Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

В коридоре зазвонил телефон. Люба вышла и вернулась через полминуты.

– В два записались, – сказала она. – Я ответила, что в два тридцать пусть приходят.

Гадицкий сложил таблицу и убрал её в папку.

– Спасибо. М-можно начинать со следующего пациента?

– Да, – ответил я.

Чемодан он раскрыл на полу у стойки.

Внутри лежал прибор его собственной сборки, коробка размером с обувную, экран на шарнире, моток проводов и датчик на гибкой ножке. Половина корпуса была из фанеры, и в двух местах фанера была прихвачена изолентой.

– Он т-точный, – сказал Гадицкий, поймав мой взгляд. – Он просто некрасивый.

– Я не про красоту. Питание от розетки?

– От розетки.

Дальше пошёл рабочий режим.

Смолина принимала в первой смотровой, я во второй, Денисов сидел у стойки с бланками. Согласие на анонимное участие в исследовании, галочка, подпись, дата. Люба объясняла каждому владельцу, что это бесплатно и идёт на пользу науке, отказался за всё время один человек, да и тот через время передумал.

Гадицкий работал челноком.

Спаниель с гастритом у Смолиной, тридцать секунд, «спасибо, извините». Кот с лишаём у меня, столько же. Йорк на прививку, и снова полминуты. Он входил, ставил датчик, смотрел на экран, записывал в папку и выходил, и ни разу никого не задержал.

Хозяйка кота стояла рядом и спрашивала, надолго ли это, Гадицкий уже собирался уходить, когда Ксюша сняла кота со стола и сунула ему в руки.

– Подержите, а я лоток вынесу, – бросила она.

Он взял.

Кот у него на руках устроился сразу, и Гадицкий, придерживая его под грудь, повернулся к хозяйке.

– Это называется одноствольный контур. У вашего кота эфирная магистраль одна, поэтому лишай ушёл вглубь и держится дольше обычного. Мазь будет работать медленнее, чем вам обещали, недели три. Это нормально, не пугайтесь и не бросайте на середине.

Заикания не было ни на одном слове.

Хозяйка забрала кота.

– Д-до с-свидания.

Ксюша прошла мимо меня с лотком и посмотрела на меня так, будто мы только что вместе что-то выиграли.

На четвёртом пациенте Смолина перестала на него коситься. Он никому не мешал, работал быстро, ничего не трогал без спроса и один раз придержал дверь, когда она выходила с переноской.

В окно между пациентами я вышел в коридор с кофе.

Саня подпирал стену со шваброй.

– Мих, – сказал он вполголоса. – Очкарик вроде нормальный.

– Нормальный, – согласился я.

– Я думал, он нос совать будет. По углам ходить, вопросы задавать с подвохом. А он в приборчик свой пялится и по сторонам вообще не смотрит.

– Он учёный. Ему нужна статистика, а не наши секреты.

– Считай, пронесло.

– Считай, – сказал я. – Главное, чтобы бык не проснулся раньше времени.

Я посмотрел на часы.

Без четверти два. Уснул он в половине двенадцатого, встанет ближе к четырём, перевозчики приедут в пять. Два часа с четвертью запаса, и за эти два часа Гадицкий должен закончить и уехать.

Из лаборатории поднялся Петрович с распечаткой в руке.

– Ну чё, – прогудел он на весь коридор. – Где этот инквизитор от Дронова?

– В первой.

– Зря боялись, получается? – хмыкнул Петрович. – Парень-то безобидный. Я таких в НИИ десятками видел, у них дальше своей темы ничего в голове нет. Ты ему хоть пожар в коридоре устрой, он спросит, какая температура.

– Похоже на то.

У стойки лежал Пуховик.

Лежал он поперёк провода, идущего от прибора к розетке, всем весом, морду держал на лапах с видом зверя, который занял это место первым.

Мимо пронеслась Ксюша с лотком.

– Михаил Алексеевич, там следующий! – крикнула она.

Из первой смотровой выглянул Гадицкий.

Лицо у него было белое.

– М-михаил А-алексеевич, – выдавил Гадицкий. – В-вам надо это увидеть. Т-там аномалия.

Прибор он держал на руках, прижав к животу, провод волочился за ним по полу вместе с выдернутой вилкой.

Чемодан остался у стойки.

Пуховик лежал на проводе всем весом, и, когда Гадицкий рванул ручку, чемодан не сдвинулся ни на сантиметр. Возиться с барсом он не решился. Он выдернул вилку из розетки и понёс коробку в руках.

Я пошёл за ним.

В первой смотровой на столе лежал эфирный хорёк.

Тёмный, с рыжим подпалом на груди, взрослый, килограмма полтора. Дышал он часто и передними лапами перебирал по клеёнке, а задние у него лежали так, как лежат ноги, которых зверь не чувствует.

Хозяин стоял у окна с телефоном в руке. Лет двадцати пяти, в дорогой куртке, которую он не стал снимать, и по лицу его было понятно, что его тут задерживают.

– Вколите ему обезболивающее, и всё, – потребовал он. – Мне ехать надо.

Смолина стояла у стола, и в руке у неё был закрытый шприц.

– Докладываю, – сказала она. – Поступил двадцать минут назад. По картине защемление в поясничном отделе, травма от прыжка, я собиралась ставить релаксант и вести на снимок.

– Собирались.

– Да, – сказала Смолина. – Рефлексы не те. При защемлении на этом уровне коленный должен быть повышен, а он у меня совсем выпадает, хвост при этом живой. Картина не сходится, я шла за вами.

Шприц она положила на столик, отдельно, подальше от края.

Гадицкий поставил прибор на подоконник и развернул экран ко мне.

[Вид: эфирный хорёк |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2 |

Сила 14 / Ловкость 61 / Живучесть 22 / Энергия 9 |

Состояние: критическое]

– Смотрите. Магистраль не разорвана.

На экране шла кривая, в середине она заворачивалась сама в себя и замыкалась.

– Она в-втянулась внутрь себя, – сказал Гадицкий. – Кольцо. Эфир идёт по кругу и не выходит наружу, он жжёт изнутри всё, что вокруг. Отсюда лапы.

– Долго он так может?

– Часа два, – сказал он. – Дальше кольцо сожмётся само.

Заикание у него полностью пропало.

– И ещё, – сказал Гадицкий, повернувшись к Смолиной. – Релаксант ему давать нельзя. Мышцы держат кольцо снаружи, они единственное, что мешает ему затянуться. Расслабите мышцы, оно за минуту схлопнется.

Смолина посмотрела на шприц.

Она отсчитывала назад собственные шаги и уже поняла, на каком именно остановилась.

Я положил руки на хорька. Ядро шло в два ритма. Первый был частый и слабый, каким ему и полагалось быть при болевом шоке. Второй лежал поверх него и запаздывал на долю, и без экрана я принял бы его за аритмию, поставил обезболивающее и потерял зверя за час.

– Сходится. То, что я слышу руками, сходится с тем, что показывает ваш прибор. Второй ритм это ваше кольцо.

Я убрал руки.

– Вениамин Сергеевич, – сказал я. – Вы только что спасли ему жизнь.

Он поправил очки.

В дверях стоял Саня.

– Барс чемодан ему не отдал, – сказал он тихо. – Я думал, очкарик разозлится, а он вилку выдернул и побежал.

– И правильно сделал, – кивнул я.

– Екатерина Андреевна, релаксант отменить, – распорядился я. – Шприц вылить. Готовьте операционную, наркоз ингаляционный, зовите Ксюшу.

– Поняла, – сказала Смолина и вышла.

Я повернулся к хозяину.

– Что он делал перед тем, как упал?

– Ничего, – буркнул тот. – Играл.

– Играл во что?

Хозяин посмотрел в телефон, перевёл глаза на хорька и уставился в окно.

– Мы ролик снимали, – сказал он. – Он у меня через кольца прыгает, я их сам ставлю, они дешёвые. Красиво выходит, у меня на этом канал держится.

– Сколько дублей?

– Ну десять, – сказал хозяин. – Девять он нормально прошёл. На десятом прыгнул, приземлился и не встал.

За дверью Люба говорила кому-то, что доктор занят и приём сдвигается.

– Ему нужна операция, – сказал я. – Сейчас, а не завтра. Вскрываем эфирный канал и распускаем руками узел. Полтора часа под наркозом и трое суток стационара.

– Сколько?

– Восемьдесят тысяч, – сказал я. – Плюс стационар отдельно, по восемь в сутки.

Он полез в карман за картой так быстро, что уронил телефон.

– Да сколько угодно, – выпалил хозяин. – Только сделайте.

– Сколько угодно не надо. Надо восемьдесят. Люба выпишет, платите на стойке.

Он вышел.

Хорёк часто дышал под моей ладонью, за десять минут это дыхание не изменилось ни в одну сторону. Пока оно держалось, у меня было время.

Часы показывали без десяти два.

Полтора часа операции, если пойдёт ровно. Ещё минут двадцать на подготовку и мытьё. Бык встанет ближе к четырём, и к этому моменту я должен стоять в холле, а не над столом с раскрытым эфирным каналом.

Я снял часы и положил их на подоконник. И отправил мыться примерно в двадцать минут третьего.

Хорька забрали в операционную и уложили под ингаляционный наркоз, Ксюша обрила ему поясницу и обработала поле, Смолина села к монитору. Гадицкий встал в изголовье с прибором на руках, потому что ставить его было некуда, Ксюша принесла ему табурет, на который он поставил коробку и развернул экран так, чтобы мне было видно, не поворачивая головы.

За дверью Люба говорила кому-то, что доктор занят и что записи на сегодня больше нет.

Пуховик лёг в коридоре у самой двери.

– Начинаем, – сказал я.

Эфирный канал я вскрывал по средней линии, отступив на два сантиметра от последнего ребра.

Когда края разошлись, я увидел узел.

Магистраль была завязана сама на себя, светилась изнутри и шла волной. Такое я видел второй раз в жизни. Первый раз это была цветная вклейка в справочнике, которого в этом мире ещё не издали.

– Дальше руками я его не разберу, – сказал я. – Объём я слышу. Где второй контур входит в первый, сверху или снизу, на ощупь не различается. Вениамин Сергеевич?

Гадицкий смотрел на экран.

– Сверху. Два миллиметра влево от верхней фасции, угол сорок градусов.

Ни одной запинки.

– Принял. Тогда иду под него, а не над ним.

Скальпель я повёл под узел, коротким движением, на длину лезвия.

– Синий контур подхватили, – сказал Гадицкий.

– Ксюша, зажим.

Дальше мы работали в одном ритме.

Каждое движение я называл вслух заранее. Он смотрел на экран и отвечал цифрами. Смолина держала расширители и молчала. Ни одного лишнего слова между нами не прозвучало.

– Иду на верхний виток, беру его на держалку.

– Держалку левее на миллиметр, там вход.

– Левее. Взял. Тяну на себя очень медленно.

– Пошёл. Натяжение падает.

– Держу. Екатерина Андреевна, расширитель на два миллиметра шире, мне не видно нижний край.

– Есть два миллиметра, – сказала Смолина.

Края разошлись, под верхним витком открылся второй, прижатый к фасции.

– Второй виток идёт под фасцию, – сказал я. – Резать фасцию я не буду, там сосуд. Обхожу сверху и веду виток на себя. Что с натяжением на дальнем конце?

– Дальний конец свободен. Всё натяжение на ближнем.

– Тогда работаю с ближним.

Вторую держалку я подвёл под виток, развёл их на полсантиметра.

– Раскрылось, – сказал он. – Просвет полтора миллиметра. Сейчас будет виден вход.

– Ксюша, отсос. Аккуратно, стенки не касайся.

Ксюша вытерла мне лоб.

Я этого не заметил и понял только потом, когда она сделала это второй раз.

– Сколько там? – спросил я.

– Три десять, – сказала Смолина.

Пятьдесят минут. Бык встанет ближе к четырём, и мне надо к этому времени закрыть зверя и вымыть руки.

– Идём дальше.

Первый контур высвободился.

Он лёг ровно, вытянулся и перестал светиться, вслед за ним пошёл второй, легче первого, потому что натяжение с него ушло.

– Хорошо, Веня, – сказал я. – Ещё один ход, и он свободен.

Ни он, ни я на это не обратили внимания.

Я завёл под последний виток лопатку.

Эфир под пальцами поменял цвет.

Он был белым с синевой, а стал алым, сразу, весь, по всей длине, за одно движение волны.

– Стойте! – крикнул Гадицкий.

Рука у меня остановилась.

– Напряжение растёт. Мы не учли вторичную петлю. Она под основной, я её вижу сейчас. Если сейчас потянете, будет разрыв.

Лопатка стояла в миллиметре от узла.

Под ней шла волна, теперь чаще, и на каждой волне алое становилось ярче.

– Три двадцать, – сказала Смолина.

Глава 9

Лопатка стояла там же, где остановилась, в миллиметре от узла, я держал её на весу, не давая себе довести движение и отвести его назад. Под ней шла алая волна.

Паниковать было некогда, думать никто не мешал.

– Где вторичная петля входит в узел? – спросил я. – Снизу или сбоку?

Гадицкий смотрел на экран.

– Снизу. Под первым контуром, три миллиметра от края, угол пологий.

– Тогда первый я не трогаю, – сказал я. – Иду под вторичную, снимаю с нее натяжение. Первый потеряет опору и сойдёт сам.

– Он может не сойти, – обронила Смолина.

– Тогда я вернусь к нему. Сначала петля.

Я убрал лопатку и сменил на самую тонкую из тех, что у нас есть.

– Веду под петлю справа налево. Ксюша, держи отсос в двух сантиметрах, не ближе.

– Правее на полмиллиметра, – сказал Гадицкий. – Там край основного контура, вы его сейчас заденете.

– Правее. Обхожу, – продолжил я.

– Прошли. Угол держите тот же.

Я вёл лезвие под его голос.

Диктовал он цифрами, коротко, без единого лишнего слова, и каждый свой поворот я всё равно называл вслух, потому что руки были мои и отвечать за них мне.

– Захожу под петлю на всю длину, – сказал я. – Зажим сюда. Держу.

– Стойте, – сказал Гадицкий. – У вас на конце петли утолщение, я его вижу. Два миллиметра, оно шире просвета.

Я остановился и посмотрел сам.

Утолщение было, и без экрана я принял бы его за край основного контура, потянул и порвал.

– Вижу, – сказал я. – Это не утолщение, это она сама на себя намотана вторым слоем. Слоёв два, и снимать их надо по очереди. Ксюша, вторую держалку.

– Есть вторая, – сказала она.

– Беру верхний слой. Веду вправо. Екатерина Андреевна, свет мне на два пальца левее.

Лампу Смолина подвинула, не глядя, и попала точно.

Верхний слой сошёл первым.

Он раскрутился сам, едва я снял с него натяжение, и лёг рядом с основным контуром, под ним открылся второй, тоньше и бледнее.

– Нижний идёт свободно, – сказал Гадицкий. – Ничего под ним нет.

– Тогда веду его до конца, – сказал я.

– Натяжение пошло вниз, – доложил Гадицкий. – Восемь. Шесть.

Ксюша промокнула мне лоб.

– Четыре. Два, – сказал Гадицкий.

Алое под пальцами стало розовым.

Оно медленно уходило из цвета, я успел досчитать до шести, пока эфир не сел в свой обычный тон, белый с синевой.

Петля распалась.

Верхний контур постоял недолго без опоры и соскользнул сам, туда, куда ему полагалось лечь, и вытянулся вдоль магистрали.

– Свободен, – выдохнул Гадицкий.

Я положил лопатку на лоток.

– Сколько? – спросил я.

– Пятнадцать тридцать восемь, – ответила Смолина.

Я опустил руки на хорька и послушал.

Ядро шло одним ритмом. Ровным, чистым, без второго слоя поверх, и на выдохе оно больше не запаздывало.

– Закрывать, – велел я. – Екатерина Андреевна, ваш шов. Узловой, семь узлов, натяжение не давайте, у него кожа тонкая.

– Поняла, – сказала она.

– Ксюша, грелку в стационар и самую нижнюю клетку.

– А поилку низкую? – спросила Ксюша.

– И поилку низкую, – кивнул я.

Смолина взяла иглодержатель.

Шила она быстро, на третьем узле я уже отходил от стола и стягивал перчатки.

Из холла ударило.

Грохнуло так, что на лотке подскочили инструменты и зазвенели, звон шёл ещё какое-то время после самого удара.

Первая мысль у меня была не про быка.

– Вениамин Сергеевич, – сказал я. – Закрывайте с Екатериной Андреевной. Из операционной не выходить.

– А что там? – спросил он.

– Ничего. Шов.

Я плотно прикрыл за собой дверь и быстро пошёл по коридору.

В холле на передних коленях стоят Титан, задними копытами он скрёб плитку, и от этого шёл тот самый звук. Голова у него тяжело ходила вправо и влево, он пытался подобрать под себя задние ноги и не мог, потому что они его ещё не держали.

Ксюша была уже рядом.

Она стояла у его шеи, положив ладонь повыше плеча, и говорила ему что-то без остановки, тихо и однообразно, что именно она говорит, разобрать было нельзя.

Саня перекрыл собой входную дверь.

Люба уводила в первую смотровую женщину с переноской, в которой орал кот, и говорила ей на ходу, что это к нам на передержку и что мы его сейчас уложим.

Говорила она без пауз и держала женщину за локоть, та шла, оглядываясь.

Денисов стоял у стойки с открытым журналом и записывал время.

Я посмотрел на часы.

Пятнадцать сорок. Петля на моём столе распалась в тридцать восемь. Бык встал через две минуты.

– Плитку не мыть, – бросил я Сане. – Будет скользкая.

Арифметику я вёл вслух, потому что команде её стоило услышать.

– Доза была на четыре с половиной часа, – сказал я. – Прошло четыре с четвертью. По часам почти сходится, только такой зверь из пропофола так не выходит, он должен был всплывать полчаса, сначала ухом, потом головой, а он дал глаза и сразу ноги.

– А встал, – буркнул Саня.

– Встал он потому, что я у него за стеной распустил замкнутую магистраль, – сказал я. – Оттуда вышел выброс. Через всё здание, сквозь пол. Я этого в расчёт не взял, потому что такого раньше ни у кого не было.

Ксюша ладонь не убирала.

«…тёплое рядом… тёплое говорит… не тянет…»

– Держи его. Не убирай руку до самого конца, – сказал я.

Бык качнулся.

Он подобрал одну заднюю ногу, оперся на неё и поднял круп сантиметров на двадцать, копыто поехало по плитке.

Ксюша переступила вместе с ним.

Руку она не отдёрнула. Она сделала полшага туда же, куда пошёл он, ее ладонь осталась там, где была.

– Не поднимай его, – сказал я. – Если он сядет обратно, пусть садится.

Дальше я думал.

В двадцати шагах по коридору стоял человек, которому для ответа на любой вопрос нужен был только его прибор.

– Люба. Дверь операционной держать закрытой. Если Вениамин Сергеевич выйдет, встречаете его у двери и ведёте пить чай в ординаторскую. Мимо холла.

– Поняла, – откликнулась Любовь Степановна.

Катетер у Титана стоял с утра в яремной.

Я взял флакон, набрал половину той дозы, что мы давали в половине двенадцатого, показал шприц Смолиной, которая вышла на шум в дверях коридора.

– Половина, – сказал я. – Час сна, не больше. В шестнадцать сорок пять начнёт подниматься, в семнадцать пойдёт к фургону сам, под левый бок.

– Ксюша не уйдёт от него час, – заметила Смолина.

– И не надо, чтобы уходила, – сказал я.

Ввёл я сам.

Вену я нашёл вслепую, потому что смотреть туда было некогда, рука помнила её с половины двенадцатого. Шприц пошёл тяжело, я давил на поршень, считая про себя до двадцати.

Титан моргнул, переступил передними, постоял ещё какое-то время и стал оседать обратно, садился он на этот раз быстрее, потому что не успел встать до конца.

Плитка снова загудела.

Пуховик, всё это время стоявший у двери операционной, прошёл через холл и лёг на свой плед.

Нюша в проходе не сдвинулась ни на миллиметр.

Часы над стойкой показывали пятнадцать сорок четыре.

Четыре минуты. Ровно столько в этом здании ничего не было, что глушило бы фон, и всё это время человеку с прибором хватало двадцати шагов и одного поворота датчика в сторону коридора.

Дальше я подумал, что за фальшстеной сидел зверь, у которого сегодня весь день над головой лежало одеяло, и последние четыре минуты этого одеяла не было. Спрашивать у него, слышал ли он что-нибудь, я не пошёл, потому что идти туда сейчас означало показать пальцем, где именно надо смотреть.

– Кирилл. Время подъёма и время второй дозы в журнал, – сказал я. – И припиши причину.

– Какую писать? – спросил он.

– Пиши как есть. Досрочное пробуждение вследствие процедуры, проводившейся в соседнем помещении. Без подробностей процедуры.

Денисов записал.

– До пяти от него не отходить, – сказал я команде. – Ксюша у головы. Саня, ты рядом. Любой звук, гудок на улице, миска, дверь, и вы оба у него, пока он ещё не поднял голову.

– Понял, – кивнул Саня.

Дверь операционной открылась.

Гадицкий вышел в коридор, стягивая на ходу окровавленные перчатки.

– Что упало? – спросил он.

– Бык во сне завалился на бок и попробовал встать, – сказал я. – Такое бывает, он уже лежит.

– А, – отозвался Гадицкий и пошёл мыть руки.

Про плитку он не спросил, в холл не пошёл.

К стойке я вышел в четыре.

Хозяин хорька стоял там уже минут десять, телефон у него был убран в карман, чего за весь день не случалось ни разу.

Смолина вышла из стационара с переноской и с картой.

– Отошёл от наркоза в пятнадцать пятьдесят пять, – доложила она. – Дыхание ровное, температура тридцать семь и восемь, задние лапы даёт. На шов не тянется.

– Обезболивающее? – спросил я.

– Поставила, по нижней границе. Он спит.

Смолина вынесла переноску.

Хорёк лежал на пелёнке и спал, и сквозь выбритую полосу на пояснице проступал свежий шов, короткий, в семь узлов. Кожа вокруг была бледная, почти серая.

Люба положила счёт на стойку и развернула к нему.

Он прочитал и перестал суетиться.

– Теперь слушайте, – сказал я. – Вы знаете, что происходит с эфирной магистралью, когда зверь прыгает сквозь эфирное кольцо?

– Ну… она светится, – сказал хозяин.

– Она ложится на поле кольца и складывается пополам. Девять раз она разворачивается обратно сама, потому что зверь молодой, магистраль упругая. На десятый раз она складывается и не разворачивается. Замыкается сама на себя и начинает жечь всё вокруг изнутри.

Хозяин смотрел на переноску.

– То, что сегодня лежало у меня на столе, это удачный исход, – сказал я. – Мне повезло, что в клинике сегодня был человек с прибором. Без него я поставил бы обезболивающее, вы бы уехали домой с живым зверем, который умер бы к ночи.

Он моргнул.

– На следующем вашем ролике он умрёт в кадре. И вы это выложите, потому что не поймёте, что случилось. Подумаете, что он неудачно приземлился.

В холле было тихо.

Он долго смотрел на шов. За весь день это был первый раз, когда он глядел на своего зверя, а не на то, что из него можно снять.

– А чего ж он девять раз-то нормально? – спросил он.

– Потому что вы девять раз успевали, – сказал я. – Магистраль разворачивается за полторы-две минуты, а вы между дублями давали ему минуты три. На десятом вы, я думаю, торопились.

Он молчал.

– Свет уходил, – сказал наконец хозяин. – Я его почти сразу и пустил.

– Кольца выбросить, – сказал я. – Сегодня же, все. Две недели полного покоя, клетка низкая, прыгать нельзя вообще. Через неделю на контроль.

– В следующую субботу в одиннадцать, – вставила Люба и записала.

Он расплатился картой, взял переноску обеими руками и понёс её к двери.

У двери он остановился и обернулся.

– Спасибо, – сказал хозяин.

Дверь закрылась.

Люба убрала чек в кассу и захлопнула ящик.

– За сегодня это третий, – сказала Любовь Степановна. – Который до вашего разговора вообще ничего не понимал.

– А первые два? – спросил я.

– Тётка с кроликом и этот, с йорком, – отмахнулась она. – Тётка думала, что зубы у кролика не растут. Который с йорком, тот был уверен, что прививку можно раз в три года, ему в интернете написали.

Она поправила стакан с ручками.

– Я вам так скажу, Михал Алексеич, – сказала Люба. – Половина из них не злые. Они просто не знают, и спросить им не у кого.

Гадицкий сидел на стуле у окна в ординаторской.

Он был бледный, держал чашку обеими ладонями. Руки дрожали, он это видел и старался поставить её на стол ровно, отчего она стучала о столешницу.

Я сел напротив и какое-то время молчал, потому что человеку после первого настоящего стола, слова только мешают.

Он поставил чашку и открыл папку.

Таблицу Дронова он развернул той стороной, где шли столбцы по типам поражений, и положил палец на предпоследнюю строку.

– Замкнутая магистраль, – прочитал он. – Исход летальный во всех описанных случаях. Двадцать два наблюдения.

Я кивнул.

– В таблице так, – он поднял на меня глаза. – А я сегодня видел, что не так.

– Видели, – согласился я.

– Т-то, что делает ваша клиника… – начал он и запнулся. – То, что здесь делают, ломает всё, чему меня учили. И не из-за метода. Метод я понял, я его сегодня записал по шагам. Меня добило другое, – сказал Гадицкий. – Вы это делали как рутину. Екатерина Андреевна подала расширитель, а вы ещё не успели попросить. Девочка вытирала вам лоб и не смотрела на стол, потому что ей незачем. У вас в операционной никто не волновался, кроме меня. Я такого не видел ни в одном институте.

Отвечать на это было нечего.

– Я вам ещё одно скажу, – сказал Гадицкий. – Владимир Константинович собирает эту таблицу шесть лет. У него в ней двадцать две замкнутые магистрали и двадцать два трупа. Он на её основании писал, что случай в принципе неоперабельный, потому что доступ к узлу без разрыва невозможен.

– Доступ возможен, – сказал я. – Нужен только второй человек, который видит то, чего не видят руки.

Он посмотрел на свой чемодан.

– Я об этом не думал в таком порядке, – сказал Гадицкий. – Я думал, прибор нужен, чтобы поставить диагноз. А он нужен, чтобы кто-то другой мог работать. У меня один вопрос. Можно?

– Спрашивайте.

– Как вы услышали второй ритм руками? Без экрана. Я нашел его на приборе, а вы положили ладонь и сказали, что сходится.

– Практика, – сказал я.

Он кивнул и больше ничего не спросил, и вот это было самое важное, что произошло между нами за весь день.

Этот парень за шесть часов увидел в моей клинике столько, что хватило бы на сотню неудобных вопросов. Он задал один и принял ответ из одного слова.

Союзника из такого человека расчетом не сделаешь. Он идёт с тобой потому, что лишнее ему попросту не интересно.

Я научился делить людей по одному признаку. Одни, увидев непонятное, спрашивают, что это такое. Другим интересно, как оно устроено. Первые опасны всегда, вторые только до тех пор, пока им не покажут устройство.

Гадицкому я сегодня показал.

– Сколько вы набрали? – спросил я.

– Девятнадцать, – сказал Гадицкий. – Двадцатую сниму с последнего и поеду. Мне ещё вечером всё это переносить в таблицу.

– Тогда закрываем день, – сказал я.

Он допил кофе залпом, немного поморщился, поставил чашку и пошёл за чемоданом.

* * *

Олеся вышла в половине пятого.

Паскаля она сняла с блузки за двадцать минут до этого, снимать руками не пришлось. Она перенесла настольную лампу на подоконник в спальне, развернула на кровать и включила на полную, хамелеон слез с воротника сам, доехал до покрывала и растёкся под лампой, не сказав ни слова.

В прихожей она проверила сумку, ключи и телефон.

– Сидеть тихо, – сказала Олеся. – К окнам не подходить. Еда на столе, я открыла, она в контейнерах. Ведите себя хорошо.

– Принято, – отчеканил Феликс с вешалки.

– Приемлемо, – донеслось из спальни.

Дверь закрылась.

Щёлкнул верхний замок, за ним нижний. Шаги пошли вниз, на два пролёта, стихли, и внизу хлопнула подъездная дверь.

В квартире стало очень тихо.

Феликс дал тишине постоять какое-то время и снялся с вешалки.

– Строевой смотр вверенного объекта, – объявил он.

Начал он с прихожей.

Прошёл вдоль плинтуса пешком, заглянул под тумбочку, поднялся на полку, которая висела с уклоном вправо, постоял на ней, проверяя, качается она или нет. Полка не качалась.

На кухне он подошёл к чайнику и клювом тронул вилку, выдернутую из розетки.

На окне он проверил шпингалет.

Он был закрыт, но подёргал его дважды, чтобы убедиться.

Контейнеры с едой стояли на столе.

Феликс обошёл их по кругу, заглянул в каждый и остановился у того, где лежала курица. Олеся мелко нарезала курицу, это он отметил отдельно.

В спальне он застал Паскаля растёкшимся под лампой в форме, напоминавшей о хамелеоне только цветом.

– Ты не участвуешь в смотре, – упрекнул Феликс.

– Я тепловой элемент, – отозвался Паскаль, не открывая глаз. – У меня свой пост.

Комендант сел на спинку стула.

– Тяжело быть нелегальным, – вздохнул он.

– Столько лет, – отозвался Паскаль. – Привык.

– Я не про привычку.

Феликс переступил на спинке и повернулся к окну, за которым темнело раньше обычного.

– Я про то, что я нелегален, а по опасным местам ходят они, – сказал он. – Михаил сейчас в клинике с чужим человеком, который читает эфир руками. Олеся уехала к тридцати незнакомым людям. А я тут проверяю шпингалеты.

Паскаль приоткрыл один глаз.

– Ты это уже говорил утром. Олесе. Она тебе ответила.

– Ответила, – подтвердил он.

– И ответ был правильный, – сказал хамелеон и закрыл глаз обратно.

Феликс переступил на спинке стула.

– Тебе легко, – сказал он. – Ты ни за кого не отвечаешь.

– Я отвечаю за себя, – отозвался Паскаль. – Это больше, чем кажется. Меня долго никто не видел, и это вышло не само собой.

– Тебя вчера видели. Таксист, – сказал Феликс.

– Таксист меня слышал, – протянул Паскаль. – Это разные вещи, и разница в том, что слышанное можно объяснить динамиком, а увиденное объяснить нечем.

Он подумал.

– И вообще я тогда сказал «ой», – добавил хамелеон. – Одно слово. А кто сказал «прошу вести аккуратнее» поставленным голосом, тот пусть первым и молчит.

Феликс не нашёл, что возразить, и промолчал.

В дверь постучали.

Стук был одиночный, негромкий, костяшкой, и он пришёлся ровно в тот момент, когда в квартире стояла тишина.

Оба замерли.

– Сидим тихо, – прошипел Феликс.

Постучали второй раз.

Паскаль под лампой пошёл пятнами, тёмными и рваными, пятна побежали от хвоста к голове.

– Что нам делать? – шепнул он.

– Ничего. Молчать, – сказал Феликс.

В замке заскрежетало.

Ключ вошёл в нижний замок и дважды провернулся, дверь пошла внутрь.

– Хладнокровие, – отчеканил Феликс одними губами. – Если что, действуем.

– Как?

– Как учили.

В прихожей раздались шаги.

* * *

Последний пациент ушёл без двадцати пять.

Это была старушка с кастрированным котом на контрольный осмотр, кот весил восемь кило, был здоров, и двадцатую эфирограмму Гадицкий снял с него за те же тридцать секунд.

Клиника заметно выдохнула.

Люба села пересчитывать кассу, Саня перестал держать швабру как копьё, Ксюша сидела на полу возле спящего быка и гладила его по шее, потому что от головы ей уходить было нельзя.

Гадицкий сматывал провода.

Он делал это аккуратно, кольцами по ладони, укладывал в чемодан по одному, а прибор стоял рядом на стойке и всё ещё светился экраном, потому что выключать его он собирался последним.

– Михаил Алексеевич, – сказал он и покраснел. – Я х-хочу сказать.

– Говорите.

– Я т-теперь фанат вашей клиники, – выговорил Гадицкий. – Я н-напишу такой отчёт, что Владимир Константинович сам приедет посмотреть. И если от меня что-то потребуется, что угодно, вы говорите. Я сделаю.

– Договорились, – сказал я.

Он кивнул, повернулся за следующим мотком и увидел Нюшу.

Она стояла в проходе.

Стояла она там с полудня, в той же позе, глядя перед собой, и за шесть часов только немного сдвинулась, чтобы перенести вес с одной пары ног на другую.

До неё было два шага.

Прибор стоял на стойке, датчик на гибкой ножке лежал сверху, Гадицкий взял его, пока никто из нас не успел открыть рот.

– Одну секунду. Я же не снял хозяйского поросёнка.

Датчик он навёл от бедра, не целясь.

Дальше он не двигался.

Он стоял глядя в экран. Снял очки, протёр их полой халата, надел обратно и посмотрел снова. Глаза у него были круглые.

– П-поразительно, – выдохнул Гадицкий.

Люба продолжала считать купюры.

– У неё объём Ядра как у боевого зверя третьего уровня, – сказал он. – При габаритах декоративного мини-пига. Это… я такого соотношения не видел ни разу. И контуров у неё больше, чем положено одноствольному, я сейчас считаю, их три.