Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Феликс сидел на шкафу нахохлившись.

В квартире, за которую он отвечал, находился зверь, о котором его никто не предупредил. Сидел этот зверь в комнате открыто, ни от кого не прятался и вёл себя так, будто жил тут всегда. Комендант еще ночью по старой привычке составил опись всего, что было в квартире, включая содержимое верхней полки в прихожей и количество вилок в ящике, и опись только что перестала быть полной.

Паскаль пошёл смотреть.

Ростом он был со взрослую кошку, Шторм оказался ему как раз по глаза. Хамелеон медленно обошёл его по кругу, останавливаясь через каждые полшага, и осмотрел последовательно. Уши, пятна на боку, лапы и снова уши, на которых с сухим щелчком проскакивала искра.

Осматривал он не из любопытства. Много лет нелегальной жизни приучили его выяснять про каждое новое существо первым делом одно, способно ли оно его выдать и способно ли причинить вред. Уши с искрами отвечали на второй вопрос утвердительно.

– Отойди от него, – зашипел Феликс.

– Смотри, какой он милый.

– Он бьёт током, – сказал Феликс. – У него это на морде написано.

– На морде у него написано, что он сутки ни с кем не разговаривал, – сказал Паскаль.

Хамелеон обошёл ещё раз.

– Как мы его не заметили?

– Кошка есть кошка, – сказал он. – Что большая, что маленькая. Вчера в дом привезли двоих чужих, шумных, с переносками. Он спрятался за диван и просидел там столько, сколько ему потребовалось. Все кошки так делают, и в этом нет ничего удивительного.

– Меня не предупредили, – сказал Феликс. – Что он тут будет.

– Тебя и про меня в своё время не предупредили. К тому же ты должен был помнить, что Михаил и Олеся забрали его себе.

Комендант переступил по шкафу.

– Он подлежит внесению в список личного состава, – объявил он. – С указанием вида, веса и режима питания. Кто его кормит?

– Олеся, – сказал Паскаль.

– На каком основании?

– На основании того, что он голодный. Феликс, он тут живёт. Он тут жил до тебя.

Шторм слушал. Уши он держал развёрнутыми назад, и это означало, что расслабляться он не собирается. При этом он тянулся мордой вперёд, потому что любопытство у него пересиливало, и нос у него дёргался.

– Я подойду, – объявил Паскаль.

– Не подходи.

– Феликс. Ты сидишь на шкафу. С шкафа все смелые, а я смелый на передовой!

– Я держу точку обзора.

– Ты держишь шкаф.

Паскаль подошёл ещё на шаг и присел. Уши у Шторма дрогнули и развернулись чуть вперёд.

– Вот. Видишь? Он идёт на контакт, – сказал Паскаль.

– Он идёт на тебя, – ответил Феликс.

Паскаль протянул лапу.

Разряд щёлкнул коротко. Хамелеона отбросило на полметра, он проехал по паркету боком и остановился у ножки стола, по нему пошли все цвета сразу, от белого до фиолетового, волнами от хвоста к голове.

Потом он сказал слово. Нецензурное.

– Прошу не вносить в протокол, – быстро поправился Паскаль.

– Я говорил, – напомнил комендант.

– Это статика. В квартире сухо, батареи не топят, я сам сегодня от шторы получил.

Он вернулся и протянул лапу снова. На этот раз Шторм подставил голову сам, наклонил её, подсунулся под лапу лбом, застыл, и никакого разряда не было. Паскаль осторожно погладил его между ушами.

Вольтовые леопарды сбрасывают заряд один раз при первом касании незнакомого существа. Это проверка, а не нападение, второе касание проходит чисто, если после первого никто не убежал. Знай Паскаль об этом хоть что-нибудь, он всё равно полез бы снова, потому что упрямство у него всегда работало раньше осторожности.

– Смотри! – обрадовался он. – Мы почти друзья!

– Ты вводишь в заблуждение личный состав, – возразил Феликс с шкафа.

– Я констатирую факт.

– Ты констатируешь факт в тот момент, когда он на тебя смотрит.

– Он на меня смотрит с симпатией.

– Он на тебя смотрит, как на обед.

Паскаль не обращал внимания. Он повёл хвостом от радости, хвост пошёл из стороны в сторону.

Шторм посмотрел на хвост.

Первый прыжок был мягкий. Он прижал хвост лапой, без когтей, и тут же отпустил, это была игра, в которую играют все кошки на свете. Паскаль засмеялся.

Второй прыжок был с когтями.

– Ай, – дёрнулся Паскаль. – Не надо так.

Третий прыжок Шторм готовил уже всерьёз. Он подобрался, прижал уши к черепу, зрачки у него раскрылись во весь глаз, и по спине от загривка до хвоста побежали искры, и шерсть за ними поднялась дыбом.

– Беги-и-и! – заорал Феликс с шкафа.

Паскаль побежал. Он вылетел из комнаты в коридор, и следом за ним по паркету пошли искры.

* * *

Телефон зазвонил, когда я снимал куртку с крючка.

На экране всплыло «Гольдман». Я подержал его в ладони секунду, пересчитывая, что успело случиться за день такого, из-за чего он звонит мне лично вечером в субботу. Бык уехал живым и на своих ногах. Перевозчики довезут его к ночи. Претензий быть не могло.

– Михаил Алексеевич! – сказал он, и по голосу было слышно, что он улыбается. – Ну как мой красавец? Отправили?

– Уехал полчаса назад. Здоровым.

– Не буянил?

– Один раз попробовал встать раньше времени, – сказал я. – Больше ничего. Я его немного подержал под препаратом, всё оформлено, бумаги вышлю в понедельник.

– Да бог с ними, с бумагами.

– И перевозчики ваши теперь больше умеют. Старший сам догадался встать быку под правую лопатку и довёл его в кузов на пару со мной. Я его не просил.

Гольдман хохотнул.

– Вот за это спасибо. Я им, знаете, сколько раз говорил не тянуть скотину за морду. А вы один раз показали.

Дальше он должен был попрощаться. Про быка спрошено, ответ получен, благодарность высказана – разговор кончился сам собой, и любой другой человек на этом бы и положил трубку.

Гольдман не положил.

– Михаил Алексеевич, – сказал он, и тон у него поменялся. – Я вас сегодня выручил. Признаёте?

– Признаю. Бык был нужен, я просил, вы дали.

– Вот и хорошо. Тогда я вас попрошу выручить меня.

– Слушаю.

– Не по телефону, – отрезал Давид Маркович. – Приезжайте.

– Когда?

– Сейчас. Прямо сейчас. Я скину координаты, тут недалеко от вас, минут сорок с вашей окраины.

– Сегодня суббота, вечер.

– Вот именно. Завтра я улетаю, а с понедельника меня не будет три недели. Приезжайте сегодня.

– Хотя бы скажите, о чём разговор. Мне готовиться.

– Готовиться не надо. Приедете – увидите.

– А место?

– Место хорошее.

Спорить было бессмысленно.

– Хорошо. Что взять?

– Ничего не берите. Условие одно. Приехать чистым, свежим и с парой.

Я подождал продолжения. Продолжения не было.

– С парой, – повторил я.

– С парой, – подтвердил Гольдман. – Всё, жду.

И положил трубку.

Я постоял с телефоном в руке.

Что за бред.

Давид Маркович Гольдман владел питомником, в котором один грифон стоил дороже всей моей клиники вместе с оборудованием и долгом. Он звал меня к себе дважды, оба раза по зверю. Так он разговаривал о деле. Куда он зовёт сейчас, я не понимал, и непонятное мне никогда не нравилось.

С парой. Фраза не лезла ни в одно объяснение. На переговоры пару не берут. В кабинет пару не берут. К зверю, если бы речь шла о звере, пару не берут тем более. Оставался вариант, в котором разговор ведут не за столом, а между чем-то другим, и это другое требует, чтобы человек пришёл не один и в чистой рубашке.

Телефон дёрнулся в ладони, и пришло сообщение с адресом. Улица была мне знакома по названию и незнакома по сути. Я через неё ездил и ни разу там не тормозил, потому что человеку, который не живёт в одном из тех домов, делать на ней нечего.

А потом до меня дошло второе.

Пять минут назад я объяснял своим за столом, что ни у кого из нас нет телефона человека, который может снять трубку и позвонить в надзор. У Гольдмана такой телефон есть. И сегодня Гольдман просит меня об услуге. То есть сам, добровольно, ставит себя в положение должника, и это положение продержится ровно до того момента, пока я его услугу не окажу.

Просить я не люблю. За две жизни я усвоил, что услуга, взятая у такого человека, возвращается не деньгами, и возвращать её приходится в тот момент, который выбирает он. Но одно дело прийти с просьбой на пустом месте, и совсем другое – оказаться нужным первым.

Что именно ему от меня надо, я не знал. Сначала надо было услышать это, а разговор про Комарову мог и подождать до конца вечера.

Куртку я повесил обратно на крючок и вернулся к столу. Пятеро сидели там же, где я их оставил, и по лицам было видно, что разговор при мне они не продолжали.

– Звонил Гольдман, – сказал я. – Зовёт к себе сегодня, через сорок минут. И ехать надо с парой.

Стало тихо.

Люба поднялась первой.

– За вами хоть на край света, Михал Алексеич, – объявила Любовь Степановна и поправила кофту.

– Спасибо. Но нет.

– У меня планы, – обронила Смолина.

– Эт какие вдруг? – вырвалось у Денисова.

Спросил он это, не успев подумать, и, судя по лицу, понял это сразу же. Смолина медленно повернула голову и посмотрела на него с удивлением. Денисов посмотрел в чашку.

– Да это я так, – сказал в чашку он. – Праздный интерес.

Я сделал вид, что ничего не заметил, и мысленно отложил это на потом, к прочим вещам, которые в моей клинике происходят помимо работы и в которые лезть не следует до тех пор, пока они не начинают мешать работе.

– Лучше бы Олесю, – насупилась Ксюша.

– У Олеси банкет. Застолье на тридцать человек, её Марина вызвала. Ей некогда.

Ксюша ничего не ответила. Сидела, ковыряя вилкой в тарелке, и по лицу было понятно, что ехать она не хочет.

– А кто сегодня дежурит? – спросил я.

– Я, – отозвался Саня.

Ксюша быстро посмотрела на него и опустила глаза в тарелку.

Дальше настаивать было незачем. Причина сидела в трёх шагах от неё и расписывала себе график ночного дежурства.

– Так я готова, – сказала Люба.

Она уже снимала с крючка сумку и поправляла перед тёмным окном волосы, и по ней было видно, что за последние две минуты она успела дойти до места, осмотреться там и вернуться.

– Погодите, Любовь Степановна. Я сначала позвоню Олесе. А вдруг.

Люба остановилась.

– Ну звоните, – проворчала она и сумку на плечо всё-таки повесила.

Олеся ответила.

За её спиной гремело. Лязгали крышки, шипела вытяжка, кто-то кричал про соус, и сквозь всё это она сказала «да» таким голосом, каким говорят, держа телефон плечом.

– Ты занята?

– Я освободилась. Я всё закрыла, горячее ушло, десерты я собрала ещё вчера. Дальше там официанты.

– А Марина?

– Марина меня отпустила, – фыркнула она. – Сказала, иди уже, а то твой опять один поест всухомятку и будет потом лечить чужих зверей со своим гастритом.

– У меня нет гастрита.

– Я ей это говорила. Она сказала, что всё равно.

Шум за её спиной отодвинулся, хлопнула дверь, и стало слышно улицу.

– Мне нужна твоя помощь. Надо съездить в одно место. Сегодня.

– Куда?

– Вот в этом и проблема. Я не знаю.

Пауза.

– Как это ты не знаешь?

– Гольдман прислал адрес и сказал приехать чистым, свежим и с парой. Куда именно, он не сообщил. Я спросил, что взять, он сказал ничего.

– Чистым и свежим, – повторила она.

– Дословно.

Я слышал, как она идёт.

– Адрес скинь.

Скинул. Она молчала, я понял, что она открыла карту.

– Так, – сказала Олеся наконец. – Михаил. Ты видел, что там за район?

– Видел.

– Я туда в таком не поеду, – отрезала она. – На мне поварская рубашка и волосы пахнут жареным луком. Мне надо домой на десять минут, и я буду человеком. У меня всё чистое дома.

– Я вызову такси. Заедем домой, оттуда туда.

– Тогда я уже иду.

– Хорошо.

Любе я сказал, когда вернулся в ординаторскую. Она выслушала, кивнула и сняла сумку с плеча.

– Ну и правильно. Ей и ехать. Я бы там села, и всё, и молчала бы весь вечер, а она разговорится с кем угодно.

– Спасибо вам.

– Та не за что.

Она повесила сумку обратно на крючок и пошла собирать со стола чашки, и по этим сборам было видно, что домой ей сегодня хотелось больше, чем в хороший район, и что предложила она себя не ради поездки, а потому, что при слове «пара» за столом стало тихо, а тишину Любовь Степановна не выносит.

Такси я вызвал к воротам.

Олеся вышла из кафе через десять минут, в дверях обернулась и что-то сказала внутрь, перешла дорогу и села рядом.

Мы выехали со двора. Она сразу достала телефон, открыла тот же адрес и всю дорогу до моста рассматривала дом.

– Ничего не понимаю, – пожаловалась Олеся. – Обычный фасад. Старый, лепнина, шесть этажей. Без вывески и таблички. Подъезд с улицы и всё.

– Может, квартира.

– Может. Только зачем в квартиру ехать парой.

– Вот и я думаю.

Олеся посмотрела на меня.

– А он женат? – спросила она.

– Женат. Но жену я не видел.

– Тогда это не то, о чём я подумала.

– А о чём ты подумала?

– Ни о чём, – сказала Олеся. – Просто когда мужчина зовёт другого мужчину с парой и не говорит куда, женщина имеет право подумать что угодно.

Я открыл рот и закрыл.

– Он сказал одну фразу и положил трубку. Давид Маркович вообще любит так делать, у него это, по-моему, способ показать, что он у себя дома, а ты в гостях.

– А Феликс с Паскалем? Они там одни до ночи.

– Слушай, они всегда ночью одни. Им не привыкать. Феликс у нас вообще за коменданта.

Она поглядела в окно.

– Феликс без присмотра начинает наводить порядок, – заметила Олеся. – А порядок он наводит руками, которых у него нет.

Таксист свернул на набережную.

– Да. Хорошая новость, пока не забыл, – спохватился я. – С понедельника можно забирать.

– Кого? – спросила она.

– Рогалика и Плюшку. Я их сегодня утром смотрел. Кожа чистая, вес набрали оба, держат температуру. Карантин кончается в воскресенье, в понедельник Макарыч подпишет, и можно запускать их к вам в зал.

Олеся хлопнула в ладоши.

– Ура-ура, – обрадовалась она.

Таксист посмотрел в зеркало.

Больше он в зеркало не смотрел, зато включил радио.

У нашего подъезда мы вышли. На лестнице Олеся уже на ходу перебирала в голове гардероб и вслух сомневалась между двумя платьями, и я не понимал ни одного из названий.

Ключ я вставил и повернул. Дверь открылась, и дальше я остановился на пороге, потому что прихожая выглядела не так, как я её оставил.

Шторы в комнате не было. Точнее, она была, но висела на двух кольцах из десяти, а остальные лежали на полу вместе с ней, карниз с одной стороны выдрало из стены с куском штукатурки.

Стул на кухне лежал на боку. Дверца шкафа в прихожей была распахнута, и всё, что стояло на полке, той самой, которую Феликс утром измерял на уклон, оказалось на полу. Коробка с ключами. Щётка. Бутылка средства для обуви, открытая, и от неё через весь коридор шла дорожка.

Олеся зашла следом и остановилась.

– Нас что, ограбили? – ахнула она.

– Не смеши. Тут брать нечего.

И на этом слове меня догнало.

– О чёрт. Феликс! Паскаль!

В квартире было тихо.

Я прошёл в комнату, переступив через штору. Карниз качался. На подоконнике стоял цветок, земля из него была высыпана.

– Феликс! – позвал я ещё раз.

Никто не ответил.

Я заглянул на кухню, под стол, за шкаф и на антресоль в прихожей. Пусто.

Олеся стояла у двери и не двигалась.

Дверь была заперта. На оба замка.

– Их украли, – выдохнула Олеся.

От авторов

Друзья, привет!

Мы знаем, что некоторые из вас от бюрократии подустали. Журналы, акты, подписи, папки Денисова. Держитесь, эта линия была нужна. Она открывает дверь к тому, что за ней.

С бумажками покончено. Осталась одна проверка, Комаровой, и по её итогам станет ясно, куда пойдёт сюжет дальше.

Все карты раскрывать не будем. Впереди вас ждёт нечто грандиозное.

…

Хотя нет. Ладно, уговорили. Немного приоткроем:

                                                  

Глава 12

Из-под дивана пискнуло.

– Шторм! – тут же опомнилась Олеся. – Где ты? Кс-кс!

Писк был короткий и обиженный, следом оттуда полез Паскаль. Он полз боком, отталкиваясь задней лапой от плинтуса, на нём стоял серый цвет, тот самый, какой бывает у пыли, если её месяц не трогать.

– Я тут, – объявил он. – Я почти победил.

Наверху хлопнуло. Феликс слетел со шкафа, с самой верхней точки, где над ним было ладони две до потолка, и, пройдя над коридором, сел на спинку упавшего стула, потому что другой опоры поблизости не осталось.

Штора в комнате шевельнулась. Из-под неё вышел Шторм, таща на спине конец карниза, зацепившийся за ткань, дошёл до середины ковра, где сел и обернул хвост вокруг лап. Карниз он с себя стряхнул.

Олеся выдохнула и опустила сумку на пол. Я приоткрылся.

«…новые друзья… новые друзья… ура… новые друзья…»

Шло это по кругу, без пауз, на втором заходе с той же радостью, что и на первом. Больше в нём ничего не было. Ни испуга, ни догадки о том, что в квартире что-то пошло не так.

– Докладываю, – начал Феликс.

– Докладывай, – сказал я.

– После ухода старших в расположении был обнаружен зверь, в опись не внесённый. Мною были приняты меры.

– Какие? – спросил я.

– Голосовые, – отчеканил комендант. – Я предупредил дважды. Зверь не выполняет команд, подаваемых голосом, и на второе предупреждение ответил прыжком.

– Он кот, – вставил Паскаль, отряхивая с себя пыль. – Ты ему хоть свой устав зачитай.

Дорожка от опрокинутой бутылки шла через весь коридор и заворачивала к кухне. Кто прошёл по ней первым, я мог бы определить по отпечаткам, но заниматься этим было некогда.

– А ты, значит, только наблюдал, – повернулся я к хамелеону.

Паскаль подумал.

– Я хотел поиграть, – признался он.

– Поиграл? – спросил я.

– Поиграл. Но он играет быстрее.

Олеся так и стояла посреди прихожей и смотрела на карниз, который висел на одном крюке из двух и держался за стену куском обоев. Штукатурка с того места, где он был раньше, лежала белой горкой на полу.

– Миш, – сказала она. – Что мы с ними теперь будем делать?

Думать тут было нечего. До Гольдмана сорок минут. Отвезти этих двоих в клинику, это займет достаточно времени, чтобы опоздать, и приедем мы к тому времени, когда со столов уже уносят посуду. Но с Олесей, как и с любой девушкой, нужно было заходить аккуратно, издалека.

– Можно отвезти их в клинику, – сказал я. – Но тогда мы никуда не успеваем.

– Это не вариант, – отрезала Олеся.

– Знаю. Поэтому предлагаю оставить здесь.

Она снова повернулась к карнизу, и к сегодняшнему платью, судя по её лицу, добавились совок и веник.

– Иди в ванную, – сказал я. – У нас двадцать минут. Я тут разберусь.

Она не стала спорить. Дверь закрылась, зашумела вода, и я остался с двумя виноватыми и одним довольным.

Я сел на корточки. Вчера, когда я завозил этих двоих сюда и объяснял им правила квартиры, я сидел точно так же, и им обоим это не понравилось уже тогда.

– Взрослые звери, – сказал я. – Взрослые.

Феликс смотрел в пол перед собой. Паскаль пошёл в цвет плинтуса, вышло у него плохо, под маскировку он уходит ровно, одной волной от головы, а сейчас по нему шли пятна и разводы, и серый он набрал только на боках. Это был стыд, работой тут и не пахло.

– Один отвечает за пет-пункт, – продолжил я. – Второй жил шпионажем. И вдвоём вы не справились с котёнком.

– Он не котёнок, – заметил Паскаль.

– Он кот, ты сам сказал, – сказал Феликс.

Паскаль открыл рот и закрыл.

– Подобного больше не повторится, – объявил комендант, не поднимая головы.

– Не повторится, – подтвердил Паскаль.

Я поднялся и поставил стул на ноги. Карниз я попробовал вернуть на второй крюк, а когда надавил, убедился, что штукатурка вокруг него кончилась и держать его больше нечему. Коробку с ключами, щётку и всё остальное, что лежало на полу, я сложил обратно на полку.

Шторм ходил за мной и тёрся о ноги, и после каждого прохода на брюках коротко щёлкала искра. На третьем щелчке я наклонился и почесал его между ушей. Он подставил лоб и ненадолго перестал искрить. Олеся вышла из ванной с мокрыми волосами и ушла к шкафу, дальше из комнаты я слышал только шуршание. После душа я побрился и надел ту рубашку, которую она гладила утром, ещё не зная зачем.

Собрались мы быстро. Олеся надела шикарное синее платье, оно так подчеркивало её формы, что я не удержался.

– Шикарно выглядишь! – глядя прямо в глаза, сказал я.

– Спасибо, – покраснела Олеся и стала еще активнее укладывать волосы расческой.

Мы продолжил сборы.

– Не шалить, – предупредил я зверей, стоя уже в дверях.

– Клянусь великим делом революции, – провозгласил Феликс.

– Клянусь хвостом, – подхватил Паскаль.

Шторм сидел на шкафу, куда забрался в три приёма, и смотрел на нас сверху, не участвуя в клятвах. Я приоткрылся ещё раз, уже из дверей.

«…тёплые уходят… тёплые придут… я подожду… я тут…»

Про карниз там не было ни слова. Я вызвал такси и запер оба замка.

На площадке, уже от лестницы, я услышал коменданта.

– Старшим по расположению назначаешься ты, – объявил Феликс. – Приказываю не шалить.

Ответа не было.

Машина подъехала к арке, когда мы спустились. Олеся села, положив сумочку на колени, и всю дорогу смотрела в окно, а я перебирал одно и то же, потому что ничего другого в голове не держалось.

Штамп на копии жалобы. Копия снята после регистрации, а такой копии у представителя владельца быть не может. Проверка подписана во вторник, жалоба принята в среду. Оба хода с Мшистым проигрывают, я считал их четыре раза, и каждый раз получалось одинаково. Человек, к которому мы едем, снимает трубку и звонит в надзор. Не ради меня, конечно, и не по моей просьбе. Но телефон у него есть.

Делиться этим с ней я не стал. Она и так поняла, что мы едем не в гости, ещё когда выбирала между двумя платьями и остановилась на том, в котором можно сидеть три часа прямо.

Дом оказался таким, каким она видела его на карте, вплоть до лепнины. Вывески и таблички не было, зато в дверях стоял человек в костюме, он открыл нам сам, не спросив, куда мы идём. Лифт был с деревянными стенками. На нужном этаже двойные двери открылись прямо в зал.

Восемь столов стояли в два ряда. Над каждым на тросе висел номер, под номером помещалась плита с доской, рядом раковина. Дальнюю стену занимал экран, с потолка били прожекторы, какие ставят в студиях, и от этого света у людей внизу не было теней.

Народу было много, половина в фартуках, половина в вечернем, все они уже говорили друг с другом, а поверх всего я поймал запах разогретого масла, который в таком помещении означает, что готовить начнут очень скоро.

Что? Здесь? Происходит?

– Это кухня, – Олеся остановилась в дверях.

– Это восемь кухонь, – уточнил я.

Из дверей я увидел ближний ряд.

Мужчина у второго стола раскладывал ножи левой, а солонку взял правой, и правая была обмотана под манжетой чем-то телесного цвета от запястья до середины ладони.

Эфирный ожог, полученный не сегодня и не на кухне, такие остаются после плохого контакта с чужим Ядром через дешёвый контур. Женщина рядом с ним всё время пила воду, короткими глотками, с большим старанием. С таким обычно пьют люди, которым это назначил врач. У третьего стола стояли двое с браслетами платиновой серии, каждый ценой в половину моего эфирографа, оба носили их на правой руке. Правша так браслет не надевает, если только не сканирует им зверей каждый день и не привык освобождать рабочую руку.

Люди в вечернем читались проще, там хватало обуви и того, как человек держит бокал. Больше половины этого зала кормилось со зверей, и читалось это без единого слова с их стороны. Стоять в дверях мне стало заметно интереснее.

Гольдман нашёл нас сам. Он шёл через зал в фартуке поверх рубашки, завязанном спереди на бант, и издалека поднял руку.

Рядом с ним, чуть отстав, шла круглая женщина на голову ниже, с уложенными волосами. Она подошла и встала рядом с мужем.

– Михаил Алексеевич, – сказал Гольдман. – Я уже начал поглядывать на дверь с подозрением.

– Мы выехали с запасом, – ответил я и повернулся к женщине. – Михаил. А это Олеся.

– Валерия Иосифовна, моя жена, – представил её Гольдман. – Двадцать лет и три месяца вместе.

– Он всё время так. Не перестаёт считать время, проведённое со мной в браке, – сообщила Валерия и взяла Олесю за обе руки. – Олеся. Господи, какая вы худенькая.

– Я не худенькая, – растерялась Олеся. – Я на ногах много времени провожу.

– Вот именно, – мягко улыбнулась Валерия. Сразу стало понятно, что она доброй души человек

– Михаил Алексеевич, вы в нашей команде, – продолжил Гольдман. – Мы сегодня побеждаем.

– Давид Маркович, – сказал я. – Я пока не очень понимаю, где я нахожусь.

– Вы на кулинарном поединке, – объявил он тоном, каким объявляют результат. – Восемь команд, по четыре человека. Двое мужчин, две женщины, это условие. Четыре этапа, после первых двух половина уходит. Судят трое. Побеждает один стол.

Да уж, неожиданнее места для встречи придумать просто сложно.

И вот тут в моей голове встало на место то, что висело с самого его звонка. «Чистым, свежим и с парой…» Он не темнил ни секунды, он просто продиктовал требования к участнику, а я половину дороги искал в этих словах второе дно.

Только вот зачем ему понадобился именно я на этом поединке?

– Ну, шансы есть, – я кивнул на Олесю. – Она у нас повар.

– Да я балуюсь только, – смутилась Олеся.

– Давид, – Валерия повернулась к ней всем корпусом. – У нас в команде повар.

– Я слышал, – загорелись глаза у Гольдмана.

– Ты не слышал, ты слушал. У нас четвёртый год Давид у плиты, а я у него на подхвате, и мы четвёртый год вылетаем на втором этапе, – она снова взяла Олесю за руку. – Деточка, командуйте нами. Я вас умоляю. Я всё сделаю, что скажете. Так хочу победить

Олеся оглянулась на меня, перевела взгляд на Валерию, смущение с неё сошло, если не всё, то большая часть.

В этот момент Гольдман смотрел на меня торжествующе. И что-то мне подсказывало, что он не просто так позвал меня с Олесей.

В дальнем конце зала щёлкнул микрофон, и по помещению пошёл голос, поставленный лет сорок назад и с тех пор не потерявший ни децибела.

– Уважаемые гости! Команды приглашаются к столам. Прошу вас, господа, прошу, время пошло не у меня, время пошло у вас.

Я повернулся к Гольдману, чтобы сказать хоть слово о деле.

Он уже шёл к шестому столу и на ходу махнул мне рукой. Когда я подошёл, он положил передо мной доску и рядом с ней нож.

– Держите, – сказал Давид Маркович. – Вы хирург, вам будет привычно.

Ладно, вопросы подождут.

* * *

В холле горела одна лампа над стойкой, остальные Саня выключил, потому что так было велено и потому что при полном свете в стекле не видно двора.

Журнал дежурства лежал перед ним открытый на чистой странице. Сверху он вывел число, дважды его подчеркнув, и с тех пор ничего не добавил. Записывать было нечего, а выдумывать он не стал. Нюша спала в проходе, на том же месте, где простояла с полудня. Пуховик лежал на пледе у входа и в сторону Сани не смотрел, хотя уши держал развёрнутыми к двери.

В замке повернулся ключ.

Саня встал и уже на ногах сообразил, что у того, кто пришёл с улицы в такой час, ключа быть не может. Дверь открылась, и вошла Ксюша с пакетом.

– Это я, – сказала она.

– Вижу, что ты. Ты чего?

– Чай принесла. И бутерброды, – она поставила пакет на стойку и стала раскладывать, не глядя на него. – Хочу составить тебе компанию.

Саня открыл рот, чтобы сказать что-нибудь про то, что дежурство не праздник и что вообще-то он тут по графику.

– Ну садись, – буркнул он.

Они сели за стойку, Ксюша разлила чай из термоса по двум чашкам. Свою она обхватила ладонями и посмотрела на тёмное окно.

В проходе завозилось, и Нюша поднялась. Она постояла, соображая, куда идти, и пошла к стойке, цокая по плитке.

– Мне не спится, – объявила она.

– Тебе спится, – возразил Саня. – Ты храпела.

– Свиньи не храпят. Свиньи дышат.

Она села напротив них и выставила передние ноги.

– Я хочу заметить, – продолжила Нюша, – что вечером мне поставили тарелку на стол. Это было правильно. А днём миску поставили на пол. Я не жалуюсь, я фиксирую.

– Зафиксировала? – спросила Ксюша.

– Да.

– Тогда иди спать.

Свинка фыркнула и осталась, но уснула у ножки стойки, привалившись боком, и во сне у неё дёргалось ухо.

Ксюша взяла бутерброд и стала есть, отламывая по кусочку. Пуховик за всё это время ни разу не поднялся, но глаза держал открытыми. С того момента, когда погасили верхний свет, он лежал мордой к двери и слушал двор, хвост у него коротко подрагивал, через раз.

– Я всё думаю про Феликса, – сказала Ксюша. – Они там одни.

– Не одни, там ещё этот, с ушами.

– Вот именно, что с ушами. Феликса он не знает совсем, Паскаль тоже. Они для него чужие. Кто знает, что может произойти.

– Феликс кого хочешь построит, – хмыкнул Саня. – Он и меня построил, а я в несколько раз его больше. А Паскаль найдёт лампу и уснёт под ней до утра. Он всегда так делает.

– Я не про это.

Она поставила чашку.

– Он на руки только мне даётся, – сказала Ксюша. – Больше никому. Даже Михаилу Алексеевичу не даётся, он ему на плечо садится, а на руки нет. А там его взять на руки некому.

Саня помолчал и положил ей руку на плечо. Днём, при юристе, он сделал то же самое, и тогда она только дёрнулась. Сейчас она руку не сняла.

В стеклянную дверь стукнуло.

Негромкий, глухой стук шёл снизу, от порога. Ксюша вздрогнула и вцепилась Сане в рукав обеими руками.

– Сейчас посмотрю, – голос у него вышел ниже обычного. Он встал и, отцепив её пальцы от рукава, пошёл к двери.

За стеклом на уровне глаз никого не было. Двор стоял пустой, только у арки светил фонарь, и плитка перед крыльцом была сухая.

Нюша подняла голову и повела пятачком, а Пуховик сошёл с пледа. Он обошёл Саню слева и встал у двери первым, и хвост у него ходил медленно из стороны в сторону.

Стук повторился.

Саня положил руку на замок.

* * *

Первым этапом шла закуска. Продукты выдали общим набором на все восемь столов, в одинаковых ящиках. Разбирали их так, будто внутри лежали фишки на кону. Времени дали немного, сколько именно, я не слушал, потому что в тот момент выяснилось, что командует у нас Олеся.

Она заглянула в ящик и стала раздавать.

– Перец в духовку, целиком, кожу снимем потом. Давид Маркович, это вы. Валерия Иосифовна, хлеб на сковороду, тонко, и чеснок по горячему, не по холодному. Миш, брынза. Кубиками, ровно, не крошить.

Её все послушались, включая Гольдмана. Я взял нож.

Брынза режется легко, если её держать в холоде и вести лезвие без нажима, а нажимать начинают те, кто торопится. Я не торопился. Кубики выходили одинаковые, ряд к ряду, и укладывались в миску ровным слоем, это меня злило отдельно.

Сюда я ехал за разговором, ради которого мы с Олесей бросили разгромленную квартиру, и этот разговор до сих пор не начался. Гольдман стоял в трёх шагах от меня у духовки и переворачивал перцы щипцами, а на языке у меня лежало всё, что я собирался ему сказать.

Давид Маркович тем временем обжёг палец и, сунув его в рот, получил от жены полотенцем по руке.

Салат собрали за секунду до команды. Перец очистили от кожи тёплым и выложили сверху с брынзой, а чеснок ушёл в масло. Хлеб встал по краю тарелки, Олеся провела над ней рукой и, поправив один ломоть, отступила.

– Стоп! – скомандовал ведущий. – Господа, руки убрали. Ножи на доски.