Текст книги "Не от мира сего 2"

Автор книги: Александр Бруссуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Только любовь способна ей еще чем-то помочь. Да только суки не умеют любить, изображать чувство – да, но и только. Самые страшные палачи – это женщины. Самые ужасные враги – это тоже женщины. Быть женщиной вообще опасно. Позволить злобе завладеть собой легко, вот сложно вовремя эту злобу в себе задавить.

Вы видели, куда может привести дорога ненависти: в Навь. Бегают там суки, грызут всех, и себе подобных в том числе. Ищут выход своей былой земной ненависти. Вот и нашли, когда Золотая Баба навьим словом викингов прокляла. Даже Вий понимает, что не место им в Яви. Выход на "кормежку" тоже надо как-то заслужить.

– И что – это мы со всеми навьими суками бились? – спросил несколько потрясенный услышанным Мишка. Илейко вообще молчал, словно пришибленный.

– Если бы так, то мы и прочие люди запросто рядом с той собачкой на веревках бы болтались, – вздохнул Пермя. – А вообще-то предлагаю сделать привал до следующего утра.

– Ага, – ответил лив. – Как только, так сразу.

11. Норны.

Три женщины смеялись так заразительно, что троим мужчинам не удалось сохранить всю свою серьезность. Вроде бы повода для веселья не было никакого, но и печалиться тоже было незачем: они все-таки дошли до источника Урд, весело журчащего по замшелым камням мимо огромного дерева неизвестной породы. Ручей звонко плескался, даже в пасмурный день оставаясь насыщенным светом, какой бывает только от преломленных солнечных лучей. Так и хотелось его назвать Hurtti (в переводе «задорный», примечание автора), что было бы вполне справедливым настроением, им создаваемым.

Ну, а глядя на дерево, приходило на ум "кипарис и певг и вместе кедр" (Книга пророка Исайи, гл 60, ст 13, примечание автора) – "ливанское" дерево, давшее человечеству "крест Леванидов". Или, быть может, если учитывать его местоположение, это "ливонское дерево"? Хотя, конечно же, это было таинственное древо Иггдрасиль, на котором в далекие времена был распят Один.

Троица добралась до этого удивительного места относительно спокойно, словно запас всяческих невзгод окончательно иссяк. Руки Илейко не торопились заживать, тем самым причиняя массу неудобств – они болели, и всегда, а особенно по ночам, приходилось искать особое положение, якобы приносящее облегчение. Нога у Перми распухла и посинела радикальнее кожи Мишки. Вырубленный Хийси для него костыль не позволял скакать, где вздумается: только с лошади в кусты, с кустов – к костру, и в обратном порядке.

Леший и Зараза, как могли, пытались оказать содействие товарищам, но этого было явно недостаточно. Нужен был врач, чтобы произвел лечебную ампутацию, и лекарь (leikari – скоморох, в переводе, примечание автора), такую ампутацию отменивший и надававший своему "коллеге" по сопатке. Нужен был кто-нибудь, имеющий отношение к лечению людей. Но кругом – ни души: звери бегают, птицы прыгают, рыба плещется.

Погода установилась теплая, вся природа пробудилась от холодов и ненастья, словно бы летом. И не мудрено, потому что лето как раз и наступило, северное, драгоценное и с Белыми ночами.

Несколько раз наваливался настолько плотный туман, что двигаться дальше можно было только, исходя из личностных тактильных ощущений. И не всегда они были для Заразы и Мишки приятными – они шествовали неизменно в арьергарде. Илейко прикрывал отход.

– Существует теория, – сказал однажды Пермя после того, как получил в очередной раз веткой по лбу. – Туман – это не просто так.

– Очень смелая теория, – проговорил Илейко.

– Туман сопровождается искривлением пространства, точнее – наоборот: искривление пространства сопровождается туманом, – нисколько не смутившись, продолжил Васильич. После памятного ночного сражения его красноречие несколько поутихло.

– Плавали – знаем, – сообщил откуда-то из молочной завесы голос лешего. Сразу же представился Хийси, плывущий саженками прямо над землей, с ухмылкой во всю свою кудлатую харю. – Холод – колдовство, туман – кривой путь.

Лив подумал, что холод – это типичное зимнее состояние, а туман – переходное, но ничего вслух говорить не стал.

– Поэтому в тумане может скрываться всякая нечисть, – сказал Пермя.

– Ты не каркай! – возмутился Мишка. – Нам только этого не хватает.

– Да нет, дело не в этом, – попытался оправдаться Наследник. – Просто и нечисть тоже приблудиться может нечаянно. Пространство искривляется для всех тварей, причем во всех направлениях. Так что исключений не предусмотрено.

Илейко попытался представить себе это самое искривленное пространство, но выходило всякий раз плохо: дорога, уходящая куда-то вверх на неделю пути, а потом также спускающаяся вниз. Причем, если лопатой ее раскопать, не пытаясь забираться ввысь, а потом еще раскопать, то можно выйти на ту сторону, экономя целых две недели пути. Не учитывая при этом, конечно, что и копать пришлось те же самые две недели. Красота!

– Главное в тумане – это идти прямо, не сворачивая, – уклонившись от очередной свисающей ветки, сказал Пермя. – Тогда не заблудишься и окажешься там, где надо, гораздо быстрее.

– Поразительное открытие, – проговорил Илейко.

Туман внезапно пропал, будто его и не было, осталась лишь мокрая трава, да хвоя на соснах и елях. Они услышали задорное журчанье ручья и не менее задорный смех, который усиливался с каждым пройденным шагом.

Наконец, они разом увидели и сам ручей, и трех женщин, потешавшихся, если судить по указанным на них пальцам, над их великолепной троицей.

– Чего смеетесь? – спросил Мишка, никогда не страдающий лишними комплексами и не отличавшийся учтивостью манер.

– Здрасте, – громко ответила одна из дам на вуккиниемском языке. Это не было приветствием, скорее – некий укор отсутствия "этикетной" любезности.

– Здравствуйте! – хором сказали путники, вызвав тем самым новый приступ веселья.

Илейко посмотрел на Пермю, тот – на лива, и оба они уставились на лешего. Да, видок у них был что надо. Действительно, смешно.

Женщины, расположившиеся на лужайке, сидели в удобных плетеных креслах, они производили впечатление трех сестер, решивших понежиться в редкие мгновенья безделья под лучами ласкового солнышка. Хотя, присмотревшись, Илейко решил, что, скорее, это три разных поколения: бабушка, мамушка и дочечка. Отчасти он был прав.

– Извините, конечно, за нескромный вопрос, – сказал он, решив сразу же решить то дело, ради которого, собственно говоря, он и организовал всю эту экспедицию. – Этот ручей зовется Урд?

Ответившая ему женщина выглядела взрослой, даже очень взрослой. Если бы не молодые и веселые глаза, то можно было бы сказать – старуха.

– Конечно, Урд, – склонила она голову к плечу. – Ты, Чома, именно его и искал?

– Он искал Иггдрасиль, – возразила женщина, можно сказать, в самом расцвете своих сил. Красавицей она не была, но смотреть на нее было настолько приятно, что хотелось не просто смотреть, а… Впрочем, неважно. Она была очень соблазнительна, а глаза, своим выражением и прочими свойствами схожие с глазами "старухи", предполагали: тут не просто родство просматривается, а родство душ. – Правда, Наследник?

– Ах, конечно, – вступила в разговор совсем юная девушка. Не трудно догадаться, что и здесь "зеркало души" было аналогичным: веселым и синим, как небо. – Разве не нас хотел увидеть Торопанишка?

Никто из мужчин почему-то не нашел нужных слов, чтобы ответить. Только Илейко, чувствуя свои обязательства, проговорил, отчаянно краснея, вроде бы без причин:

– Мне нужно отдать вам две вещи, нам не принадлежащие.

– И только? – задала вопрос средняя женщина таким голосом, что у лива в ладонях начала пульсировать боль.

Он нахмурился, вздохнул и посмотрел в сторону своих спутников. Мишка, сглотнув, замотал из стороны в сторону головой и развел руками: я тут вообще случайно. Пермя же, хоть оставался сидеть на лошади, сделался, вдруг, каким-то желеобразным и, казалось, вот-вот стечет с Заразы на землю.

Женщины снова рассмеялись, словно зрелище растерянных мужчин их не только забавило, но и радовало.

– Меня зовут Скульд! – представилась юная девушка и хотела еще что-то добавить, но леший невежливо ее прервал, отчего-то громко завопив, тем самым заставив всех вздрогнуть:

– Scool ("Ваше здоровье!" в переводе, клич собутыльников, примечание автора)!

Он сам первым огорчился от содеянного и, втянув голову в плечи, предположил, что сейчас его будут бить, возможно – ногами.

– Нет, – засмеялась девушка. – Немного по-другому: Твой Долг. Та обязанность, которую предстоит тебе исполнить.

– Хорошее имя, – поспешно сказал Мишка, отчего получилось не так, как он хотел – чуть ли не насмешливо. Хийси смешался и в отчаянье уставился на Пермю. "Выручай, брат!" – взывали его глаза, губы, ухо и прочее лицо.

– С вашего позволенья я спешусь, – прокашлявшись, сказал Наследник.

К нему на помощь поспешно бросился леший. Судя по его резвости, он был готов снять Васильича с Заразы, потом в объятьях отнести на удобное с его точки зрения место и там, предварительно, оттоптав всю траву и неровности почвы, бережно уложить.

– Ах, да! – всплеснула руками средняя женщина. На сей раз она заговорила обычным голосом, от которого мужчины не падают в обморок, а если и падают, то ненадолго. – Вы ж изранены.

Кротким, но решительным жестом прекратив любые попытки путников сказать, что они – бодры, веселы и счастливы, а легкое недомогание – не повод, чтобы обращать на него хоть какое-то внимание, она предложила:

– Может быть, есть смысл руки опустить в ручей? Я знаю, что холодная вода для ожогов очень полезна. То же самое для ушибленной ноги.

Илейко и Пермя сразу же послушались, словно малые детишки, получив наказ от мудрой воспитательницы, и пошли на берег, держась места, где крупный гравий позволял приблизиться к воде вплотную.

Действительно, какое облегчение опустить в светлый поток руки, даже если для этого приходится стать на колени! Илейко подумал, что, оказывается, жить гораздо веселей, когда не довлеет над тобой телесное страдание. Вообще-то долго такое состояние продлиться не может – совсем скоро начинает страдать душа по поводу и без такового, но, видать, так уж устроен человек: покой бывает кратковременным. Пока же ласковые струи приятно щекотали ладони, и лив блаженно прикрыл глаза, оставаясь в неподвижности до тех пор, пока не затекли плечи.

Он со вздохом выпрямил спину, откидываясь назад, и, вдруг, заметил: руки-то того, ожоги сошли, будто бы их и не было. Илейко повернул голову в сторону Перми, удерживающего в ручье обеими руками свою разоблаченную ногу – чтобы, наверно, никуда не уплыла, и показал ему, словно хвастаясь, обе ладони. Наследник в ответ вытащил свою конечность, но та оставалась такой же сине-коричневой, разве что отек спал. Васильич вздохнул и осторожно опустил ее в воду опять, принявшись снова пристально разглядывать что-то сквозь толщу воды. Так рыбаки сидят, все внимание – на поплавок.

– Ну, а что вы хотите! – раздался голос Скульд. – Травмы, полученные вполне естественным путем, имеют свойство и заживать естественно. Разве что, в источнике Урд это проходит несколько быстрее.

Пермя, изобразив всем своим телом понимание, помахал девушке рукой. Ему явно становилось легче.

– Ну, а мое имя Верданди, – сказала средняя женщина и махнула рукой лешему в некоем разрешительном жесте. – Прошу!

– Что? – спросил Мишка.

– Ваша версия.

Хийси, помаявшись, все-таки, не удержался.

– Virittäytyä, – сказал он (что-то типа, "настраиваться", в переводе, примечание автора).

Верданди рассмеялась.

– Хорошо, – произнесла она. – Пусть будет так, хотя мне всегда казалось, что ближе всего значение "становление".

– А меня зовут… – начала самая старшая, но Мишка не совсем учтиво ее прервал:

– Можно я больше не буду объяснять смысл имен? У меня чего-то сегодня не очень хорошо получается.

Старушка сверкнула на него своими молодыми глазами – видимо, не привыкла, чтобы какая-то лесная сволочь ее прерывала. Хийси опустил плечи и сделал на полусогнутых ногах несколько шагов, прячась за спиной Илейки.

– Я – Судьба, но можно называть меня тоже Урд, – произнесла она торжественно. То, что в ответ не раздались аплодисменты, объяснялось тем, что Пермя до сих пор рыбачил на ногу, Илейко, спрятав руки за спину, потирал пальцами ладони, а Мишка усердно прятался.

Тем не менее леший успел про себя подумать, прикрыв рукой рот для надежности: "Большая собака (hurtta, в переводе, примечание автора)!"

"Сам дурак!" – в ответ подумала старуха Урд.

– Совсем забыл! – внезапно проговорил лив и извлек из седельной сумки сначала Зеркало, а потом и молот Тора. – Ваши вещички?

– Ой, какая прелесть, – всплеснула руками Скульд, а Урд тихонько фыркнула.

– Замечательный был Святогор, – с придыханием произнесла Верданди.

Илейко передал весь багаж самой младшей и, облегченно вздохнув, развел руки в стороны. Дело, вроде бы, сделано. Мишка присел на траву и посмотрел в крону дерева, запрокинув кудлатую голову. Он смотрел долго, пока небо не обожгло слезой глаза, но ничего путного не увидел, только маленькая черная точка кружила так высоко, что определить, кто это летает, было сложно. То ли большая птица, то ли еще больший дракон. Только сейчас леший ощутил навалившуюся на него гигантскую усталость. Он прилег, подставив руки под голову, прикусил травинку и удивился сам себе: оказывается, можно просто так лежать, щурить глаза на облака и ни о чем не думать. Ему сделалось покойно и от этого радостно. Нисколько не смущаясь своих товарищей, двух женщин и одной вредной бабки, Хийси безмятежно заснул.

– Вот оно как! – сказал, подошедший и все еще прихрамывающий Пермя, указывая на валяющегося посреди полянки лешего, но старуха Урд жестом попросила не шуметь.

В это же самое время Скульд шептала ливу:

– Вам нужно подкрепиться с дороги, отдохнуть, как следует, а потом решить, что делать дальше.

– А баня у вас имеется? – так же шепотом спросил Илейко.

– Для вас организуем, – заговорщицки подмигнула девушка.

Каким-то образом прямо над Мишкой установился стол с доброй и непритязательной едой, в солонки ссыпалось много соли, так что люди, вдруг, почувствовали, что голодны просто неимоверно. Илейко помнил, что Пермя отправился в это путешествие со вполне определенной целью, но тот почему-то не торопился задавать свои вопросы. Успокоив разгулявшийся аппетит, они подняли кубки, намереваясь как-то словами отблагодарить хозяек.

– Вот я и вижу, кто перед нами, – опередила их Верданди. – Под сенью этого дерева могут сидеть только те, чей путь бесконечен, как бесконечно познание.

– А к лежачим эти слова относятся? – поинтересовался Пермя, намекая на продолжающего спать под столом лешего.

Женщины посмеялись и кивнули головами: пусть и Мишка – тоже герой.

– Древо Иггдрасиль – это символ, самый живой символ для тех, кто может укрыться под его кроной, – добавила Скульд. – Не каждому это удается. Просто находиться под деревом и не думать, сколько плодов с него можно собрать, какое количество досок напилить, или, на худой конец, дров заготовить.

– Вы передайте своему товарищу, чтоб он голову не ломал над толкованием, – сказала старуха Урд. – Все равно не догадается.

– Неправда ваша, – раздался голос из-под стола. – Я видел камни с руническим санскритом. Я помню знаки. И чтобы вы не сомневались, скажу.

– Ты сначала выберись наружу, – произнесла Урд. – Не то посчитаем, что все это сонный бред.

– А вот и выберусь, – и Мишка полез, используя вместо путеводной нити, почему-то, ноги Скульд. Та засмеялась, вызвав тем самым некоторое смущение у представшего перед публикой лешего.

– Ой, – сказал он. – Ноги перепутал. Я по вам, дамочка, выбраться хотел.

Хийси кивнул в сторону Верданди. "Кто бы сомневался", – вздохнула старуха Урд.

– Ищи – и обрящешь, – провозгласил Хийси. – Такой лозунг в приблизительном переводе (Ing – идти, trasa – двигающийся, живое существо, ir(l) – владеть, в переводе с санскрита, примечание автора).

– Пусть будет так, – согласилась Урд.

Они ели рыбу, закусывали черным ржаным хлебом, пили хмельной мед и говорили о чем попало. Женщины, конечно, все знали о пережитых путниками невзгодах и трудностях, а мужчины – совсем ничего про гостеприимных хозяек.

– К нам теперь редко кто заходит, – сказала Верданди. – А раньше и Боги заглядывали.

– Боги? – встрепенулся Пермя.

– Бог, – ответила Верданди, улыбаясь. – Один. Другие не боги – они просто обладают некоторыми необычными для людей способностями.

– А Аполлон заходил? – поинтересовался Мишка.

– Она же сказала! – позволила выказать свой нрав Урд.

12. Норны (продолжение).

Потом была баня, в которой даже неизбалованный банными церемониалами Хийси обмяк и блаженно прикрывал глаза. Норны, три женщины, наделенные даром определять судьбы мира, людей и даже Бога, им не мешали. Хотя, никто бы не обиделся, если бы кто-то из них, Верданди, слегка побеспокоила парильщиков.

Тем временем наступила ночь, небо раскинулось звездами, подмигивающими и, как считается, безучастными к людским радостям и печалям. Может, этим они и притягивают взгляды. Впрочем, вряд ли. Можно утомиться смотреть на разбросанные камни, пусть даже зазывно блестящие своим гранями с вкраплениями слюды, но устать глядеть на звезды невозможно. С этим безоговорочно согласны, например, догоны, дикие черные люди, не ломающие головы себе и соседям над тайнами Мироздания, а поступающие так с помощью каменных топоров. Вообще-то соседей не так, чтобы много на плато Бандиагара, где у них обустроены стойбища в стране с труднопроизносимым названием Мали.

Тупые дагоны оказываются гораздо смышленее прочего цивилизованного мира, потому как не имеют письменности, но зато имеют устные предания о детальном строении звездной системы Сириуса, как то: период обращения звезды-спутника Сириуса, белого карлика, 50 лет по орбите, а также вращение его вокруг своей оси. Им все равно, что сплюнуть, называя Сириус В центром звездного мира, рисуя пальцем в козьем навозе планеты вокруг нее, особо выделяя одну – По Толо. Подумаешь, что ничего этого не видать обычным невооруженным взглядом, в случае "вооружения" оного все равно глаза разбегаются. Дагоны вообще-то не все астрономы, вернее – все не астрономы. Им совсем по барабану, в который стучит голый кривляющийся шаман, другой космос, даже ближайший, только Сириус подавай.

Вот поэтому и не удивительно, что переродившиеся после бани гости задержались под небом, разграниченным напополам кроной могучего дерева Иггдрасиль. В отличие от черных дагонов они, не сговариваясь, обратили свои взгляды на созвездие Вяйнемёйнена, получившее совсем другое название стараниями общества рабовладельцев. Замечательный лекарь из Дакии по имени Орфей, достаточно буйный для того, чтобы не подчиниться церкви, но недостаточно божественный, чтобы возродить свою Эвридику, с отчаянья зафилософствовал.

Дело-то житейское, если человек начинает думать, у него имеется прекрасный шанс эти думы оформить в свое понимание вселенной. В себе такое дело хранить не удаётся, это и ежу понятно. Орфей был, как уже оговорено, лекарем, что позволяло ему быть достаточно мобильным и выступать перед собирающимися в свободное от трудов время людьми. Его с интересом слушали, потому как своим искусством помощи больным он снискал всеобщее уважение и даже восхищение. Этим он был сродни Вяйнемёйнену, разве что аккомпанировал себе, типа "арфой", а не "кантеле".

Впрочем, кто знает, где болтался Вяйнемёйнен, пока был молодым. Не в те года, когда он совершал свой 40 летний поход на Родину (см также мои книги "Радуга 1, 2", примечание автора), а ранее. Орфей – это же не имя и даже не должность. Это социальный статус (orpo – сирота, в переводе, примечание автора).

Люди в былые времена редко подчинялись стадному инстинкту, потому как не было методов всеобщего оболванивания, и если жадность не довлела над ними, некоторые начинали тоже думать. А если эти думы инициированы выступлениями Орфея, то образовывались единомышленники. Властьимущие такое дело не поддерживали. Им-то, убогим, чужой мыслительный процесс навевает тревогу и опасность. Им-то, убогим, важно одно: на любой вопрос всегда найдется удобный для них ответ. А если вопросы выбиваются из этих достаточно узких рамок – стирай память о них всеми демократичными методами с поистине демонским энтузиазмом.

Появились орфики, что неудивительно. Сразу в них завелись провокаторы, цель которых всегда ясна: извратить учение в пользу денег. Или, точнее, в пользу тех, кто эти деньги имеет и пытается всеми способами их преумножить. Стало быть, сам Орфей уже не нужен, да и вреден, по большому-то счету.

Вот тут и началась зачистка, не вполне успешная, конечно. Созвездие Вяйнемёйнена легко отвалилось с небосвода, зато прилепилось на то же самое место созвездие Ориона.

Но мышечная память и рефлексы у людей остались. Дагоны вперяют свои взгляды в Сириус – и им хорошо. Ливонцы, не сговариваясь, любуются Kalevanmiekka (звезды Пояса Ориона и Меча Ориона, примечание автора) – и душа насыщается покоем. Почему?

Да пес его знает. Вернее, Финист Ясный Сокол знает. Ну, или птица Феникс, что, в принципе, одно и то же. Из пламени и дыма возрождаясь, межзвездная птица цвета серебра как долбанется оземь, и выходит из нее большой белый человек, говоря всем "Хай!" Его бы спросить – да в последнее время становится он нечастым гостем на Земле. Есть объективная причина, противоборствующая и мешающая, которую позднее назовет одна мудрая девушка Саша "демоном Дорог" (см также мои книги "Радуга 1, 2", примечание автора). Самозванец, претендующий на роль Бога, давший людям веру в ложь и алчность, облекая ее в защитную оболочку богомерзкого слова "политика".

Но после бани думать об этом не хотелось. Хотелось смотреть на выстроившиеся почти в линию три звезды и слушать тишину.

Предложенные норнами опочивальни только логически завершали тему Отдыха и Безопасности: пахнущие свежестью постели стремительно унесли всех троих в безмятежный сон, где не было места никаким левым видениям. Да и правым тоже.

Сколько времени они проспали, определить не смог никто. Но его (этого времени) хватило на то, чтобы почувствовать себя полностью отдохнувшим, чтоб нога у Перми поправилась окончательно, все одежды выстирались, высушились и починились, даже изодранный практически в клочья рукав Васильича.

Можно было попытать у Норн то, ради чего к ним пришли все, за исключением, разве что, Илейки. Но ни Мишка, ни Пермя не решались задавать свои вопросы. Как-то не лежала к этому душа.

Зато неожиданно спросила сама Скульд:

– И что же дальше?

Мишка поперхнулся горячим настоем из ароматных лесных ягод, подумав при этом: "Тебе ли не знать?" Однако вслух ничего не сказал. Ответил Илейко, один за всех.

– А дальше – пойдем по миру.

Верданди тоже поперхнулась своим питием – ее одолел смех, сквозь который она проговорила:

– Странный вы народ – люди. Блажите – что попало. Пойти по миру (jouta mieron tielle в переводе, примечание автора) могут только нищие (mierolainen в переводе, примечание автора). Какие же вы нищие? Вы – не от мира (miero) сего. Вы богаты, по крайней мере, духовно.

– Это точно, – сразу же согласился Мишка. – Не в бровь, а в глаз. Мы – богачи.

– И мне бы хотелось вас похвалить, – сказала Скульд. – Вы не задали ни одного вопроса по существу.

Мишка на это ничего не ответил, только насупился. Пермя пожал плечами и вздохнул.

– Все правильно, – продолжила молодая девушка. – Что нужно – мы и сами скажем. Например, тебе, Хийси.

Леший поднялся на ноги и, приложив правую руку к груди, коротко поклонился.

– Не надо тебе возвращаться в твой лес, – сказала Скульд. – И играть больше не надо. Следи только, чтобы зимой дым от твоей печки тебя не выдал. Вот и все.

– Все? – удивился Мишка, однако больше ничего не спросил и сел в задумчивости.

– Пермя Васильевич, – обратилась девушка к Наследнику. – Твое решение правильное. К тому же, тебя дома дождутся, не стоит беспокоиться.

Илейко, потягивая свое питие, про себя усмехнулся: не могут без таинственности оракулы, как бы они ни выглядели внешне: хоть львы, хоть дамы. Он не претендовал ни на какие предсказания, ему было достаточно той Судьбы, что выпала на его долю. Тридцать три года одиночества научили его многому, в том числе и радости за своих ближних. Почему-то лив испытывал отраду за своих товарищей – они оказались именно теми, общением с которыми можно гордиться.

– Поймите, парни, – вдруг сказала молчавшая доселе старуха Урд. – Ваша жизнь всегда заставляет вас оглядываться назад, череда совершенных ошибок вынуждает краснеть и по сей день, беспокойство о грядущем лишает сна. Ваше настоящее невозможно без прошлого и будущего. Но стоит ли терзать себя пустыми мыслями за свершённое непотребство или за не свершённое великодушие? Нужно ли беспокоиться о том, что наступит, или – не наступит, завтра? Ничего из памяти выбрасывать нельзя, а прочее – суета и томление духа.

– Тринадцать, да еще пятеро – это Орден. Kalparitaristo (kalpa – меч, ritari – рыцарь, risti – крест, такое вот сочетание понятий меченосцев, примечание автора), kalpaveljeskunta (veljes – братство, примечание автора), kalparitarikunta (kunta – способность, примечание автора) – не пустые слова. Кровь – именно благодаря ей создается Орден, – добавила Скульд. – Именно благодаря ей можно терпеть жертвы. И только благодаря ей – принимаются решения, какие бы они ни были.

Зависла неожиданная тишина, сначала незаметная, потом ощутимая и, наконец, тягостная. Лишь только Верданди удалось ее нарушить.

– Это относится к тебе, Илейко Нурманин, по прозванью Чома.

Все посмотрели на лива, тот от неожиданности чуть привстал со своего места. "Пили, ели – все нормально, а понос – у всех буквально", – подумал он и, чтобы не показаться смешным в этом своем движении, поднялся, выпрямляясь во весь свой могучий рост.

– Спасибо вам, добрые женщины, за ваше гостеприимство, – сказал он, откашлявшись. – А мы, пожалуй, пойдем.

– А товарища своего выручать не будете? – хором спросили Норны.

– Какого товарища? – также хором ответили гости.

Получилось забавно, но на этот раз никто не позволил себе улыбнуться. Лимит веселья был исчерпан вчера. Сегодня в ходу были загадки, недомолвки и прочие шарады. Конечно, можно было предположить под "товарищем" отсутствующую на завтраке Заразу, но до прошлого вечера она была кобылой по своей половой принадлежности. Конечно, всякое в жизни случается, некоторые примитивные твари меняют свой пол в зависимости от условий окружающей среды, но хотелось верить, что верная лошадь выше этого. Так как-то привычнее.

– Да сами увидите, если пожелаете, – сказала Верданди.

– А когда увидите – не пожалеете, – добавила Скульд.

– Это вам не по миру пойти, – позволила себе шутку Урд.

– А я согласен! Нам надо посовещаться. Хотелось бы знать, кого не пожалеем, – не хором, но одновременно ответили Мишка, Пермя и Илейко.

Лешему, особенно после слов Скульд, было все равно, где себя применить. До дня возможной реабилитации было еще предостаточно времени, поэтому он никуда не торопился. А в компании всегда веселее, чем одному по лесу болтаться. Тем более, когда собрались вместе такие отважные парни, на которых можно положиться.

Илейко не любил, когда давили на жалость. С одной стороны у него не так уж и много товарищей, чтоб бросать их в беде (будто бы, если бы их было много – можно было плюнуть на кого-нибудь: одним больше – одним меньше). С другой – вдруг, это товарищ Наследника. Хотя и это тоже не аргумент. Действительно, прав Пермя – надо посовещаться.

Не медля нисколько, Скульд поднялась из-за стола и скоренько убежала по направлению к дереву Иггдрасиль. Она двигалась очень грациозно и напоминала лань, наверно. Следом за ней также без лишних слов устремилась и Верданди, ее поступь была несколько тяжелее, но наблюдать за ней было очень приятно: некоторые части ее тела так ловко подпрыгивали в такт бегу, что у наблюдающих терялось дыхание. Она была похожа на женщину, потому как не существует таких животных, с кем бы можно было ее сравнить. И старуха Урд не усидела на месте. Быстро-быстро шевеля согнутыми в локтях руками, она суетливыми семенящими шагами, двигаясь как-то боком, постаралась не отстать от своих подруг. Со стороны она выглядела, как безумный краб, догоняющий воду отлива.

– Что делать-то будем? – спросил Мишка, явно озадаченный бегством Норн.

– Я так полагаю, что они уже знают, на что мы решимся после нашего совещания, – сказал Пермя.

– Как же так – даже я не могу предположить дальнейшие свои поступки, – возразил Илейко.

– Эх, наивный ты человек, – покачал головой Васильич. – Думаешь, если бы мы не пошли на выручку неведомому товарищу, сказали бы нам о нем хитрые Норны? Зачем попусту воздух сотрясать, если и так известно, что другого пути у нас нет?

– Точно, – воодушевился леший. Он очень не любил принимать какие-то решения, боясь наделать ошибок. – Вот скажи, к примеру, кем был Иисус Навин?

– Воином, – пожал плечами Илейко.

– Великим воином, – добавил Пермя. – Он Землю остановил однажды.

– Не, ну это понятно! Я про работу его, так сказать, интересуюсь.

– Пошел ты в пень, Мишка, – махнул рукой лив. – Иисус Навин был Навином, и баста!

– Сам пошел, – хохотнул Хийси. – Он был именно навиным, то есть, моряком (на руническом санскрите nävin означает "моряк", примечание автора). Все просто, только вы этого не знали, потому как не задумывались. А вот эти дамочки, как раз, и задумываются. В том числе и про нас.

– Тогда – пошли, догоним их и согласимся, – сказал Илейко. – Кстати, куда они побежали?

– Туда! – одновременно сказали его товарищи и для пущей важности указали каждый себе за левое плечо.

Странно, но и ливу казалось, что Норны ускакали куда-то тоже за левое плечо, но за его. Получалось, что они все друг за другом разбежались в разные стороны. Хорошо, но, в таком случае, где же древо Иггдрасиль, ибо дамы умчались в его направлении? Очевидно, эта мысль пришла в головы и Перме, и лешему. Каждый осторожно обернулся в своем, облюбованном прежним жестом, направлении, и каждый осторожно, чтобы не обидеть товарищей, вздохнул: дерево высилось в нужном для него месте.

Меж тем утро удалось – от ручья поднялся туман, густой и плотный.

– Парни, пошли-ка попрощаемся с хозяйками, да и пойдем себе с Богом, – предложил Илейко.

– На выручку товарища, – вставил Мишка.

– Пусть только укажут, куда, собственно говоря, идти, – добавил Пермя.

Когда они поднялись из-за стола, мир будто бы обернулся вокруг них, как вокруг оси. Туман ужесточился. Только далеко в вышине Великое древо Иггдрасиль продолжало держать небо на своей кроне.