Текст книги "Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в трех томах. Том 3"

Автор книги: Александр Афанасьев

Соавторы: Юрий Новиков,Лев Бараг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Ворожея

№379 [142]142
  Записано в Тамбовской губ., близ села Кадома.
  AT 1641 (Знахарь). Сюжет распространен во всех частях света. Наибольшее количество текстов учтено в AT в европейском материале. Русских вариантов – 49, украинских – 18, белорусских – 11. Вариант сборника Афанасьева является одним из наиболее полно разработанных в восточнославянском фольклоре. Истоки сюжета связаны с памятниками древней индийской литературы «Гунадхия» (I—II вв. н. э.), «Катхасаритсагара». Подобная сказка есть в древнем монгольском сборнике VII—VIII вв. «Шиди-хюр» («Волшебный мертвец», сказка «Знахарь со свиной головой»). Старейшая европейская литературная обработка – в сборнике новелл Серкамби (ок. 1400 г.). В XVI в. сюжет был пересказан Бебелем в книге «Фацеций» (сказка «Об одном угольщике») и Страпаролой в книге «Приятные ночи» (ночь XIII, сказка 6). Первая литературная обработка русской народной сказки – Спутник, II, № 233. Мастерским литературным пересказом сюжета является сказка А. М. Ремизова «Догадливая» из его сборника «Докука и балагурье» (СПб., 1914). Исследования: Миллер Вс. Ф. Восточные и западные родичи одной русской сказки. – Труды этногр. отд. Общ-ва любителей естествознания, Антропологии и Этнографии. М., 1877, кн. IV, с. 174—190; Гордлевский В. Обзор турецких сказок по сборнику Куноша. – Юбилейный сборник в честь В. Ф. Миллера. М., 1900, с 187—219 (Сказка № 94, с. 216—217); Крымский А. По поводу сюжета сказки № 94, послужившей темою первого ученого труда В. Ф. Миллера. – Там же, с. 219—224; Polivka J. Lidové povidky slovanské. I. Praha, 1929, s. 23—86.


[Закрыть]

В одном селе жила-была старуха старая, а у ней был сын не велик и не мал, такой, что еще в поле не сможет хорошо работа́ть. Вот они дожили до того, что им пришлось – и перекусить нечего; вот тут-то задумалась больно старуха, думала себе, гадая крепку думушку, как им быть и на белу свету жить, да чтобы и хлебушка был.

Думала-думала и вздумала думу, да и гуторит своему мальчуге: «Сынок, поди хоть ты, уведи у кого лошадушек и привяжи их в таком-то кусте да сена дай, а потом отвяжи опять, и отведи в этакую-то лощину, и там поколь[143]143
  Поколь, покель – пока.


[Закрыть] пусти их». Малый ее был, нечего сказать, больно проворен; как услыхал, что матушка ему приказывает, вот он пошел да и свел где-то лошадушек, и сделал все так, как матушка ему гуторила.

Про старуху же преж сего была молва, что она таки кое-что знает и по просьбе кой-когда бывала ворожа.

Как хватились хозяева своих лошадушек, давай искать, и долго бились они сердечные, да нигде не нашли. Вот и гуторят: «Что делать? Надоть

найти знахаря, чтобы поворожить, хошь[144]144
  Хотя.


[Закрыть] бы и заплатить ему не больно так много, чтобы найти их». Вот и вспомнили про старуху, да и говорят: «Сем-ка[145]145
  Союз предположительный.


[Закрыть] пойдем к ней, попросим поворожить; авось она и скажет нам об них что-нибудь». Как сказано, так и сделано. Вот и пришли к старухе да и бают: «Бабушка-кормилица! Мы слыхали от добрых людей, что ты кой-чем маракуешь, умеешь гадать по картам и по ним смекаешь, как по-писаному: поворожи-ка и нам, родимая! У нас пропали лошадушки». Вот бабушка и кажет им: «Ох, батюшки мои светы, да у меня и мочушки-то[146]146
  Уменьшительное от слова: мочь (сила).


[Закрыть] нет! Удушье, родимые мои, меня замучило». А они ей кажут: «Эка, бабушка, потрудись, желанная ты наша! Это не дарма́[147]147
  Даром.


[Закрыть], а мы тебе за работу заплатим».

Вот она, переминаясь и покашливая, расклала карты, посмотрела на них долго и кажет им (хошь ничего не знала, да делать нечего; голод не свой брат, уму-разуму научит): «Эка притча[148]148
  Притча – непредвиденный, несчастный случай.


[Закрыть]. Подумаю. Глядь-ка сюда, мои батюшки! Вот, кажись, ваши лошадушки стоят в этаком-то месте, в кусте привязаны». Вот хозяева обрадовались, дали старухе за работу и пошли себе искать своих животинушек[149]149
  Живот, животина – лошадь.


[Закрыть]. Пришли в сказанному кусту, а там уж их лошадей-то и нет, хошь и было заметно то место, где были привязаны лошади, потому что отрезан гуж от узды и висит на кусте, да и сена навалено, чай, немало. Вот они пришли, посмотрели, а их и след простыл; взгоревались бедняги и не знают, что и делать; подумали меж собой и опять отправились к старухе: коли раз узнала, то и теперь скажет.

Вот пришли опять к старухе, а она лежит на печи да уж так-то кряхтит да охает, что и невесть какая болесть на ее приключилась. Они стали ее униженно просить еще им поворожить. Она было опять по-прежнему стала отнекиваться, говоря: «Мочи нет, и старость-то осилила!» – а все для того, чтобы больше дали ей за труды-то. Они обещали, коли найдутся, ничего не жалеть для ней, и теперича дать покель поболе. Вот старуха слезла с печи, покрёхтывая и кашляя, раскинула опять карты, призадумалась, посмотрела на них и гуторит: «Ступайте, ищите их в этакой-то лощине, они там, кажись, ходят, точнехонько ваши!» Хозяева дали ей с радости за работу оченно довольно и пошли от ней опять искать. Вот пришли они в лощину, глядь – а там их лошади ходят целехоньки; они взяли их и повели домой.

Вот и пошла про старуху великая слава, что, мол, такая-то ворожея умеет ворожить во́ как: что ни скажет – быть делу так. Эта слава распространилась далеко, и дошел этот слух до одного боярина, у которого пропал целый сундук денег неизвестно куды. Вот как он услыхал, да и послал за бабушкой-ворожейкой свою карету, чтоб ее к нему привезли непременно, будь она хошь как больна; а послал двух своих людей – Самона да Андрюху (они-то и сдули эти деньги у барина). Вот они приехали

к бабке и почти силом[150]150
  Насильно.


[Закрыть] ее посадили в карету и повезли к барину. Дорогой бабушка начала тосковать, охать и вздыхать, и гуторит про себя: «Охо-хо-хо! Кабы не мамон[151]151
  Деньги.


[Закрыть] да не брюхо, где бы этому делу сбыться, чтобы мне ворожейкой быть и ехать в карете к боярину для того, чтобы он меня запрятал туда, куда ворон и костей моих не занес. Ох, плохо дело!»

Самон это подслухал, да и кажет: «Чуешь[152]152
  Слышишь.


[Закрыть], Андрюха! Старуха о сю пору что-то про нас бормочет. Кажись, плохо дело будет!» Андрюха ему гуторит: «Что ты так сробел, может это так тебе со страстей почудилось». А Самон ему бает: «Послухай-ка сам, вот она опять что-то гуторит». А старуху самоё берет страх и горе: вот она, посидя немного, опять свое твердит: «Охо-хо-хо! Коли б не мамон да не брюхо, где бы этакой оказии сбыться!» Вот ребята давай прислухивать, что старуха бормочет: а она, посидя немного, опять за свое примется: «Мамон да брюхо» – и бесперечь со страстей[153]153
  Со страху.


[Закрыть] все свое несет. Как ребята это услыхали, и оторопь сильно взяла: что делать? да и загуторили промеж себя, что надоть бабушку упросить как можно, чтобы она не болтнула этого боярину, а то старая все твердит: «Кабы не Самон да не Андрюха, где бы этакой оказии сбыться?» Они, окаянные, со страстей-то не разобрали, что старуха гуторит о мамоне да о брюхе, а не Самоне да Андрюхе.

Как меж собой у них сказано, так было и сделано. Вот они и начали просить старуху: «Бабушка, желанная ты наша, кормилица, не погуби нас, а заставь вечно за тя бога молить. Ну что тебе будет прибыли погубить нас и оговорить перед боярином? Лучше не сказывай на нас, а так как-нибудь; а мы-то уж тебе за это что хошь заплатим». А бабушка не дура, себе на уме, чует эти слова, схаменулась[154]154
  Схаменуться – опомниться, спохватиться.


[Закрыть], и страсть с нее вся соскочила – как рукой сняло, да и спрашивает их: «Где же вы, детушки, все это дели?» Они гуторят уж с плачем: «Что, родимая, чай нас сам окаянный[155]155
  Нечистый дух.


[Закрыть] соблазнил, что грех такой сделали». Бабушка опять спрашивает: «Да где же они?» Вот они и гуторят: «Да куда ж их окромя было спрятать-то, как не на мельницу под гать[156]156
  Плотина.


[Закрыть], покуля пройдет такая непогодь».

Вот они, сгуторившись дорогою как надоть, и приехали в дом к боярину. Боярин как увидал, что привезли старуху, сделался и невесть как рад, взял ее под руки к себе в хоромы[157]157
  В комнаты.


[Закрыть], начал потчевать всякими этакими питьями и яствами, чего ее душеньке угодно, и, напотчевавши ее досыта, давай просить ее, чтоб она ему про деньги поворожила. А бабушка себе на уме свое несет, что мочи-то нет и насилу ходит; а боярин и кажет: «Экая ты, бабушка! Ты будь у меня как в своем дому, хошь – сядь, а хошь – ляжь, если уж тебе невмоготу сидеть-то, да только поворожи, об чем я тя прошу, и если узнаешь, кто взял мои деньги, да еще я найду свою пропажу, то не только угощу, а еще и награжу тя чем душеньке твоей угодно, как следует, без всякой обиды».

Вот старуха, переминаясь, как бы ее и в самом деле лихая болесть изнимает, взяла карты, разложила как следует и долго на них смотрела, все пришептывая что-то губами. Посмотревши, и гуторит: «Пропажа твоя на мельнице под гатью лежит». Боярин как только услыхал это, что сказала старуха, сейчас и послал Самона да Андрюху, чтобы это все отыскать и к нему принесть: он не знал, что это всё они сами спроворили. Вот те нашли, отыскали и принесли к боярину; а боярин-то, глядя на свои деньги, так обрадовался, что и считать их не стал, а дал старухе сейчас сто рублей и еще кое-чего оченно довольно, да еще и напредки[158]158
  Наперед.


[Закрыть] обещался ее не оставлять за такую услугу; потом, угостя ее хорошенько, отослал опять в карете домой, наградя еще на дорогу кое-чем по домашнему. Доро́гой Самон и Андрюха благодарили старуху, что она хошь знала про их дела, да боярину не сказала, и дали ей еще денег.

С этих пор наша старуха еще боле прославилась и стала жить себе – не тужить, и не только что хлебушка стало у нее вволю, но и всякого прочего, и всего невпроед, да и скотинушки развели оченно довольно; и стали с своим сынком себе жить да поживать и добра наживать, да бражку и медок попивать. И я там был, мед-вино пил, только в рот не попало, а по усам текло.

№380 [159]159
  Место записи неизвестно.
  AT 1641 (Знахарь).
  Вместо имен воров «Брюхо» и «Ребро» (с. 95) в сноске Афанасьев указал имена «Пузо» и «Слива» – из другого варианта сказки.


[Закрыть]

В некотором царстве был-жил барин; у того барина были лакей да кучер; лакей прозывался Брюхо, а кучер Ребро. В одно время украли они из барского сундука жемчуг. Барин хватился – нет жемчугу! Позвал своих людей. «Признавайтесь, – говорит, – вы украли?» – «Никак нет! Знать не знаем, ведать не ведаем». – «Ну, смотрите! Сейчас же призову бабку-ворожейку, да коли она узнает да на вас покажет, тогда худо будет!» Послал барин за старухою; привезли ее. «Здравствуй, бабушка! Поворожи мне, голубушка, у меня дорого́й жемчуг пропал». – «Хорошо, барин, поворожу; только прикажи наперед баню истопить, с дороги обмыться надо». Истопили баню, стала старуха париться, а сама приговаривает: «Ну, достанется ж теперь и брюху и ребру». А лакей да кучер слушают под окном, что она станет говорить. «Ах, брат, – говорит кучер, – ведь узнала, проклятая! Что теперь делать?» Только старуха из бани, а они к ней: «Бабушка, родимая, не говори барину». – «А где жемчуг? Цел ли?» – «Цел, бабушка!» – «Ну, возьмите закатайте каждую жемчужинку в хлеб и дайте серому гусю; пусть поклюет!»

Сказано – сделано. Пришла старуха к барину. «Что, бабушка, узнала?» – «Узнала, родной!» – «Кто ж виноват?» – «Да серый гусь, что на дворе ходит; вишь, у вас в горницах окна-то отворены, он влетел в окно, да жемчуг и поклевал». Барин приказал поймать гуся и зарезать. Зарезали серого гуся и нашли в зобу жемчуг. Стал барин благодарить ворожейку и оставляет у себя обедать; а к обеду велел изготовить на жареное ворону. «Посмотрю, – думает, – узнает ли старуха?» Вот сели обедать; несут жареную ворону на стол, а баба смотрит по сторонам да говорит о себе: «Вот залетела ворона в высоки хоромы!» – «Экая хитрая! Все знает». После обеда приказал барин заложить коляску да отвезть старуху домой, а в коляску наклал потихоньку яиц: «Посмотрю, узнает ли теперь?» Вот стала она садиться в коляску и говорит сама себе: «Ну, бабушка, садись на старые яички!» Удивился барин, что старуха все знает, все ведает, наградил ее деньгами и отпустил с богом.

Знахарь

№381 [160]160
  Место записи неизвестно.
  AT 1641 (Знахарь). Знахарь по имени Жучок, восклицающий «Что, попался, Жучок...» и тем самым случайно угадывающий, что у царя в руке зажат жучок – традиционный персонаж восточнославянских сказок. Эпизод с жучком имеет соответствие в западных вариантах сюжетного типа 1641, так же, как и другой традиционный для восточнославянских сказок эпизод случайного угадывания, кто украл жемчуг: «Слава богу все три есть!» (ср., например, аналогичный эпизод в упомянутой сказке из сборника Бебеля – см. прим. к предыдущему тексту).


[Закрыть]

Жил бедный да продувной мужичок, по прозванью Жучок; украл у бабы холстину и спрятал в омете соломы, а сам расхвастался, что ворожить мастер. Пришла к нему баба и просит погадать. Мужик спрашивает: «А что за работу дашь?» – «Пуд муки да фунт масла». – «Ладно!» Стал гадать; погадал-погадал и сказал ей, где холст спрятан. Дня через два, через три пропал у барина жеребец; он же, плут, его и увел да привязал в лесу к дереву. Посылает барин за этим мужиком; стал мужик гадать и говорит: «Ступайте скорей, жеребец в лесу, к дереву привязан». Привели жеребца из лесу; дал барин знахарю сто рублев, и пошла об нем слава по всему царству.

Вот на беду пропало у царя его венчальное кольцо; искать-искать – нет нигде! Послал царь за знахарем, чтобы как можно скорей во дворец его привезли. Взяли его, посадили в повозку и привезли к царю. «Вот когда попал-то, – думает мужик, – как мне узнать, где девалось кольцо? Ну как царь опалится да туда зашлет, куда Макар и телят не гонял!» – «Здравствуй, мужичок, – говорит царь, – поворожи-ка мне; отгадаешь – деньгами награжу, а коли нет – то мой меч, твоя голова с плеч!» Тотчас приказал отвести знахарю особую комнату: «Пускай-де целую ночь ворожит, чтоб к утру ответ был готов».

Знахарь сидит в той комнате да думает: «Какой ответ дам я царю? Лучше дождусь глухой полночи да убегу куда глаза глядят; вот как пропоют третьи петухи, сейчас и задам тягу!» А кольцо-то царское стащили три дворовых человека: лакей, кучер да повар. «Что, братцы, – говорят они меж собой, – как этот ворожейка да узнает нас? Ведь тогда нам смерть неминучая... Давайте-ка подслушивать у дверей: коли он ничего – и мы молчок; а коли узнает нас, так уж делать нечего – станем просить его, чтоб царю-то не доказывал».

Пошел лакей подслушивать; вдруг петухи запели, мужик и промолвил: «Слава тебе господи! Один уже есть, остается двух ждать». У лакея душа

в пятки ушла; прибежал он к своим товарищам: «Ах, братцы, ведь меня узнал; только я к двери, а он кричит: один уже есть, остается двух ждать!» – «Постой, я пойду!» – сказал кучер; пошел подслушивать. Запели вторые петухи, а мужик: «Слава тебе господи, и два есть, остается одного ждать». – «Эх, братцы, и меня узнал». Повар говорит: «Ну, если и меня узнает, так пойдем прямо к нему, бросимся в ноги и станем упрашивать». Пошел подслушивать повар; третьи петухи запели, мужик перекрестился: «Слава богу, все три есть!» – да поскорей в двери – бежать хочет; а воры к нему навстречу, пали в ноги и просят и молят: «Не погуби, не сказывай царю; вот тебе кольцо!» – «Ну, так и быть, прощаю вас!»

Взял мужик кольцо, поднял половицу и бросил его под пол. Наутро царь спрашивает: «Что, мужичок, как твои дела?» – «Выворожил; кольцо твое укатилось под эту половицу». Подняли половицу и достали кольцо; царь щедро наградил знахаря деньгами и велел накормить-напоить его до отвала, а сам пошел в сад гулять. Идет по дорожке, увидал жука, поднял его и воротился к знахарю: «Ну, коли ты знахарь, так узнай, что у меня в руке?» Мужик испугался и говорит сам себе: «Что, попался, Жучок, царю в руки!» – «Так, так, твоя правда!» – сказал царь, еще больше его наградил и с честью домой отпустил.

Слепцы

№382 [161]161
  Место записи неизвестно.
  AT 1577* (Слепой и нищий). В AT учтены только эстонские, словенский и турецкий варианты. Русских вариантов – 1, украинских – 2. Заключительный эпизод близок к сюжетному типу AT 1577 (Человек ссорит двух слепцов), отмеченному только в русском материале.
  После слов «следом за ним пошел и мужик» (с. 98) Афанасьевым дан вариант начала сказки: «В некотором царстве жил-был старик со старухою в большой бедности; работать-то не в силах, а что было – то прожили. Одна коровенка осталась. Говорит старику старуха: «Веди на базар корову да продай; станем жить на эти последние деньги. А как проживем, тогда делать нечего – наденем на плечи котомки и пойдем побираться по́ миру». Старик зацепил корову за рога веревкою, пошел в город и продал за десять целковых. Идет домой, а навстречу ему двое слепых. «Здравствуйте, божие люди!» – «Здравствуй, добрый человек! Откуда идешь?» – «Да, вот водил в город последнюю корову продавать». – «А за много продал?» – «За десять целковых». Слепые недолго думали, схватили его за руки и вытащили кошель с деньгами да припрятали к себе в лохмотья. «Смилуйтесь, братцы! – просит их старик. – Я сам человек бедный, самому скоро идти по миру!» – «Пошел ты к черту! Что ты на слепцов накинулся!» Идут они дорогою; а старик за ними, горько плачет, боится с пустыми руками показаться старухе...»
  После слов «тащит оттудова бочонок» (с. 98) указан вариант: «Полез в подполье и вытащил оттуда кувшин – полнёхонек серебра; поставил на стол и высыпал в него из мошны собранные деньги. Мужик глядел-глядел, напустил на себя смелость и сграбастил кувшин в свои лапы».
  После слов «и побежал домой без оглядки» (с. 99) указан вариант: «Не нащупал слепой кувшин и стал звать соседа (такой же слепой нищий был): «Кум, а кум! Поди поскорей!» Кум пришел с большой дубиною, расспросил как следует и говорит: «Охота в кувшине деньги держать! Вот у меня так не пропадут: всегда со мной, вся дубинка целиком набита!» Сел кум на лавку, а дубинку возле себя поставил; мужик и ее схватил да давай бог ноги!»


[Закрыть]

В Москве белокаменной жил один парень в работниках; задумал на лето в деревню идти и стал просить у хозяина расчета. Только не много пришлось ему получать денег, всего-навсего один полтинник. Взял он этот полтинник и пошел за Калужскую заставу; смотрит – сидит на валу слепой нищий и просит Христовым именем подаяния. Мужик подумал-подумал и сжалился; подал ему полтинник и сказывает: «Это, старичок, полтинник; прими из него Христа ради семитку, а сорок восемь копеек дай мне сдачи». Слепой положил полтинник в свою мошну и снова затянул: «Православные христиане, подайте Христа ради слепому-невидущему!» – «Что ж ты, старик? Подавай мне сдачу». А он будто не слышит: «Ничего, родимый! Еще солнышко высоко, успею до двора помаленьку добрести». – «Оглох, что ли? Мне самому идти добрых сорок верст, деньги в дороге-то надобны!» Взяло мужика горе пуще острого ножа: «Эй, – говорит, – старый черт! Подавай сдачу; не то я с тобой разделаюсь по-своему!» И начал его поворачивать на все стороны. Слепой во всю глотку закричал: «Батюшки, грабят! Караул, караул!»

Побоялся мужик беды нажить, бросил слепого; лучше, думает про себя, от греха уйти, а то не ровён час – прибегут караульные, да еще в город поведут! Отошел шагов с десяток али больше, остановился на дороге и все глядит на нищего: жалко, вишь, своих трудовых денег! А тот слепой на двух костылях ходил, и оба костыля при нем лежали: один с правого боку, другой с левого. Разгорелось у мужика сердце, рад всякое зло ему сделать: «Постой же, хоть костыль унесу да посмотрю, как-то ты домой поплетешься!» Вот подобрался потихонечку и утащил костыль; а слепой посидел немного времени, вылупил свои бельмы на солнце и говорит: «Ну, солнышко не больно высоко; чай, время и домой собираться. Эй вы, костылики, мои батюшки! Не пора ли ко двору идти?» Стал он шарить[162]162
  Искать.


[Закрыть] с обеих сторон: слева-то костыль тут, а справа-то нету: «Уж этот мне костыль давно опостыл! Никогда его сразу не ощупаю». Пошарил-пошарил и говорит сам с собой: «Знать, кто-нибудь надо мною шутку сшутил! Да ничего: и на одном добреду». Встал и поплелся на одном костыле; следом за ним пошел и мужик.

Шли, шли; недалече от деревни, у самого-таки перелеска, стоят две старых избушки. Подошел слепой к одной избушке, распоясался, снял с пояса ключ и отпер свою келью; только он отворил дверь настежь – а мужик поскорей туда, забрался наперед его, сел на лавку и дух притаил. «Посмотрю, – думает, – что дальше будет?» Вот слепой пошел в избушку, наложил на дверь изнутри крючок, оборотился к переднему углу и помолился на святые иконы; опосля бросил кушак с шапкою на прилавок и полез под печку – так и загремели сковородни да ухваты. Маленько погодя тащит оттудова бочонок; вытащил, поставил на стол и начал вытряхать из мошны набранные деньги да в бочонок класть; у того бочонка сбоку горлышко было малое – так, чтобы медному пятаку пролезть. Покидал туда деньги, а сам таково слово вымолвил: «Слава богу! Насилу пятьсот доровнял; да спасибо и тому молодцу, что полтинник дал; кабы не он под руку попался, еще дня три просидел бы на дороге».

Усмехнулся слепой, сел на пол, раскорячился и ну покатывать бочонок с деньгами: покатит его от себя, а он ударится об стенку да назад к нему. «Дай подсоблю ему, – думает мужик, – полно ему, старому черту, куражиться!» – и тотчас к рукам прибрал бочонок с деньгами. «Ишь, зацепил за лавку!» – говорит слепой и пошел щупать; щупал, щупал – нет нигде; испугался, сердечный, отворил немного дверь, просунул голову и закричал: «Пантелей, а Пантелей! подь-ка, брат, сюда!»

Пришел Пантелей – такой же слепец; рядом с этим в другой келье жил. «Что такое?» – спрашивает он. «Да вишь какая притча вышла! Катал я по полу бочонок с деньгами, а куда он теперь девался – сам не ведаю; шутка ли – пятьсот рублев денег! Уж не стибрил ли кто? Кажись, в избе никого не было». – «Поделом вору и мука! – сказал Пантелей. – Вишь ты, старый, совсем из ума выжил! Словно малый ребенок, задумал деньгами играть; вот теперь и плачь от своей игры! А ты бы сделал по-моему: у меня своих, почитай, с пятьсот рублев, вот я разменял их на ассигнации и зашил в эту старую шапчонку; небось на нее никто не польстится!»

Мужик услыхал эти речи и думает: «Ладно! Ведь шапка у тебя к голове не гвоздем прибита». Стал Пантелей входить в избу, только за порог переступил, а мужик цап-царап с него шапку, да в дверь, и побежал домой без оглядки. А Пантелей подумал, что шапку-то подцепил у него сосед, хвать его по рылу: «У нас, брат, так не делают! Свои деньги потерял да на чужие заришься!» Ухватили друг друга за честные волосы, и пошла у них драка великая. Пока они дрались, мужик далеко ушел; на те деньги он знатно поправился и зажил себе припеваючи.

Вор

№383 [163]163
  Место записи неизвестно.
  AT 1525 A (Ловкий вор) + 1525 P (= АА 1525 G*. Кража быка) + 1737 (Поп в мешке). Традиционная сюжетная контаминация. Первый сюжетный тип распространен во всех европейских странах и учтен AT в турецком, индийском, индонезийском, японском и арабском (Chauvin, VIII, p. 136) материале, английском и испанском языках в Америке. Старейшая литературная версия – в книге арабского писателя X в. Масуди (Masudi. Les prairie d’or, VIII). Первой известной европейской литературной обработкой сюжета является сказка о ловком воре итальянского новеллиста XV в. Манетти. В середине XVI в. подобная сказка была пересказана Страпаролой в книге «Приятные ночи» (ночь I, сказка 2). У Масуди, Манетти и Страпаролы сюжет о ловком воре контаминирован с сюжетом «Поп в мешке», как в варианте сборника Афанасьева и в ряде других восточнославянских фольклорных текстов. Сюжет «Ловкий вор» вошел также в немецкий сборник шванков И. Паули «В шутку и всерьез» (Pauli. «Schimpf und Ernst»), изданный впервые в 1553 г. Распространение сюжета на Западе связано и со шведской народной книгой XVII в., напечатанной в 1843 г. на норвежском языке в переложении П. К. Асбьернсена и Й. И. Му (см.: Liungman, S. 301—302). Первая русская обработка сюжета – Левшин, 2, с. 32—53 («О воре Тимоне»). Сюжет о краже быка учтен в AT в эстонском, литовском, русском, встречается и в латышском (Арайс-Медне, с. 190). Русских вариантов – 4, украинских – 2, белорусских – 5. Сюжет типа 1737, иногда получающий самостоятельную разработку и нередко контаминируемый с сюжетом типа 1740 (Свечи на спинах раков), учтен AT в многочисленных вариантах, записанных на европейских языках, в Европе и Америке, а также на турецком, японском, корейском, языках народов Индии, Индонезии, Филиппин, Америки. Русских вариантов – 16, украинских – 10, белорусских – 3. Поскольку история сюжетов типа 1737 и типа 1525 связаны между собой, они рассматриваются в некоторых исследованиях как цельная композиционная структура (см. Wesselski, Versuch einer Theorie des Märchens. Reichenburg, 1931, S. 17—18). В варианте сборника Афанасьева отражаются нравы эпохи крепостного права (старик идет к барину бить челом на сына; барин угрожает Ивану «... – влеплю двести плетей»). Своеобразно разработан вступительный эпизод (старики не хотят кормить взрослого сына-бездельника), необычные подробности есть в эпизодах похищения Иваном барских сапог, черного быка и др. Исследования: Юдин Ю. И. Из истории русской бытовой сказки. – Русский фольклор, XV, Л., 1975, с. 77—92.


[Закрыть]

Жил-был старик со старухою; у них был сын по имени Иван. Кормили они его, пока большой вырос, а потом и говорят: «Ну, сынок, доселева мы тебя кормили, а нынче корми ты нас до самой смерти». Отвечал им Иван: «Когда кормили меня до возраста лет, то кормите и до уса́». Выкормили его до уса и говорят: «Ну, сынок, мы кормили тебя до уса́, теперь ты корми нас до самой смерти». – «Эх, батюшка, и ты, матушка, – отвечает сын, – когда кормили меня до уса́, то кормите и до бороды». Нечего делать, кормили-поили его старики до бороды, а после и говорят: «Ну, сынок, мы кормили тебя до бороды, нынче ты нас корми до самой смерти». – «А коли кормили до бороды, так кормите и до старости!» Тут старик не выдержал, пошел к барину бить челом на сына.

Призывает господин Ивана: «Что ж ты, дармоед, отца с матерью не кормишь?» – «Да чем кормить-то? Разве воровать прикажете? Работа́ть я не учился, а теперь и учиться поздно». – «А по мне как знаешь, – говорит ему барин, – хоть воровством, да корми отца с матерью, чтоб на тебя жалоб не было!» Тем временем доложили барину, что баня готова, и пошел он париться; а дело-то шло к вечеру. Вымылся барин, воротился назад и стал спрашивать: «Эй, кто там есть? Подать босовики[164]164
  Башмаки (туфли), надеваемые на босую ногу.


[Закрыть]!» А Иван тут как тут, стащил ему сапоги с ног, подал босовики; сапоги тотчас под мышку и унес домой. «На, батюшка, – говорит отцу, – снимай свои лапти, обувай господские сапоги».

Наутро хватился барин – нег сапогов; послал за Иваном: «Ты унес мои сапоги?» – «Знать не знаю, ведать не ведаю, а дело мое!» – «Ах ты, плут, мошенник! Как же ты смел воровать?» – «Да разве ты, барин, не сам сказал: хоть воровством, да корми отца с матерью? Я твоего господского

приказу не хотел ослушаться». – «Коли так, – говорит барин, – вот тебе мой приказ: украдь у меня черного быка из-под плуга; уворуешь – дам тебе сто рублей, не уворуешь – влеплю сто плетей». – «Слушаю-с!» – отвечает Иван.

Тотчас бросился он на деревню, стащил где-то петуха, ощипал ему перья, и скорей на пашню; подполз к крайней борозде, приподнял глыбу земли, подложил под нее петуха, а сам за кусты спрятался. Стали плугатари вести новую борозду, зацепили ту глыбу земли и своротили на́ сторону; ощипанный петух выскочил и что сил было побежал по кочкам, по рытвинам. «Что за чудо из земли выкопали!» – закричали плугатари и пустились вдогонку за петухом. Иван увидал, что они побежали как угорелые, бросился сейчас к плугу, отрубил у одного быка хвост да воткнул другому в рот, а третьего отпряг и увел домой.

Плугатари гонялись-гонялись за петухом, так и не поймали, воротились назад: черного быка нет, а пестрый без хвоста. «Ну, братцы, пока мы за чудом бегали, бык быка съел; черного-то совсем сожрал, а пестрому хвост откусил!» Пошли к барину с повинною головою: «Помилуй, отец, бык быка съел». – «Ах вы, дурачье безмозглое, – закричал на них барин, – ну где это видано, где это слыхано, чтоб бык да быка съел? Позвать ко мне Ивана!» Позвали. «Ты быка украл?» – «Я, барин». – «Куда же ты девал его?» – «Зарезал; кожу на базар снес, а мясом стану отца да мать кормить». – «Молодец, – говорит барин, – вот тебе сто рублей. Но украдь же теперь моего любимого жеребца, что стоит за тремя дверями, за шестью замками; уведешь – плачу двести рублей, не уведешь – влеплю двести плетей!» – «Изволь, барин, украду».

Вечером поздно забрался Иван в барский дом; входит в переднюю – нет ни души, смотрит – висит на вешалке господская одежа; взял барскую шинель да фуражку, надел на себя, выскочил на крыльцо и закричал громко кучерам и конюхам: «Эй, ребята! Оседлать поскорей моего любимого жеребца да подать к крыльцу». Кучера и конюхи признали его за барина, побежали в конюшню, отперли шесть замков, отворили трое дверей, вмиг все дело исправили и подвели к крыльцу оседланного жеребца. Вор сел на него верхом, ударил хлыстиком – только и видели!

На другой день спрашивает барин: «Ну, что мой любимый жеребец?» А он еще с вечера выкраден. Пришлось посылать за Иваном. «Ты украл жеребца?» – «Я, барин». – «Где ж он?» – «Купцам продал». – «Счастлив твой бог, что я сам украсть велел! Возьми свои двести рублей. Ну, украдь же теперь керженского[165]165
  Раскольничий.


[Закрыть] наставника». – «А что, барин, за труды положишь?» – «Хочешь триста рублей?» – «Изволь, украду!» – «А если не украдешь?» – «Твоя воля; делай, что сам знаешь».

Призвал барин наставника. «Берегись, – говорит, – стой на молитве всю ночь, спать не моги! Ванька-вор на тебя похваляется». Перепугался старец, не до сна ему, сидит в келье да молитву твердит. В самую полночь пришел Иван-вор с рогозиным[166]166
  Из рогожи (Ред.).


[Закрыть] кошелем и стучится в окно. «Кто ты, человече?» – «Ангел с небеси, послан за тобою унести живого в рай; полезай в кошель». Наставник сдуру и влез в кошель; вор завязал его, поднял на спину и понес на колокольню. Тащил-тащил. «Скоро ли?» – спрашивает наставник. «А вот увидишь! Сначала дорога хоть долга, да гладка, а под конец коротка, да колотлива».

Втащил его наверх и спустил вниз по лестнице; больно пришлось наставнику, пересчитал все ступеньки! «Ох, – говорит, – правду сказывал ангел: передняя дорога хоть долга, да гладка, а последняя коротка, да колотлива! И на том свете такой беды не знавал!» – «Терпи, спасен будешь!» – отвечал Иван, поднял кошель и повесил у ворот на ограду, положил подле два березовых прута толщиною в палец и написал на воротах: «Кто мимо пройдет да не ударит по кошелю три раза – да будет анафема проклят!» Вот всякий, кто ни проходит мимо, – непременно стегнет три раза. Идет барин: «Что за кошель висит?» Приказал снять его и развязать. Развязали, а оттуда лезет керженский наставник. «Ты как сюда попал? Ведь говорил тебе: берегись, так нет! Не жалко мне, что тебя прутьями били, а жалко мне, что из-за тебя триста рублей даром пропали!»