Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Я развернул обе переноски сетками к спинке сиденья.

Говорить надо было немедленно, потому что пауза здесь стоила дороже любой ерунды, которую я мог сказать.

– Я в цирке выступаю, – сказал я скучным голосом.

– Где? – неверящим тоном спросил водитель.

– В цирке. Номер с говорящими животными. Там динамики в переносках, запись идёт с телефона, мы синхрон репетируем. Аппаратура китайская, срабатывает от тряски.

Он молчал полквартала.

– От тряски, значит, – сказал водитель.

– Уже второй комплект, – ответил я. – Первый я вернул.

Он выдохнул и расслабился, потому что в дешёвый динамик поверить легче, чем в говорящую сову.

Из-под сиденья послышалось бубнение.

Света в переноске у Феликса теперь было мало, и он взялся за единственное, что ему осталось.

– Позднее торможение, – говорил он вполголоса. – Перестроение без указателя поворота. Нарушение рядности.

Я кашлянул.

– Дистанция не выдерживается вообще, – продолжал комендант.

Я кашлянул громче.

– Вы бы горло полечили, – посоветовал водитель.

– Простыл, – сказал я. – На работе сквозняки.

– А где выступаете-то? – спросил он вдруг. – Я бы с детьми сходил, у меня младшая как раз животных любит.

Вот тут я понял, что расплата пришла быстрее обычного.

– Дом культуры на Ветеранов, – сказал я. – Только у нас программа не постоянная, мы приезжаем.

– А когда будете?

– Афишу вешают за две недели, – сказал я. – Точнее не скажу.

– Творческая работа.

Я согласился, что творческая. И прошипел в сторону переносок:

– А ну-ка тихо там оба, а то снимут с довольствия.

Молодец, Покровский. Теперь у тебя цирк на Ветеранов и человек, который повезёт туда двоих детей.

Остаток дороги комендант рецензировал езду, я кашлял, а водитель рассказывал, что раньше работал на грузовых. У подъезда он вышел и помог мне выставить переноски на асфальт, хотя я не просил.

– Слушайте, – сказал он. – А он точно записанный?

– Кто? – спросил я.

– Ну который «прошу вести аккуратнее», – сказал водитель. – Прямо как живой ругался.

– Точно записанный, – сказал я. – Только качество ужасное. Придётся всё переписывать.

Я взял переноски и пошёл к подъезду.

За спиной хлопнула дверь машины, и стало слышно, как он с кем-то говорит по телефону.

– Слушай, – говорил водитель. – Сейчас расскажу, кого вёз.

В прихожей горел свет.

Обе переноски я открыл прямо на полу.

Феликс вышел первым, осмотрел прихожую и поднялся на спинку кухонного стула, где устроился как на насесте. Паскаль ушёл по шторе на карниз, свесил хвост и стал серым в тон обоям, оставив зелёными только глаза.

– Полка висит косо, – сказал Феликс.

Я стягивал ботинок и не сразу понял, о чём он.

– Какая полка? – спросил я.

– Над тумбочкой. Уклон вправо, градуса два.

– Пыль на верху шкафа, – продолжил за ним Паскаль. – Отсюда отлично видно. Слой ровный, значит, лежит давно.

– Холодильник грязный, – сказал Феликс, повернув голову к кухне. – Дверца шкафчика не закрыта до конца, там горит лампа и стоят три предмета. Чайник без воды. Розетка над столом не заземлена.

Я сунул ботинки под тумбочку.

– Мы сутками работаем, – сказал я. – Домой приезжаем спать. Пыль на шкафах стоит у нас в списке дел последней, и очередь до неё не доходит.

– Беспорядок в быту есть первый признак общего упадка дисциплины, – настаивал Феликс.

– Спасибо, – легко сказал я.

– Перехожу к инспекции санузла, – сказал комендант и слетел со стула.

Щёлкнул замок.

Олеся вошла с сумкой в одной руке и ключами в другой, и по тому, как она поставила сумку, было видно, какая была смена. Она увидела сову посреди коридора и хамелеона на карнизе и улыбнулась.

– О, – протянула Олеся. – У нас гости.

Феликс договорил то, что начал.

– И ужин не приготовлен, – сказал он.

Улыбка у неё сошла.

Она постояла секунду, молча сняла пальто, повесила его, разулась и прошла мимо совы в спальню. Дверь она закрыла плотно, без стука.

В прихожей стало тихо.

Я присел перед Феликсом на корточки, потому что сверху вниз такие вещи не говорят.

– Ты обнаглел, комендант, – хмыкнул я.

Голос я не поднял.

– Профсоюз тебе сделали, – сказал я. – Требования рассмотрели, особое мнение выслушали, честь офицерскую признали письменно. Меру ты за этим потерял.

Феликс молчал.

– Мы с Олесей пашем, – родолжил я. – Она приходит домой в восемь вечера с ног валясь, и это её дом. Тебя сюда привезли гостем, ради твоей же безопасности, потому что завтра в клинике будет зверь, при котором тебе находиться нельзя.

– Я понимаю обстановку, – сказал Феликс.

– Обстановку ты понимаешь. Ты человека не понимаешь. Олесю обижать нельзя. Ещё одно слово таким тоном, и ночевать ты будешь на балконе, и никакой устав тебе не поможет, потому что балкон это моя территория.

Комендант сжался и стал ощутимо меньше.

– Михаил прав, – поддержал с карниза Паскаль.

Феликс поднял голову.

– Я не против, чтобы ты был главным, – сказал Паскаль. – Мне всё равно, кто главный, у меня своя работа. Но ты берега перестал видеть, Феликс. Следи за собой, а не только за полками. И другими зверями.

Феликс долго смотрел в одну точку у плинтуса, и по нему было видно, что он заново прокручивает всё сказанное за последние пять минут и что удовольствия ему это не доставляет.

– Признаю, – сказал он так тихо, что я едва разобрал. – Нарушил субординацию гостя.

Он помолчал.

– Я извинюсь, – сказал комендант.

Лететь он не стал.

Он пошёл к спальне пешком, переваливаясь и стуча когтями по паркету, и шёл он эти шесть метров долго.

В дверь он постучал клювом.

Дверь открылась.

Олеся стояла на пороге в домашней футболке, с полотенцем в руках, и смотрела вниз.

Феликс поднял голову.

– Я зарвался, – сказал он. – Права не имел. Мне объяснили, и я согласен со всем. Простите.

Она присела на корточки.

– Иди сюда, – сказала Олеся.

Она взяла его обеими ладонями под грудь, он позволил и даже не растопырил крылья, хотя обычно на руки никому не давался, кроме Ксюши, и то через раз.

Олеся прижала его к себе.

– Я всё понимаю, – сказала она. – Я тебя всё равно люблю, пернатый бюрократ. Только меру знай.

– Я за вас переживаю, – выдохнул Феликс ей в плечо.

– Знаю.

Она включила лампу на кухне и открыла холодильник.

Феликс был прав. Початая банка огурцов, кусок сыра, полпалки колбасы и молоко на дверце.

– Ужин из того, что есть, – сказала Олеся.

– Мой любимый жанр, – улыбнулся я.

Хлеб был, и это решало дело.

Я резал, она раскладывала, и через десять минут на столе стояли бутерброды, чайник и блюдце с кормами, которые я взял из клиники специально для зверей.

Феликс ел молча. Он не сказал ни слова. Я это заметил, но хвалить не стал.

Паскаль спустился по шторе на стол, прошёл по нему и остановился напротив Олесиной чашки, глядя в неё сверху.

– Сладкое есть? – спросил он.

– Нет, – ответил я.

– Я спросил не у вас.

– У тебя поджелудочная, – также продолжил я. – Эклер на этой неделе ты уже получил. Следующий по расписанию.

Олеся встала и открыла шкафчик над мойкой.

Порылась она недолго и достала пакет сушёных бананов, о котором я вообще не помнил и который лежал там, судя по всему, давно.

– Вот, – сказала Олеся. – Это же не эклер.

Паскаль развернулся к пакету.

Я забрал у неё пакет и прочитал таблицу на обороте. Читать такие вещи я приучен давно.

– Сорок семь граммов сахара на сто, – сказал я.

– Сколько? – спросила Олеся.

– Сорок семь, – сказал я. – В свежем банане около двенадцати. Из сушёного ушла вода, а сахар остался, и на ту же дольку его теперь приходится вчетверо больше.

Я достал один кружок, отломил от него четверть и положил её перед хамелеоном, а остальное убрал и закрыл пакет.

– Вот это предел, – сказал я. – Две дольки, и у него скакнёт глюкоза так, что задние лапы перестанут держать, и я потом буду сидеть тут до утра и капать ему физраствор.

Он взял четвертинку, положил её на язык и стал жевать.

Жевал он долго, с закрытыми глазами, поворачивая голову то одним боком, то другим, будто ему налили что-то дорогое и он решал, стоило оно того или нет.

– Приемлемо, – сказал Паскаль.

Олеся засмеялась и уронила бутерброд.

На следующее утро, в субботу кофе я пил стоя, потому что торопился.

Времени было без двадцати восемь, рубашку я застёгивал одной рукой, а второй держал чашку, Олеся смотрела на это и молчала.

– Слушайте оба, – начал я.

Феликс сидел на холодильнике. Паскаль висел на карнизе и слушал одним глазом, вторым он следил за вороной на подоконнике.

– Сидеть обоим тихо, – сказал я. – К окнам не подходить. Звонок в дверь, звонок в домофон, шаги на лестнице, стук от соседей. Ни единого слова, пока за дверью кто-то есть.

– Запрет распространяется на комментарии шёпотом? – спросил Феликс.

– Распространяется, – сказал я.

– Уточняю, – сказал комендант. – Шёпот через закрытую дверь не проходит, у меня есть наблюдения.

– Все равно лучше молчать, – сказал я. – Как можно больше.

Феликс подумал и принял.

– Да я с ними посижу, – сказала Олеся, переворачивая рубашку. – Мне только к вечеру ехать, Марина на банкет вызвала, какую-то делегацию кормят. Днём я дома.

– Кто является старшим по квартире после вашего ухода? – деловито спросил Феликс.

Олеся поставила утюг на пятку.

– Я, – сказала она. – И в твоём присутствии тоже я.

Комендант кивнул.

– Принято без возражений, – сказал он.

Обувался я в прихожей.

– Лампу включите, – сказал Паскаль с карниза. – У окна дует, а мне надо держать температуру. Я вам не тропический же.

– Одно другому не мешает, – сказал я.

– Включу, – сказала Олеся.

Я взял ключи и вышел.

Уже с лестницы, закрывая дверь, я услышал из-за неё приглушённое.

– Олеся, у вас есть чистая тряпка? Я нашёл пыль. Хочу протереть.

* * *

В десять ноль пять фургон стоял у крыльца пет-пункта задом, с опущенным трапом, двигатель на нём не глушили.

На трапе стоял бык.

Передними ногами он стоял на металле, задними ещё в кузове, и дальше не шёл. В холке он был мне выше макушки, тёмно-бурый, с широким лбом и коротким рогом, спиленным и обточенным до тупого. Бока у него ходили часто и мелко, а мышца на левом плече дрожала отдельно от всего остального.

Двое в спецовках тянули его за недоуздок, упираясь пятками в трап, и один при этом объяснял ему всё, что о нём думает.

Бык сделал шаг назад.

– Стоп! – велел я. – Отпустите верёвки.

Старший обернулся.

– Вы кто? – спросил он.

– Я тот, к кому вы его везли, – сказал я. – Отпустите верёвки и отойдите от него на два шага. Оба.

Они отпустили.

С места он не сошёл, но задняя нога у него сдвинулась, и он перенёс на неё вес, что было уже лучше.

– Где сопровождающий от питомника? – спросил я.

– Заболел, – сказал старший и вытер лоб рукавом. – Ночью, живот. Мы в восемь утра узнали, замену искать негде, бык уже стоял в кузове. Нам сказали, вези так, он смирный.

На крыльцо за мной вышли Ксюша и Саня.

– Смотрите оба, – сказал я им. – Зверь четвёртого уровня, полчаса дороги, чужой двор, ни одного знакомого запаха на весь квартал. И при этом двое тянут его за шею туда, куда он не видит.

– И что? – спросил Саня.

– И он будет стоять, пока вы не устанете, – сказал я. – А дёрнете сильнее, он пойдёт в другую сторону и по дороге сложит вам трап.

Старший посмотрел на трап.

– Ксюша, – сказал я. – Иди сюда.

Она поднялась на трап и зашла к быку сбоку.

Бык скосил на неё лиловый глаз с горизонтальным зрачком и повёл ухом. Ксюша молча положила ладонь ему на шею повыше плеча и больше ничего не делала.

Дрожь на боках стала реже, позже ушла совсем, бык опустил голову сантиметров на десять.

«…тёплое рядом… тёплое стоит и не тянет…»

– Хорошо, – сказал я. – Держи ладонь и никуда не убирай.

Дальше я поднялся на трап сам.

Подошёл к быку под левый бок вплотную, так что моё плечо встало у его лопатки, постоял пару секунд, чтобы он почувствовал меня целиком, и сделал шаг вперёд, к дверям клиники.

Бык повернул голову и пошёл за мной, шаг в шаг, стуча по металлу. Он сошёл на асфальт, поднялся на крыльцо и тяжело ввалился в холл, задев боком косяк так, что тот заскрипел.

Перевозчик снял кепку.

– Ё-моё, – сказал он. – Это что за гипноз?

– Никакого гипноза, – сказал я. – У травоядных слепое пятно прямо перед мордой. Того, кто тянет за недоуздок спереди, он не видит и только чувствует, что его душат, а слева, у лопатки, он видит всё. Зверь с тяжёлым Ядром идёт туда, где рядом идёт спокойное живое тепло.

– Это где так учат? – спросил старший.

– В старых учебниках. Их сейчас никто не читает.

Саня захлопнул борт.

Грохнуло на весь двор. Я обернулся и увидел, как бык в холле дёрнул головой и как Ксюша тут же положила ладонь обратно ему на шею.

– Понял? – спросил я.

– Да, – отохвался Саня. – Тихо.

Старший полез в кабину.

– Будем к пяти! – крикнул он из окна и добавил напарнику вполголоса, но я стоял близко. – Надо запомнить, про тепло-то. Нам его ещё грузить.

Фургон уехал.

В холле Люба говорила женщине с переноской на коленях тем голосом, каким говорит, когда в помещении происходит что-то, чего клиенту знать не нужно.

– Да не волнуйтесь вы, – говорила Любовь Степановна. – Ваш приём через десять минут, Екатерина Андреевна уже руки моет. А это к нам на передержку, до вечера постоит.

Пуховик стоял в створе дверей, он смотрел на быка не отрываясь.

А Титан занял половину холла.

Он встал между стойкой и коридором, дышал тяжело и шумно, и от него на всё помещение шёл запах.

Я собрал всех к стойке.

– Оставлять его на ногах нельзя, – сказал я. – Ему тут стоять до пяти вечера в чужом помещении, а с двенадцати здесь будет ходить посторонний человек и разговаривать.

– Он спокойный, – сказала Ксюша.

– Пока ты его гладишь, – напомнил я. – Семь часов подряд ты столько не выдержишь. Считаем дальше. Упала миска. Просигналил грузовик на улице.

– И он пошёл, – понял Саня.

Все посмотрели в конец коридора.

– Седация, – сказала Смолина.

– Да, – согласился я.

Денисов снял очки.

– Я обязан спросить, – сказал он. – У нас лицензия до второго уровня. Если это ляжет в журнал как манипуляция с животным четвёртого, Комарова в четверг прочитает это первым делом.

– Мы его не лечим, – сказал я. – Мы его держим. Он не поступал за медицинской помощью, у него ничего не болит, и никакого вмешательства мы ему не делаем.

– А седация? – спросил он.

– А седация тут мера безопасности при временном содержании, – сказал я. – Владелец передал зверя на передержку и просил обеспечить покой, я обеспечиваю. Лечение это восстановление здоровья, а восстанавливать нечего, зверь здоров.

– Тогда оформлям через договор передержки, – сказал Денисов. – Отдельным листом наблюдение, кто, когда и на каком основании. Уровень напишу прямо, скрывать его бессмысленно, он в паспорте.

– Пишите прямо, – сказал я. – И приложи телефонограмму от питомника.

Смолина взяла калькулятор.

Она обошла быка кругом, посмотрела на него от стойки, постояла у плеча и вернулась.

– Одиннадцать сотен, – сказала она. – Может, двенадцать, но я буду считать по одиннадцати. По индукции четыре миллиграмма пропофола на килограмм, это четыре и четыре грамма. Релаксант по нижней границе.

– Считайте на десять процентов ниже, – сказал я.

– Обоснуйте, – сказала Смолина.

– Он двадцать минут простоял на трапе на адреналине, – сказал я. – Сердце гонит, кровь идёт быстро, препарат разойдётся быстрее обычного. На полной дозе вы положите его глубже, чем нужно, и встанет он к семи вечера.

Она пересчитала.

– Три и девять, – сказала Смолина.

– Хорошо, – согласился я. – Ляжет через три минуты, спать будет четыре с половиной часа. В четырнадцать я его слушаю, в шестнадцать он начнёт вставать.

Работали втроём. Саня держал недоуздок, Ксюша стояла у морды и не убирала ладонь, а Смолина выбрила пятно на шее и поставила катетер в яремную вену с первого раза.

Титан медленно моргнул, второй раз ещё медленнее, переступил задними ногами и стал оседать. Садился он долго, сначала на передние колени, следом всем боком, и когда лёг, плитка под ним отчётливо гуднула.

– Одиннадцать двадцать пять, – записывая сказал Денисов.

Я присел рядом и послушал руками. Ядро шло глубоко и медленно, ровным широким ритмом, какой бывает у тяжёлых зверей, и сбоев на выдохе я не поймал.

[Вид: эфирный бык-тяжеловоз |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 4 |

Сила 92 / Ловкость 11 / Живучесть 88 / Энергия 71 |

Состояние: медикаментозный сон]

– Норма, – сказал я.

В кладовку я ушёл, прикрыв за собой дверь, сел на корточки у короба и постучал по стене костяшкой два раза.

– Слышишь меня? – спросил я.

«Слышу, – сказал Вэллор. – Плохо. Ты как будто в подъезде».

– А его слышишь?

Дракон помолчал.

«Я его не слышу, но чувствую, – сказал он. – Он лежит на всё помещение, и под ним ничего не разобрать. Меня тоже не разобрать, если ты про это спрашиваешь».

– Именно про это, – сказал я. – Он спит. Работает?

«Работает. Даже лучше, – сказал Вэллор. – У спящего нет всплесков».

– Тогда лежи и с полудня молчи, – сказал я.

«Мне и так не с кем тут болтать».

Без десяти двенадцать Пуховик обошёл спящего быка по дуге и лёг на плед у стойки, мордой к двери. Нюша вышла в проход и замерла.

Я прошёл по холлу и прогнал всех троих по фразам, как вчера.

– Вениамин Сергеевич, туда нельзя, там карантинный бокс, – сказала Смолина, поправляя халат. – У меня там зверь на четырнадцатых сутках с неустановленным анамнезом. Я вас туда не пущу и себя тоже.

– Туда не надо, там ремонт, – сказал Саня, опираясь на швабру.

– Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? Там же оборудование, – сказала Ксюша.

– Годится, – сказал я.

Люба стояла за стойкой у окна и смотрела на улицу.

Она замерла с журналом записи в руках, и по этому молчанию я всё понял ещё до её слов.

– Михал Алексеич, – сказала Любовь Степановна. – К вам молодой человек. С чемоданом на колёсиках.

Я поправил воротник халата.

– Начали, – скомандовал я.

Глава 8

Чемодан на колёсиках застрял в пороге, Веня дёрнул ручку, поднял его и внёс на руках.

– З-здравствуйте, – выговорил он Любе. – Я к П-п… к П-покровскому. Гадицкий, Вениамин Сергеевич.

– Ждём, – откликнулась Любовь Степановна.

Он поставил чемодан, поправил очки и поднял глаза.

Дальше он перестал двигаться.

Титан лежал посреди холла, занимая половину пространства, дышал так, что было слышно от дверей. Гадицкий смотрел на него. Ручка выскользнула из пальцев, и чемодан с грохотом завалился набок.

– Т-тяжеловоз, – выдохнул он. – Четвёртого. Настоящий.

Заикание у него на этих трёх словах кончилось.

Он пошёл к быку, обошёл его от головы к хвосту и остановился в метре от плеча. Стоял он там долго, наклонив голову набок, один раз присел на корточки, чтобы посмотреть, как ходят рёбра.

Потом он вспомнил про руку.

– Извините, – спохватился Гадицкий, разворачиваясь ко мне. – Здравствуйте. Откуда вы его нашли?

– Он на передержке. – Я кивнул на быка. – Владелец попросил обеспечить покой до вечера.

– П-понятно, – кивнул он.

Больше про быка он ничего не спрашивал, поскольку человеку хватило объяснения, которое сходится, проверять его он не собирался.

Я представил команду.

Он заикался на каждом имени и всякий раз отвечал полным «очень приятно», а перед Смолиной ещё и наклонил голову, потому что Екатерина Андреевна посмотрела на него ровно так же, как смотрит на всех, а выдерживают этот взгляд немногие.

Люба подняла чемодан и поставила его к стойке.

Мимо Пуховика Гадицкий прошёл, скользнув по нему глазами.

– Ага, – обронил он и пошёл дальше.

Барс встал, обошёл стойку и лёг снова, на метр ближе к чемодану, положив морду на лапы. Гадицкий этого не заметил. Я заметил и решил разобраться позже.

Мы всё сделали правильно.

Пуховик лежал легально, с бумагами для четвёртого уровня, с оформленной регистрацией и оплаченной пошлиной, и для эфирного тополога он был самой скучной вещью в этом здании.

– Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? – выпалила Ксюша. – Там же оборудование!

– М-можно, – кивнул Гадицкий.

В новом крыле он ожил.

Он потрогал эфирный анализатор, открыл и закрыл дверцу второй смотровой, заглянул в стационар, постоял у стойки с расходниками и спросил про мощность общего контура.

– Двенадцать условных единиц по паспорту. При монтаже намеряли одиннадцать и восемь.

– А п-просадка на пиковой нагрузке?

– В пределах десяти процентов, – тут же ответил я. – Больше не видел.

Он записал это в папку, я успел заметить, что записывает он мелко и очень быстро.

Из холла доносился голос Любы, принимавшей оплату. В коридоре у первой смотровой сидели двое с переносками и ждали Смолину.

На обратном пути Гадицкий поравнялся с Нюшей.

Она стояла неподвижно, глядя перед собой, двигалось у неё только ухо. Он остановился и посмотрел на неё.

– К-какой умный взгляд у поросёнка, – восхитился он.

– Она у нас воспитанная, – отозвалась Люба из-за стойки.

– Это в-видно, – согласился Гадицкий и пошёл дальше.

Нюша не шевельнулась. Я поставил себе галочку не забыть об этом, потому что похвала, доставшаяся при исполнении роли, у нас в клинике обязательно требует оформления.

У поворота он остановился и посмотрел в конец коридора.

– А т-там что?

Саня оперся на швабру.

– Туда не надо, там ремонт, – буркнул он. – Раствор не застыл, наступите и по всему полу разнесёте.

Смолина вышла из смотровой с картой в руках.

– Там карантинный бокс, – отрезала она. – Зверь на четырнадцатых сутках с неустановленным анамнезом. Я вас туда не пущу и себя тоже.

Гадицкий отступил на шаг.

Он посмотрел на свои руки, перевёл взгляд на дверь в конце коридора и вернулся к рукам.

– П-понял, – сказал он. – Я туда не пойду.

У стойки его ждал Денисов с двумя листами.

– Вениамин Сергеевич, – сказал он. – Две подписи. Первый лист это ваш допуск в помещения, второй обязательство о неразглашении сведений о клиентах.

– А это обязательно?

– Обязательно, – сказал Денисов. – У нас в картах адреса и телефоны владельцев. Вы их весь день будете видеть. Значит, подписываете.

Гадицкий прочитал оба листа целиком, от первой строки до последней.

– Хорошо составлено, – сказал он и подписал.

Денисов пробил листы дыроколом и убрал в папку.

Человек, дочитывающий бумагу до последней строки, обычно и сам пишет так, что его бумаги стоит читать целиком.

Люба посмотрела на часы над стойкой.

– В час у нас обед, – объявила она. – Все за стол, у нас так заведено. Вы борщ едите?

– Ем. А м-можно я до часу посижу рядом с быком?

* * *

На кухне кипел чайник, и Олеся его не слышала.

Она сидела за столом с телефоном в руке и третий раз перечитывала список, который прислала Марина. Делегация на тридцать человек, зал закрывают целиком, накрывать надо в один заход. Половина позиций была отмечена галочками, у остальных стояли вопросительные знаки, и Марина, судя по этим знакам, сама ещё ничего не решила.

Паскаль сидел на спинке стула напротив и смотрел на сахарницу.

Смотрел он на неё с той минуты, как Олеся села за стол, цвет у него был ровный, песочный, под столешницу.

– У меня стресс от переезда, – протянул он.

– Угу, – отозвалась Олеся, не поднимая глаз.

– Стресс требует глюкозы. Это физиология, а не каприз.

– Сорок семь граммов на сто. Михаил сказал, четвертинка в сутки. Четвертинка была вчера вечером.

– Вчера был другой день.

– Нет, – отрезала она и поставила против котлет галочку.

Паскаль развернулся к окну и стал тёмно-зелёным.

Олеся отложила телефон и посмотрела на вытяжку.

Феликс сидел там с самого утра. На «стресс требует глюкозы» он открыл клюв, и Олеся успела приготовиться к докладу про нарушение режима питания личным составом. Клюв закрылся молча.

– Что такое, Феликс?

Он не ответил.

Она подождала. Уже знала, что молчание у него бывает двух видов, и это было второе, при котором лучше не торопить.

Феликс слетел на стол.

Сел он на дальний конец, боком, так, что смотрел в окно, а не на неё, и стал перебирать когтями по клеёнке.

– Я не всегда себя контролирую, – сказал он.

Голос у него был не тот, каким он объявляет пункты. Слова он подбирал по одному, с долгими паузами, и на второй паузе Олеся поняла, что говорить об этом ему трудно и что он всё равно скажет.

– Вчера я это понял. Мне сказали, и я согласился. А потом я сидел и думал, почему так вышло, и до утра не придумал.

– И сейчас придумал?

– Сейчас придумал. Вы все хрупкие.

Олеся молчала.

– Я это вижу каждый день, – сказал Феликс. – С антресоли видно всё. Михаил ходит в бытовку к людям, которые бьют его по лицу. Ксюша берёт голыми руками то, что кусается, и удивляется, когда её кусают. Саня лезет вперёд всех и только потом думает. Ночью в клинике только дежурный и я.

Он замолчал и повернул голову к окну.

– Я боюсь, что если я перестану смотреть, – сказал комендант. – Пыль, розетки, замки, кто где стоит и кто куда пошёл. Если я перестану, кто-нибудь ошибётся один раз. И его не станет.

Чайник давно выключился сам.

– Я умею только придерживаться устава, – сказал Феликс. – А больше я ничего не умею. Летаю я плохо, вы это вчера слышали. Драться я не умею. Это единственное, чем я могу – вас держать.

Олеся встала.

Она включила чайник заново, дождалась, пока он вскипит, и налила две чашки. Одну поставила себе, вторую рядом с совой, хотя сова чай не пьёт и оба это знали.

Феликс посмотрел на чашку. А потом выразительно посмотрел на Олесю. С благодарностью, за то что его считают за человека.

Потом она села ближе.

– Я помню клетку, – сказал Феликс, глядя на чашку. – Меня оставили у двери клиники под покрывалом. Я сидел в темноте и не знал, кто откроет. Мог открыть кто угодно.

– Открыл Михаил, – подсказала Олеся.

– Да. С тех пор я слежу, чтобы у него всегда было кому открыть.

Олеся положила ладонь ему на спину и один раз погладила по перьям. Феликс не отодвинулся.

– Я тебя поняла. И Михаил понял, поэтому он вчера не кричал. Он вообще редко кричит, а на тебя не кричал ни разу.

– Он говорил тихо, – поник комендант. – Это было хуже.

– Он со мной так же говорил. Я притащила с помойки эфирного суслика и напоила его молоком из холодильника. Стояла и радовалась, что он пьёт.

– И что?

– И Михаил посмотрел на пакет и очень тихо объяснил мне, что коровье молоко у эфирных грызунов кристаллизуется внутри и что с каждой минутой ему хуже. Вот этим самым голосом.

Феликс отвернулся от окна.

– А дальше?

– А дальше он вымыл руки и полтора часа доставал это из суслика эндоскопом, – сказала Олеся. – И ни разу мне про молоко не напомнил. Ни в тот вечер, ни через месяц.

Феликс молча перебрал когтями по клеёнке.

– Теперь послушай меня, – сказала Олеся. – Есть вещи, на которые ты повлиять не можешь. Совсем. Их много, и они будут случаться, сколько бы ты ни смотрел.

Комендант не отвечал.

– Если ты будешь ловить каждую, – сказала она, – ты оттолкнёшь тех, кого держишь. Вчера ты сделал первый шаг в эту сторону, и тебя остановили. В следующий раз может никто не остановить.

– Тогда что мне делать?

– Довериться. Это тоже работа старшего, она тяжелее твоей. Иногда старший тот, кто отпускает. Ты не можешь стелить солому везде, Феликс. Никто не может.

Он долго думал.

Паскаль ничего не сказал, и это было самое удивительное, что произошло на кухне за это утро.

– Ты хорошая, Олеся, – сказал наконец Феликс. – Михаил выбрал правильного командира гарнизона.

Олеся засмеялась.

Он не стал её поправлять, что смешного тут ничего нет.

– Я всё слышал, – сказал Паскаль со стула.

Все посмотрели на него.

– В протокол не внесу, – заявил хамелеон.

* * *

Стол в ординаторской раздвинули в час.

Люба принесла борщ из дома в трёхлитровой кастрюле, Ксюша нарезала хлеб, а Петрович поднялся из лаборатории с банкой, в которой у него было что-то своё, тёмное и с укропом.

Нюша за стол при госте сесть не могла.

Люба поставила ей миску на пол у двери. Свинка подошла, встала перед миской и стала есть.

Гадицкий смотрел на это, забыв про ложку.

– Она и правда в-воспитанная, – заключил он.

– Очень, – подтвердила Люба.

Ксюша уронила вилку.

Гадицкий доел половину тарелки, вытер руки и достал из папки лист с вопросами.

– Вкуснота какая! Извините, что за едой. У м-меня на всё три часа, и я не успею иначе.

– Спрашивайте.

– Первый вопрос, – сказал он и повёл пальцем по строке. – Разрыв сети на контуры. С чего вы начали? Что было первым случаем?

Я положил ложку.

Вопрос был хороший, но он был опасный ровно настолько, насколько я сам захочу на него ответить.

– Первый раз я это сделал, потому что другого выхода не было, – сказал я. – Зверь уходил, времени на размышления не оставалось, и я сделал то, что показалось единственным осмысленным. Оно сработало. Дальше я год проверял, повторяется ли, и на каких случаях повторяется, а на каких нет.

– А зверь? – спросил Гадицкий. – К-какой вид?

– Мелкий. Больше я вам про него не скажу, там частная жизнь владельца.

– П-понял, – сказал он и записал.

Всё сказанное было правдой, и по этой правде нельзя было никуда проехать.

Он развернул на столе второй лист.

– Тогда в-второй. Таблица Дронова по стволам. Вот эта часть закрытая, я её вам показываю под своё слово.

Смолина отставила чашку и наклонилась над листом.

Я смотрел туда же. Таблица была разбита по числу стволов от одного до пяти, и в третьей колонке стояли цифры, которых я в открытых источниках никогда не видел.

– У вас пороговое значение для трёхствольного ниже, чем для двухствольного, – уточнила Смолина. – Это опечатка или так и есть?

– Так и есть, – сказал Гадицкий.

– Трёхствольный держит нагрузку хуже, потому что при трёх стволах появляется средний, а он работает на сжатие с обеих сторон. У двухствольного такой геометрии нет, там нагрузка делится пополам и всё. Порог падает почти на четверть, это считали на семистах животных.

Ксюша перестала жевать и посмотрела на него, опустила глаза в тарелку, и по её лицу было понятно, что она это заметила.

– И ещё вопрос, – сказал Гадицкий, не поднимая головы от листа. – Сколько у вас приёмов в месяц?

– Около четырёхсот. Из них с эфирными Ядрами примерно две трети.

Он посчитал что-то на полях.

– Тогда вы один за год дадите мне больше, чем питомник Гольдмана за три, – сказал он. – У них там сплошь породистые и дорогие, контингент однообразный. А к вам с улицы идут все подряд.

За стеной загудело.

Титан во сне перевалился на другой бок, плитка в холле отдала гулом, и стол подпрыгнул. Чай выплеснулся из трёх чашек сразу, а банка Петровича проехала сантиметра три и остановилась.

Все замерли, всерьёз, с ложками в руках.

– И вот из этого, – говорил Гадицкий, глядя в свой лист, – следует, что у трёхствольных нельзя брать средний порог по группе. Их надо считать отдельно.

Он поднял голову.

– А чего вы все замерли? – спросил он.

– Та чай горячий, – отмахнулась Люба.

Тряска пола от зверя четвёртого уровня была для него нормой, и удивляло его сейчас только то, что она удивила нас.

Петрович доел первым.

Он собрал свою банку, поблагодарил Любу, пошёл к двери и на выходе поймал мой взгляд. Кивнул он едва заметно, одним подбородком.