Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Нюша не шевелилась.

Я стоял в четырёх шагах и был приоткрыт ровно настолько, чтобы слышать зверей в холле, и вот это я слышал очень отчётливо.

«…не хрюкать по-человечески… не хрюкать по-человечески… не хрюкать по-человечески…»

– Та она у нас просто умненькая, – сказала Люба, не отрываясь от кассы. – Всё понимает.

– Это не ум, – отрезал Гадицкий. – Это структура. Ум тут ни при чём.

Он присел на корточки, не доходя до Нюши шага, и держал датчик на вытянутой руке.

– Смотрите, – позвал он меня, забыв, что экран повёрнут к нему. – Вот тут должен быть один ствол, у свиней всегда один. У неё три, и они не расходятся веером, а идут параллельно, как будто их кто-то уложил. Так само не растёт.

– Так не растёт, – согласился я.

– Вот и я говорю.

Саня за моей спиной очень тихо переставил швабру.

Делал он это медленно, тем движением, каким сокращают расстояние, когда не хотят, чтобы это заметили, и оказался на полшага ближе к проходу.

Гадицкий достал блокнот и записал одно слово.

Слово было «феномен», и он подчеркнул его дважды.

– Михаил Алексеевич, – сказал он и повернулся ко мне. – Можно мне её изучить? Серию замеров, неделю, я сам приеду, я привезу второй прибор.

– Нельзя, – сказал я.

Сказал я это быстро, жёстче, чем собирался.

– Почему?

– Потому что у неё нет владельца, – ответил я. – Она не моя, и распоряжаться ею я не могу.

– А чья она?

– Ничья. Пришла во двор с месяц назад, – назвал я примерный срок, – истощённая, со стёртыми копытами. Хозяин не нашёлся.

Денисов подошёл к стойке.

Он открыл папку и положил перед Гадицким акт о приёме безнадзорного животного. В графе «владелец» стоял прочерк, в графе «основание содержания» – «безнадзорное, владелец не установлен».

– Согласие на исследование даёт владелец, – сказал Денисов. – Владельца нет. Значит, согласия не будет ни от кого.

Он ещё раз посмотрел на Нюшу, во взгляде у него была тоска.

– А хотя бы серию из трёх снимков? – спросил Гадицкий. – В динамике, без имени и адреса клиники. Я даже породу не укажу.

Нюша шевельнула ухом.

Один раз, и больше ничем, и я понял, что роль она додержит до конца, сколько бы он тут ни стоял.

– Вениамин Сергеевич…

Ответить полностью я не успел.

Над дверью звякнул колокольчик.

Вошедший был в костюме. Он был дорогой, из тех, которые не надевают в субботу на окраину, обувь у него блестела так, что было видно, что по нашему двору он шёл, глядя под ноги. В руке он держал папку из кожи.

Он обвёл холл взглядом.

Взгляд прошёл по плитке, стойке, Сане со шваброй и вернулся ко мне.

– Кто здесь Покровский? – спросил он.

Я был единственным человеком в халате и стоял прямо перед ним.

– Я.

– Аркадий Сергеевич, – представился он. – Представитель гражданина Пахомова по доверенности. Доверенность в папке, показать?

– Покажите, – кивнул я.

Он показал.

Доверенность была настоящая, нотариальная, выданная в среду, с гербовой бумагой и с двумя печатями. Пахомов в ней значился полностью, с отчеством и годом рождения, его подпись стояла ровная, что для человека, звонившего нам в час дня пьяным, было отдельной новостью.

Дальше он выложил на стойку два листа.

– Первый, – сказал Аркадий Сергеевич. – Требование незамедлительно выдать законному владельцу принадлежащее ему животное. До истечения надуманного карантина.

– Второй? – спросил я.

– Копия жалобы моего доверителя в надзорный орган, – сказал он. – С отметкой о приёме. Оригинал там же, в работе.

Я взял второй лист.

Жалоба была написана хорошо. В ней стояли номера пунктов регламента, оборот «удержание без законных оснований», ссылка на статью и просьба провести внеплановую выездную проверку. Пахомов в трубку не выговаривал слово «карантин», а тут идеальная бумага.

Денисов молча подошёл и встал рядом.

Он достал из своей папки серое уведомление и положил его на стойку третьим листом, рядом с копией жалобы, и слегка развернул оба, чтобы мне было удобно.

Я посмотрел на даты.

Отметка о приёме жалобы стояла четвергом. Серое уведомление о выездной проверке было подписано средой.

Проверку назначили в среду, а жалоба, ради которой её просят, легла в надзор только в четверг.

Значит, тот, кто подписал уведомление, знал про жалобу за сутки вперёд. И этот же человек знал, в какие слова её надо одеть, потому что нотариус в среду работал уже с готовым текстом.

Добрые люди, подсказавшие Пахомову, куда нести, звались Комаровой.

Вслух я ничего не сказал.

– Требование частного лица не является предписанием надзорного органа, – сказал Денисов. – Срока исполнения по нему не установлено. Выдавать животное по нему мы не обязаны.

Аркадий Сергеевич улыбнулся.

– Разумеется, – сказал он. – Зато в четверг вы будете объяснять инспектору Комаровой, почему занимаетесь самоуправством и незаконным удержанием чужого имущества.

– Я отвечу, – кивнул я. – Животное поступило без документов, прививок и сведений о контактах, с неустановленным анамнезом. По ветеринарному регламенту карантин четырнадцать суток от даты поступления. Выдать его раньше я не имею права.

– Владелец согласен принять риск, – ответил он.

– Владелец не ставит подпись под актом выдачи, – сказал я. – Подпись под ним ставит врач. Если этот зверь после выдачи кого-нибудь заразит, отвечать буду я, уголовно. Поэтому я его не выдам.

Аркадий Сергеевич поднял бровь.

– То есть вы отказываетесь.

– Я называю дату, – сказал я. – В среду карантин заканчивается. В четверг я передам животное лично владельцу, в присутствии инспектора, под акт, с осмотром и с описью. Пусть приезжает.

– Мой доверитель хочет сегодня, – сказал он.

– Ваш доверитель хотел его две недели назад, – сказал я. – Зверь тогда лежал на пустыре, истощённый, с чипом, которого никто не искал. Я поднял базу в тот же вечер. Заявления о пропаже там нет.

Аркадий Сергеевич посмотрел на меня внимательнее.

– Это к делу не относится.

– К вашему не относится, – согласился я. – К моему относится напрямую, потому что акт выдачи подписываю я и в акте будет строка о состоянии животного при поступлении. Она уже написана.

Дальше он начал хамить.

Делал он это спокойно и по нарастающей, и было понятно, что делает он это специально, потому что мои слова он записывал бы иначе. Он спросил, давно ли у нас тут лечат за деньги. Спросил, сколько стоит у нас передержка чужого имущества. Сказал, что понимает, как тяжело маленькой клинике на окраине и как легко при таком положении перепутать своё с не своим.

Ксюша встала.

Она поднялась от быка, сделала шаг вперёд, и лицо у неё пошло красными пятнами.

Саня оказался рядом раньше меня. Он положил ей руку на плечо и сжал, Ксюша один раз дёрнулась и осталась стоять.

Гадицкий у своего чемодана сжался и смотрел на всё это, забыв закрыть крышку.

Аркадий Сергеевич закончил и снова обвёл холл взглядом.

Взгляд остановился на Титане.

Потом он перешёл на стену за стойкой, где у нас в рамке висит лицензия, и я понял, что сейчас будет, за мгновение до щелчка.

– «Ветеринарная деятельность в отношении животных с эфирным Ядром крупного размера», – прочитал он вслух.

Он посмотрел на быка, на лицензию.

Потом он медленно, без всякой спешки, достал из внутреннего кармана телефон.

– Съёмка в медицинском учреждении запрещена, – сказал я.

– А я не снимаю учреждение, – сказал Аркадий Сергеевич. – Я фиксирую факт нахождения животного четвёртого уровня в помещении, где разрешена работа со вторым.

Щёлкнуло дважды. Бык и рамка на стене.

Телефон он убрал во внутренний карман и застегнул пуговицу.

– Благодарю, – сказал он. – Это всё, что мне сегодня требовалось. До четверга.

Он повернулся к двери.

Пуховик бесшумно встал с пледа, вышел на середину прохода между стойкой и дверью и перекрыв его остановился. Головы он не поднимал и не рычал. Он просто стоял и не пропускал.

Аркадий Сергеевич остановился.

Улыбка у него никуда не делась, но правая рука с папкой пошла вверх, к груди.

Я посмотрел на барса.

«Пусти».

«…он пахнет неправильно…»

«Пусти. Он пришёл за бумагами, а не за нами».

Пуховик подержал ещё мгновение и отошёл в сторону.

Дверь закрылась.

За окном заскрипело и запищало, во двор сдавал фургон, приехали за быком.

Часы показывали шестнадцать пятьдесят пять.

Я стоял и складывал в голове то, что будет лежать у Комаровой в четверг. Жалоба владельца, поданная на день позже, чем она назначила проверку. Карантин, кончавшийся накануне. Две фотографии, на которых бык и рамка. По отдельности всё это разбирается за десять минут, а вместе оно ложится в акт и выглядит как система.

Мало мне было проблем, теперь ещё и этот.

Ладно.

Я обернулся.

Гадицкий стоял у своего чемодана и всё ещё держал в руке блокнот, а на стойке рядом с ним светился экраном невыключенный прибор, в памяти которого лежала двадцать первая эфирограмма за сегодня. Нюшина.

Теперь надо было разобраться с ней.

Глава 10

– Саня, – бросил я. – Выйди к перевозчикам. Скажи, десять минут, зверь поднимается сам, не давать тянуть. Если кто-нибудь возьмётся за недоуздок раньше срока, зови меня.

– Понял, – сказал он.

Ксюша сидела на корточках у бычьей головы, ее ладонь была на шее. Титан уже подобрал под себя обе задние ноги и водил ушами, вставать ему оставалось минуты три, не больше. Гадицкий стоял у стойки, придерживая чемодан за ручку, и смотрел на быка.

– Вениамин Сергеевич. На минуту.

Я закрыл за ним дверь в ординаторской и проверил, плотно ли она встала.

– Я что-то сделал не так? – насторожился он.

– Вы всё сделали так. Просто разговор не для холла.

Он сел, пристроил чемодан к ножке стола и стал ждать, а я в который раз за день пересчитал всё, что знал про этого человека.

За шесть часов он увидел в моей клинике достаточно, чтобы сделать себе карьеру или нас закрыть. Тяжеловоз четвёртого уровня посреди холла, при лицензии пет-пункта. Барс того же уровня на пледе у входа. Дверь в конце коридора, к которой его не пустили. Метод, которого нет ни в одной таблице его института. Свинья с тремя параллельными стволами в проходе. Любого из этих пунктов хватило бы на служебную записку, а всех вместе, на статью в отраслевом журнале с моей фамилией в качестве примера того, как не надо.

И ни одного из них он не стал разматывать. Про дверь не спросил ни разу. На главный свой вопрос получил одно слово вместо объяснения и его принял. Пока нам в холле хамил юрист, Гадицкий смотрел на юриста, хотя включённый прибор стоял у него под рукой и писал всё это время.

Против него было одно. Приехал он сюда не сам, его прислали, и всё, что он за день увидел, ляжет к Владимиру Константиновичу на стол в виде отчёта. Институт, собирающий шесть лет таблицу по замкнутым магистралям, это не человек. Человека можно попросить. Институт заводит карточку, присваивает номер и через год рассылает выводы по подписке.

И всё-таки порода у него была другая. Тому, что он уже видел, я мог доверять.

Оставалось проверить его на том, что уже лежало у него в чемодане.

– Двадцать первая эфирограмма, – сказал я. – Та, которую вы сняли последней.

Он выпрямился.

– Она не должна никуда попасть, – сказал я.

– Я это уже записал, – сказал он.

– Записали вы отказ от измерения. А замер у вас в памяти прибора, и он там останется, пока вы его не сотрёте, – сказал я.

Гадицкий молчал.

– Допустим, в этой свинье находится то, что перевернёт вашу науку, – сказал я. – Совсем перевернёт, с ног на голову. Кому вы скажете?

Он не думал.

– Никому.

Сказал он это, не успев сообразить, во сколько ему это обойдётся, и вот в этом и была разница между ним и тем человеком, за которого я его держал утром. Люди, которым такие вопросы задают не в первый раз, отвечают медленно: прикидывают, чем рискуют, торгуются, просят гарантий. Он ответил так, как отвечают на то, что решено заранее.

– Данные на моём приборе, – продолжил Гадицкий. – Он мой, я его паял сам, он нигде не числится. Я ничего не заливал на институтский сервер и не залью, у меня и привычки такой нет, я всё держу на бумаге. Если вы разрешите, я буду смотреть её здесь, в те дни, которые вы назовёте. В записях она будет называться «объект».

Заикания не было ни на одном слове.

– Вы понимаете, что это значит для вашей работы? – спросил я.

– Понимаю. Это значит, что работы не будет. Будет тетрадь.

Он поправил очки.

– Мне всё равно интересно, – продолжил Гадицкий. – Мне, если честно, даже интереснее так. Когда никому не надо отчитываться, можно долго смотреть.

Я сел напротив.

– Мне тоже интересно, что там у неё внутри, – сказал я. – Сам я туда не залезу, у меня нет прибора и нет вашей головы.

– Значит, вместе? – спросил он.

Я выдохнул – теперь, он на моей стороне.

– Тайно, здесь и вместе, – сказал я. – Третьего в это не берём.

Он кивнул и полез за блокнотом, ему надо было немедленно что-то записать.

– С чего начнём? – спросил он.

– С серии из трёх, в динамике, – сказал я. – Как вы и просили.

Он записал, поднял голову, и по лицу было видно, что серия из трёх для него важнее всего, что произошло за день, включая хорька.

Дальше начиналась вторая половина разговора, и её я обдумывал с той минуты, как дверь закрылась за юристом.

К четвергу у Комаровой соберётся три бумаги. Жалоба владельца, требование с нотариальной доверенностью и две фотографии с телефона человека в костюме. У меня против этого были журналы, папки Денисова и договор передержки, и всё это било ровно в ту же плоскость, бумага на бумагу. А там выигрывает тот, у кого выше подпись.

А вот отчёт института, другая плоскость. Замкнутая магистраль, двадцать два летальных исхода в закрытой таблице и двадцать третий живой, описанный сторонним специалистом с датой, адресом и фамилией. Этого нельзя оспорить бумагой, потому что это не бумага, это факт, за который отвечает не клиника на окраине, а институт Владимира Константиновича.

К четвергу отчёт не выйдет. Отчёты так быстро не пишутся и тем более не публикуются. Но он выйдет потом, и после него любая история про самоуправство маленькой клиники будет читаться иначе.

– Вениамин Сергеевич, – сказал я. – Теперь про то, что вы всё-таки напишете.

– Про двадцать эфирограмм, – сказал он.

– Про хорька, – сказал я. – И замкнутую магистраль. Двадцать три наблюдения в таблице Владимира Константиновича, и двадцать третье живое. Вы это видели своими глазами, вели с прибором, и вы можете описать по шагам.

– Я и собирался, – сказал он.

– Опишите подробно. С датой, с адресом клиники и с моей фамилией. И укажите, что операция проведена по договору с вашим институтом, в рамках исследования, на которое собраны согласия владельцев.

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Вам это зачем? – спросил он.

Врать тут было глупо, а объяснять целиком я не мог.

– У нас в четверг внеплановая проверка, приедет она не с добром. Ваш отчёт до четверга не выйдет, я понимаю. Но он выйдет. И когда выйдет, в нём будет написано, что в этой клинике делают то, чего нигде не делают. Это не поможет мне в четверг. Это поможет потом.

Гадицкий помолчал. А потом сказал то, отчего я лишний раз уверился в нем.

– Я напишу так, чтобы помогло, – сказал он. – И я покажу это первым Владимиру Константиновичу. Он вредный, но он честный. Если в таблице появится живой исход, он это не спрячет.

– Больше мне ничего не нужно, – сказал я.

– А про свинью не будет ни строчки, – сказал Галицкий.

Он закрыл блокнот и положил на него ладонь.

– Михаил Алексеевич, можно я скажу одну вещь? Она не по делу.

– Говорите.

– Мне двадцать восемь. Я в институте шесть лет. За шесть лет меня ни разу ни о чём не попросили.

– В каком смысле?

– В прямом. Мне давали задания. Съездить, снять, посчитать, свести в таблицу. А попросить, чтобы я чего-то не делал, потому что от этого кому-то будет плохо, никто ни разу не догадался. Потому что никому не приходило в голову, что от моих таблиц может кому-то стать плохо.

Он поправил очки.

– Мне сегодня первый раз объяснили, что я живой человек с прибором, а не приложение к прибору. Я это запомню.

Я кивнул. Отвечать на это было нечего.

– С-спасибо, – добавил он. – Я п-привезу второй датчик, он точнее.

По плитке за дверью простучали копыта. Стучали они тяжело, вразнобой, и после третьего удара пошли ровнее.

– Встал, – сказал я и открыл дверь.

* * *

Дверь открывалась медленно, по этой медлительности было понятно, что открывающий никуда не спешит.

Феликс сидел на спинке стула с полуразведёнными крыльями и держался так, чтобы оказаться в проходе первым. Он был предельно напряжен и сосредоточен…

Паскаль стал в цвет обоев, до кончика хвоста, от него оставались только глаза, но и те он прикрыл.

В прихожую вошла…

Олеся.

Увидела сову в боевой стойке, постояла немного, держась за ручку двери, и поняла, что в квартире всё в порядке и что эти двое к её приходу приготовились всерьёз.

– Чего нахохлились? Я сумку забыла и решила заодно вас проверить. Постучала, послушала.

Она взяла сумку и перевесила на плечо.

– А вы уже драться собрались. Молодцы, конечно. Только действуйте тихо, ладно? Без криков.

Феликс не спеша сложил крылья, одно за другим.

– Учения прошли штатно, – отчеканил он.

Обои у комода пошли рябью, и из них проступил Паскаль.

– Меня не было видно, – сказал он.

– Тебя было слышно, – сказала Олеся. – Ты дышал.

– Я дышал беззвучно.

Она поправила сумку и вышла. Щёлкнул нижний замок, за ним верхний. Каблуки простучали по лестнице.

Феликс сел. Паскаль сполз с обоев на пол и там растёкся, не выбирая цвета, отчего вышел пятнистым, в обои с одной стороны и в паркет с другой.

За диваном заскреблось. Скреблось коротко, три раза, и в этом звуке не было ничего человеческого.

Феликс слетел со стула. Он снова развёл крылья, на этот раз до конца. Паскаль под ним мгновенно ушёл в цвет паркета и вытянулся вдоль плинтуса.

Из-за дивана вышел зверь.

Он был размером с хорошую кошку, пятнистый, с длинными лапами и короткой мордой, на кончиках ушей у него потрескивали искры. Вышел он не торопясь, сел посреди комнаты, обернул хвост вокруг лап и посмотрел на них с интересом.

– Всего лишь мелкий зверь, – сказал Феликс.

– Всего лишь, – согласился Паскаль и проступил из паркета.

* * *

Титан стоял посреди холла на всех четырёх, его заметно качало. Он переставлял передние ноги маленькими шагами, ловя равновесие, голова ходила тяжело, потому что весила килограммов сорок и пока что жила отдельно от остального тела. Ксюша стояла у его шеи не убирая ладонь.

Я подошёл под левый бок и положил обе руки ему на лопатку.

Ядро шло ровно. Широко, медленно, без провалов на выдохе, как и полагается тяжеловозу, который выспался под препаратом и проснулся своим ходом. Я послушал, отмечая то, что не увидел бы ни один прибор, ритм держался одинаковым, когда бык переступал, стоял, и когда мотал головой. Значит, контур полностью закрылся и нагрузка его не проваливает. Такого зверя можно грузить.

– Годится, – сказал я. – Ещё пять минут, и грузим.

Гадицкий прощался у стойки. Делал он это обстоятельно, с каждым по очереди, чемодан при этом держал в руке, будто боялся, что его унесут.

– Спасибо за борщ, – он поклонился Любе. – Я такого не ел с института.

– Та приезжайте ещё, я наварю, – откликнулась Люба.

Смолиной он поклонился ниже. Екатерина Андреевна посмотрела на него, подумала и протянула руку, и он пожал её так осторожно, будто она могла отломиться.

– Ксюша, – он запнулся. – Вы единственная, кто д-догадался. Про кота. Я бы сам не сообразил, что с ним на руках у меня получается.

– Да я просто лоток несла, – буркнула Ксюша и стала красная.

Денисову он пожал руку. А Сане он сказал, что раствор, наверное, уже застыл.

– К понедельнику, – хмыкнул Саня.

Я смотрел на это и понимал, чего он добивается. Человек, который шесть лет ездил по объектам и собирал цифры, впервые попал туда, где его назвали по имени, накормили борщом и дали подержать кота. Сейчас он обходил всех по одному, чтобы каждый запомнил, и сам запоминал каждого, он делал это с тем усердием, с каким собирают что-то, чего раньше не было.

– Я был очень рад со всеми познакомиться, – сказал он наконец. – Правда. Я приеду ещё.

Ему ответили тем же, и искренне.

Потом он подошёл к проходу, где Нюша стояла на том же месте, что и с полудня.

– До свидания, – сказал ей Гадицкий, глядя прямо в глаза.

Она не пошевелилась.

На обратном пути он остановился у пледа и посмотрел на барса.

– И вам, барс.

Пуховик поднял голову, подержал её и уложил обратно на лапы. Гадицкий вышел, а вместо него зашли грузчики. Началась погрузка Титана.

Я встал быку под левый бок, вплотную, так что плечо пришлось к лопатке и пошёл. Титан двинулся следом, шаг в шаг, тяжело, через порог и вниз по крыльцу.

На трапе он встал. Постоял, перебрал передними, опустил голову, и стало понятно, что дальше он сам не пойдёт, потому что металл под ногами гудел, а за спиной у него уже никого не было.

Старший перевозчик поднялся на трап с другой стороны. Команды ему никто не давал. Он обошёл быка спереди, встал справа, к лопатке, вплотную, и просто стоял.

– Мы запомнили, – сказал он мне через холку. – Про тепло.

Утром эти двое тянули его за недоуздок вдвоём, упираясь пятками, и один при этом объяснял быку всё, что о нём думает. Восемь часов спустя старший сам, без команды и без объяснений, встал туда, куда надо, и нашёл единственное правильное место у правой лопатки.

Я за много лет перевидал достаточно людей, работающих со зверями за деньги, и научился различать два сорта. Одни делают, как привыкли, и переучиваются только под приказом. Другие однажды видят, что бывает по-другому, и с этого дня делают именно так. Первых большинство.

Дальше мы пошли вдвоём, медленно, в полшага, и каждый держал своё плечо у своей лопатки. Бык поднял голову, повёл ушами и двинулся, трап под ним загудел на весь двор. Второй перевозчик стоял внизу с верёвкой в руках и поднимать её не стал.

В кузов Титан вошёл сам, развернулся там и встал мордой к выходу.

Саня закрыл борт. Держал он его обеими руками до последних десяти сантиметров и опустил щеколду без стука, всё это молча, потому что про звук я сегодня дважды говорил при нём.

Фургон выехал со двора, притормозил у арки и ушёл направо.

Гадицкий стоял на крыльце с чемоданом.

– Ну, я к метро. Мне ещё всё это в таблицу переносить.

Он пошёл через двор, колёсики застучали по нашей плитке. В воротах он обернулся и помахал.

– Хороший мальчик, – вздохнула Люба.

– Хороший специалист, – поправила Смолина.

Во дворе стало пусто.

Я постоял на крыльце и почувствовал то, чего не чувствовал с самого утра. Весь день на этом здании лежало одеяло. Тонна двести спящего тяжеловоза с Ядром четвёртого уровня давала такой фон, что под ним ничего не читалось. Прибор Гадицкого весь день показывал ему ровную серую пелену и был в этом честен.

Люба повесила на дверь табличку и щёлкнула замком.

– Двадцать два приёма, – сообщила она, проходя мимо меня со списком. – И хорёк. Такой субботы у нас, Михал Алексеич, ещё не было. Касса сто девять с копейками, из них восемьдесят ваш хорёк, остальное как обычно.

В ординаторской поставили чайник, Люба достала то, что осталось от обеда. Нюша забралась на свой стул, дождалась, пока перед ней поставят тарелку, и стала есть с таким видом, что всем за столом стало неловко. Про миску на полу она не сказала ни слова, и это было хуже любых слов. Пуховик лёг под стол и вытянул лапы через весь проход, Саня немедленно об них споткнулся, поймал чашку на лету и сел.

Денисов открыл папку и положил на стол копию жалобы, ту самую, которую оставил нам юрист. Развернул он её отметкой вверх, ровно посередине стола, чтобы было видно всем.

– Смотрите сюда. Вот штамп надзора о приёме. Это копия с оригинала, снятая уже после регистрации.

– И что? – не понял Саня.

– А то, что у представителя владельца такой копии быть не может. Владелец подаёт жалобу и получает на руки свой экземпляр с отметкой о приёме. А это копия с того, что легло в дело. Она могла выйти только изнутри.

Он мог не объяснять. Я прочитал эту отметку ещё в холле, когда юрист выкладывал бумаги на стойку, и тогда же сложил её с датой на сером уведомлении. Проверку Комарова подписала во вторник.

Жалоба, ради которой проверка назначена, легла в надзор в среду. Человек подписывает распоряжение о выезде за сутки до появления основания для этого выезда. Такое бывает по двум причинам. Либо он ошибся с датой, либо знал наперёд.

Комарова не ошибается с датой. За три её визита Денисов не нашёл у неё ни одной описки, и я подозреваю, что он искал специально.

Значит, знала. А если знала за сутки, то подсказала, как писать жалобу. В бумаге Пахомова стоят номера пунктов регламента и оборот «удержание без законных оснований», а Пахомов в час дня по телефону не выговаривал слово «карантин».

– Это Комарова, – сказал Денисов.

– Знаю, – сказал я.

Зашел Петрович. Сел на свободный стул, налил себе чаю и почитал отметку, пожевав губами.

– Ну, – сказал он. – Я ж говорил, безобидный он, очкарик-то.

– Очкарик тут ни при чём, – ответил я. – Это другое.

– Вижу, что другое.

Саня отставил чашку.

– Мих, а давай ей подлянку сделаем. Я знаю, где она паркуется. Там у них служебная стоянка, но она во двор ставит, потому что ближе. Я туда пару раз ходил, у меня тётка в том доме.

– Та сядь, – отрезала Люба.

Саня сел.

– С проверяющими надо держать ухо востро, – предупредила Смолина. – Я с ними столько сталкивалась. Они прощают ошибку и не прощают, когда их обошли на бумаге. Если она приедет и увидит, что мы её ждали и подготовились, будет хуже, чем если бы мы растерялись.

– Тем более с Комаровой, – вставила Ксюша.

Я взял вилку и положил её поперёк стола, и дальше, пока за столом разбирали, я молча считал.

Отдать Мшистого до среды можно хоть завтра. Пахомов заберёт зверя, юрист отвезёт доверителю акт выдачи, и жалоба формально потеряет предмет. Вот только акт этот подписываю я, и дата в нём встанет внутри тех четырнадцати суток, которые я сам вписал в карту при поступлении.

Инспектор прочитает две даты и получит готовый вывод, держали без оснований, отдали по первому требованию, значит, понимали, что держат незаконно. Признание, оформленное моей рукой и заверенное моей подписью.

Держать до среды, значит принять её в четверг с полным набором. Жалоба владельца, принятая в работу. Карантин, кончившийся накануне. Две фотографии, на которых бык четвёртого уровня стоит в помещении с лицензией до второго.

Каждый пункт по отдельности я разберу за десять минут. Карантин прописан в регламенте, бык оформлен договором передержки, жалобу подал человек, бросивший зверя на пустыре. Но акт составляется не по пунктам. Он составляется по картине, а она складывается из трёх строк подряд, и читать её будет уже не сама Комарова. Читать будет тот, кому она этот акт передаст.

За последние полгода я выбирался из вещей похуже. Из разборок с бандитами, статьи в газете и ночной драки на арене. Каждый раз выбирался потому, что находил третий ход, тот, которого от меня не ждали. Здесь третьего хода не было. Я искал его с четырёх часов дня и не нашёл.

Я убрал вилку.

– Оба хода проигрывают, – сказал я и коротко объяснил почему.

– А отдать в среду вечером? – предложила Смолина. – Карантин кончился, формально всё чисто, а до её приезда останутся часы.

– Останется её подпись под жалобой, принятой в работу, – сказал Денисов. – Жалоба не пропадает оттого, что предмет спора уехал домой. Проверка всё равно состоится, и в акте появится строка про четырнадцать суток удержания.

Нюша подняла голову от миски.

– Он не боялся. Который в костюме. Он у меня в двух шагах стоял, пульс у него всё время был ровный, даже когда встал барс. Он сюда не разговаривать приходил, ему всё равно было, что вы ему скажете. И он не удивился, когда увидел быка. Вот это я точно помню. Он на него посмотрел так, будто знал, что тот тут стоит.

Это была вторая плохая новость за вечер, и никто, кроме меня, ее не расслышал. Юрист вошёл в холл, где посреди помещения лежала тонна двести спящего тяжеловоза, и не сбился с шага. Так ведут себя люди, которых заранее предупредили, что они увидят и что им надо снять.

– А если её задобрить? – спросила Ксюша. – Ну, показать ей всё. Новое крыло, оборудование, журналы. У нас же правда всё хорошо.

– Она была тут трижды, – сказал Денисов. – Всё видела и всё читала. В прошлый раз полтора часа сверяла расход препаратов по накладным и не нашла расхождений ни на грамм.

– И ушла злая, – вставила Люба.

– Да – подтвердил он.

Петрович хмыкнул в чашку.

– Такие, когда трижды не находят, на четвёртый раз приносят с собой.

За столом перестали жевать, и я понял, что дальше тянуть некуда. Ситуация была патовая.