попа толоконного лба. Небылица типа 1932 генетически связана с сюжетом AT 1930 («Страна чудес»), пародирующим предания о золотом веке. Они известны не только по многочисленным западноевропейским фольклорным, но и по литературным вариантам (Боккаччо. Декамерон, день 8-й, новелла 3; «Удивительные приключения... барона Мюнхгаузена»).
  К словам «блином накрыта» (с. 153) Афанасьев в сноске указал вариант: «Шаньгой, ватрушкою».


[Закрыть]

Уродился я ни мал, ни велик – всего-то с игольное ушко, не то с приворотную надолбу. Пошел я в лес, самое дремучее дерево рубить – крапиву. Раз тяпнул – дерево качается, в другой тяпнул – ничего не слышно, в третий тяпнул – выскочил кусок мне, добру мо́лодцу, в лобок. Тут я, добрый мо́лодец, трои сутки пролежал; никто меня не знал, не видал, только знала-видала меня рогатая скотина – таракан да жужелица. Встал я, добрый мо́лодец, отряхнулся, на все четыре стороны оглянулся, побрел по берегу, по берегу все не нашему. Стоит река – вся из молока, берега из киселя. Вот я, добрый мо́лодец, киселя наелся, молока нахлебался... Пошел я по берегу, по берегу все не нашему; стоит церковь – из пирогов складена, оладьями повершена, блином накрыта. Вступил я на паперть, вижу двери – калачом двери заперты, кишкою бараньей задернуты. Тут я, добрый мо́лодец, догадался, калач переломил да съел, кишку собакам отдал. Вошел я в церковь, в ней все не по-нашему: паникадило-то репяное, свечи морковные, образа пряничные. Выскочил поп толоконный лоб, присел – я его и съел. Пошел я по берегу, по берегу все не нашему: ходит тут бык печеный, в боку нож точеный. Кому надо закусить, изволь резать да кроить.

№426 [271]271
  Записано в Шенкурском уезде Архангельской губ. Борисовым. AT – СУС – 1930 D* (= АА 1931 C*. Подпоясался топором: увидел на утке озеро, корова бабу доит и т. п.). Русских вариантов – 14. Афанасьев опубликовал текст, передающий некоторые фонетические особенности местного говора.


[Закрыть]

Я встал поутру, обувался на босу ногу, топор надевал, трои лыжи под пояс подтыкал, дубинкою подпоясался, кушаком подпирался. Шел я не путем, не дорогой; подле лыков горы драл; увидел на утке озеро, топор в ее шиб[272]272
  Кинул.


[Закрыть] – недошиб, другим шиб – перешиб, третьим шиб – попало, да мимо; утка-то скулубалась[273]273
  Всколебалось.


[Закрыть], озеро-то улетело. И пошел я в чисто поле, увидел: под дубом корова бабу доит. Я говорю: «Тетенька, маменька, дай мне-ка полтора молока пресного ста́вца[274]274
  Навыворот, вместо: полтора ставца (т. е. кувшина) пресного молока.


[Закрыть]». Она меня послала в незнамую деревню, в небывалую избу. Я пошел и пришел: квашня бабу месит. Я говорю: «Тетенька, маменька, дай мне-ка теста». Она выхватила из мутовки квашню: хлысь по зубам. Я бежать. Вышел на улку; тут лайка собачит[275]275
  Вместо: собака лает.


[Закрыть] на меня; мне-ка чем оборониться? Я увидел: на санях дорога, выхватил из оглобель сани, хлысь лайке по зубам и пошел домой да с горя спать повалился.

№427 [276]276
  Место записи неизвестно.
  AT 1920 C (Барин награждает за ложь. Рассказ, обрамляющий ряд сюжетов небылиц) + 1882 A (Человек сам вырубает себя из дупла; идет домой за топором и проч.) + 1886 (Человек пьет из собственного черепа. См. прим. к тексту № 422) + 1889 K (= 804. Человек влезает на канате, свитом из пыли-копоти). Сюжетный тип 1920 C учтен в AT в целом ряде вариантов на европейских языках и в записях на турецком языке. Русских вариантов – 22, украинских – 7, белорусских – 6 (ср. Тат. творч., III, № 77). Сюжет типа 1882 A учтен в AT в венгерском и русском фольклорном материале; встречается также в польском (Krzyżanowski, II, с. 155) и латышском (Арайс-Медне, с. 235). Русских вариантов – 13, украинских – 15, белорусских – 6. Слова «...зашел я по конец моря, взял да зажег...» отчасти напоминает небылицы типа 1930 C* – «Чудо чудное».
  К словам «пришел я к морю» (с. 154) Афанасьевым указан вариант: «к озеру».
  После слов «по белу свету разгуливать» (с. 154) указан вариант: «Кинул топором раз – недокинул, в другой – перекинул. Топор-то плавает, топорище тонет. Зажег я озеро с конца; оно трещит да горит; как вода совсем выгорела – яйца испеклись. Я был смел – те яйца съел».
  После слов «у моей лошаденки брюхо прорвали» (с. 155) указан вариант: «Взялся за топор дрова рубить, глядь – бежит семеро волков: шесть куцых, седьмой без хвоста. Я думал: то серые волки, ан бирюки! Прибежали да мою кобылу разорвали».


[Закрыть]

Бывали-живали старик да старушка. У старика, у старушки был сын Иван. Жили они ни много, ни мало; старик помер, а сын вырос. Старуха напряла два мотка. В то самое времечко занадобилось Ивану ехать на ярмарку; стал проситься у матери: «Я поеду, мати, на ярмарку; стану торговать, из карманов воровать; наторгую много денег и буду богат!» – «Что ты, дитятко! – говорит ему мать. – Этак ведь неладно». – «Небось, ладно будет!» Взял он у старухи мотки прядены, приехал на ярмарку и начал торговать; продал на десять рублев да украл девяносто – стало всех денег сто рублев. Накупил себе пряников да меду, сел на воз и поехал домой. Едет – не едет, всё пряники в мед макает да в рот пихает. Попался ему на дороге барин: скачет на лихой четверне. Увидал барин Ивана, остановился и говорит ему: «Что ты, мужичок, больно роскошно кушаешь? Кажись бы, пряники можно и так есть; а ты еще в мед макаешь!» – «Как же мне роскошно не есть! – отвечает Иван барину. – Ездил я в торг торговать, выторговал десять да украл девяносто рублев; а с тебя хоть бы двести взять». – «А ну, ухитрись!» – «Давай-ка, барин, уговор положим: коли ты мне молвишь: «врешь!» – с тебя двести рублев; а коли удержишься – делай со мной, что сам знаешь». – «Ладно!» – говорит барин.

Вот ударили они по рукам, и начал Иван сказку сказывать: «Был я у отца с матерью малешенек; пошел я как-то в лес; увидал в лесу дерево, а в дереве дупло, а в дупле-то жареные перепелята гнездо свили. Сунул я в дупло руку – не лезет, сунул ногу – не лезет; я согнулся да прыг – и вскочил туда весь. Наелся-накушался, захотел вылезть; не тут-то было! Больно толст от еды сделался, а дыра мала. Я, добрый мо́лодец, догадался, сбегал домой за топором, прорубил дыру и вылез. Вздумалось тогда мне напиться; пришел я к морю, снял череп, зачерпнул воды и напился. Все бы ладно, да уронил череп в воду. Глядь – а он серед моря плавает, утки-гуси в нем гнезда поделали да яиц нанесли. Что делать? Раз топором кинул – недокинул, в другой кинул – перекинул, а в третий совсем не попал. Вот так-то я всех гусей-уток побил; яйца сами улетели. Опосля́ того зашел я по конец моря, взял да зажег; как все море выгорело – я достал свой череп и пошел по белу свету разгуливать».

«Бай, бай[277]277
  Говори, сказывай.


[Закрыть], мужичок! – говорит барин. – Все это правда истинная!» – «Поехал я в лес за дровами. Пока там-сям бродил да дрова рубил, серые волки набежали, у моей лошаденки брюхо прорвали. Только я догадлив был: вырубил березовый прут да бегом к лошади; кишки все собрал, в брюхо поклал и зашил березовым прутом. Наложил целый воз дров и стал в путь собираться, трогаю лошадь, она ни с места! Что за диво? Смотрю, а березовый-то прут вырос высоко-высоко, так за облако и задевает верхушкою. Вот я полез на небо; все там выглядел, все там высмотрел. Пора и назад спускаться; на мою беду лошаденка с места дернула и свалила вербу. Как быть, чем горю пособить? Набрал я пыли-копоти, свил канат, привязал его за облако и давай спускаться вниз. Спускался-спускался, пока канату недостало. Что же я вздумал: сверху-то отрежу, да на низ наставлю; отрежу да наставлю, отрежу да наставлю, а сам все вниз спускаюсь. До того дошло, что резать-то нечего, а до земли еще далеко! Вот поднялся сильный ветер; уж меня качало-качало, во все стороны бросало! Канат оборвался, и упал я в самую преисподнюю. Насилу оттуда выбрался! Да, был я, барин, в аду; видел, как на твоем отце навоз возят...» – «Что ты, дурак, врешь!» А Ивану того только и надобно; взял с барина по уговору двести рублев и поехал домой. Мать ему обрадовалась; тотчас назвала гостей, сродников, и подняли они пир великий; на том пиру и я был, мед-вино пил, по усу текло, во рту сухо было. Дали мне колпак, стали в шею толкать; дали мне шлык, а я под ворота шмыг! Сказке конец, а мне меду корец.