Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Два восемьсот. Мы его четвёртый раз прямо в бинте взвесили, а потом бинт отдельно и вычли. Но он скинул бинт и начал играть, запутался.

– Разумно, – сказал я. – Только в следующий раз ставьте весы на пол и сажайте его в переноску, переноску потом вычтете. Размотайте его аккуратно.

– Ото! – восхитилась Люба из холла. – Ото правильно! Так его!

Сверчанский на столе прочистил горло и начал четвёртый анекдот.

– Всё, хватит, – сказал я.

– Как прикажете, эскулап. Но народ требует.

– Народ подождёт до следующего раза.

В коридоре хлопнула дверь. Артур вышел из коридора не таким, каким туда заходил.

Разговор их занял немногим больше получаса. Что там было сказано, я не узнал ни в тот вечер, ни на следующий день.

Я знаю его два года. Я видел его в тот день, когда он принёс яйцо, и видел на арене, и видел, когда он потерял всё и сидел в этом самом холле, глядя в пол. Таким я его не видел ни разу – ни в этой жизни, ни, насколько я помню, в той. Он шёл медленно и смотрел мимо людей, погрузившись в свои мысли.

– Ну что, поговорили? – спросил я.

– Поговорили.

– И как?

Артур остановился и повернулся ко мне.

– Не могу сказать, – произнёс он.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу, – он потёр лицо ладонью. – Миш, это же Вэллор. Говорит, что настолько важно, что я сейчас не готов это повторять вслух. Мне надо с этим пару дней походить.

Я не стал давить, дракон опять что-то задумал.

Есть такое состояние: тебе сказали больше, чем ты способен унести за один раз, и всё, что ты можешь, – молчать и ждать, пока оно уляжется. Я в этом состоянии провёл первый месяц после того, как очнулся в чужом теле, и хорошо помню…

– Ладно, – сказал я. – Будешь готов – позвонишь. Хоть ночью звони, я всё равно через раз дежурю.

– Спасибо, Миш.

Дальше он собирался. Справку убрал во внутренний карман, проверив, что подписи на месте. Живчика распутывали втроём, и распутанный Живчик сразу ушёл в холл пересчитывать углы. Сверчанский поднялся по рукаву на воротник и устроился там, зацепившись за шов. Артур попрощался с каждым отдельно и по имени, и я в очередной раз отметил, что этому его не учили ни в одной из двух жизней, он так умеет сам. Саню поблагодарил за весы. Ксюшу за бумаги. Смолину и Денисова за то, что задержались. Любу отдельно.

– За что это? – подозрительно спросила Люба.

– За сухой закон.

– Ото ж.

– Слушай, – сказал Артур, поворачиваясь ко мне. – Вэллор мне про помещение сказал.

– Он тебе, я смотрю, за полчаса всё успел рассказать.

– Успел, да. – Артур застегнул куртку. – У нас в гильдии есть площади. Ангар, два подсобных корпуса, на заднем дворе бывшая мастерская, там сейчас хлам. Отдельный вход, глухие стены, крыша с выходом. И охрана своя, круглосуточная, потому что зверей держим.

– А это далеко от нас?

– Двадцать минут на машине, если без пробок. Я посмотрю, что там с документами и на кого оформлено, и позвоню тебе.

Ксюша подняла руку от стойки.

– Я два места уже смотрела, – сказала она. – Оба не совсем то.

– Значит, третье будет то, – сказал Артур.

– Слушай, это было бы здорово, – сказал я. – Только ты сначала посмотри своими глазами, не обещай.

– Посмотрю. Тогда до связи.

Мы обнялись второй раз за вечер. С воротника раздалось покашливание.

– Честь имею, эскулап, – объявил Сверчанский. – Диспозиция ваша мне понравилась. Просторно, светло, персонал вышколен. Кроме сухого закона.

– Приезжай ещё, – сказал я ему. – Только без куража.

– Всенепременно, сударь. И с провиантом.

Артур открыл дверь, и Живчик вылетел первым, и хвост у него работал всю дорогу до угла. У арки щенок остановился, развернулся и посмотрел на клинику, и в этот момент шёрстка на нём коротко блеснула под фонарём. Клиника опустела за десять минут. Она всегда пустеет одинаково: уходит один, следом сразу трое, и остаётся тот, кто выключает свет.

Чашки стояли на стойке в три ряда, потому что за вечер их никто не убрал. Смолина надевала куртку у вешалки. Денисов складывал бумаги в папку с той же аккуратностью, с какой делает всё остальное. Саня сидел на скамейке и молча смотрел в пол, и по нему было видно, что он выжат досуха. Ксюша дописывала что-то в телефоне, и я знал, что она дописывает адреса на завтра.

Я стоял у двери процедурной и смотрел на них всех.

Почти год назад в этом холле не было ничего, кроме меня, пустых вольеров и долга в миллион рублей. Теперь тут шесть человек, которые остаются после закрытия без всякой доплаты, четыре зверя, ведущие протокол и профсоюзную работу, дракон за стеной и гильдия в двадцати минутах, готовая дать нам крышу.

Нюша ушла в проход. Паскаль спал на шкафу. Феликс на антресоли вносил в протокол последнее.

Люба собрала чашки в две ходки, вымыла их, вытерла и расставила в шкафчике донышками вверх, потому что иначе, по её мнению, в них садится пыль. Потом надела пальто, проверила замок на шкафу с препаратами, хотя его трижды за день проверил Феликс, и выключила свет над стойкой.

– Ну шо, Михаил Алексеич, – сказала она в темноте. – Завтра, значит.

– Завтра, Любовь Степановна. Вы приходите пораньше, если сможете.

Завтра приезжает Комарова с папкой, в которой жалоба, требование и две фотографии. Завтра же приезжает Пахомов забирать зверя и скандалить при ней, и приедет он, судя по голосу в трубке, в том же состоянии, в каком разговаривал. Три недели я готовил к этому дню бумаги, журналы, маркировку и сроки, и всё это лежит в порядке, и всё это против такой папки не стоит почти ничего. А человек, который четыре года ходил за первым местом в кулинарные поединки и получил его в субботу с моей помощью, обещал мне, что завтра будет представление.

От автора:

Друзья, как вы знаете, у Артура Горая есть своя серия. Разговор с Вэллором, после которого он вышел в холл сам не свой, описан там целиком – со всем, что дракон ему сказал и почему Артур не смог это повторить вслух.

Вот ссылка: /work/series/57597

Глава 17

Домой я добрался в одиннадцатом часу.

Олеся стояла у плиты в домашней футболке, с полотенцем через плечо. На столе ждали две тарелки и хлеб, а на плите под крышкой доходила большая кастрюля. После смены Олеся обычно ужинает стоя, тем, что нашлось в холодильнике, на домашнюю готовку у неё не остаётся сил. Сегодня она отработала ту же смену и встала к плите.

– Руки мой, – сказала она. – Голубцы.

– Голубцы? – я остановился в дверях кухни. – Олесь, ты после смены не стоишь на ногах, какие голубцы. Их же полвечера крутить. У нас праздник, а я забыл? Если годовщина чего-нибудь, скажи сразу, я покаюсь.

– По случаю тебя, – она сняла крышку и отвернула лицо от пара. – Это тебе спасибо. За то, что ты для меня сделал.

Я вымыл руки и сел. Голубцы заворачивают по одному, на кастрюлю уходит целый вечер, и человек после смены тратит его на капустные листья только по серьёзному поводу. Повод у нас за последние дни был один. В понедельник Саня перенёс через дорогу две переноски, и Рогалик с Плюшкой легли в зале у Марины так, будто их там держали с самого открытия. К среде про объявление на стекле узнал весь квартал, и сегодня у них был первый по-настоящему людный день.

– Так это за греленей, что ли? – до меня дошло. – Сработало, значит.

– Сядь ровно и ешь, – Олеся положила мне три штуки и залила их сметаной. – Сработало. Ты даже не представляешь как.

Первый голубец я съел молча, потому что разговаривать над такой едой глупо. Фарш с рисом держал форму, подлива получилась кисловатая, с той долей томата, при которой её хочется собрать хлебом.

– Ну рассказывай, не томи, – попросил я, подбирая подливу коркой. – Только по порядку, с утра. Мне же интересно, кто клюнул первый.

Олеся села напротив, подвинула к себе тарелку и начала есть с краю, пробуя собственную работу.

– В девять пришёл дед из дома напротив, – сказала она. – Он у нас каждое утро берёт один эспрессо, быстро выпивает у стойки и уходит, я по нему часы сверяю. Сегодня взял свой эспрессо, пошёл к двери и встал. Плюшка лежала под батареей, как вчера легла, так и лежала. Он постоял над ней, спросил у меня, кусается ли оно, и сел за ближний столик.

– И просидел до обеда, – договорил я за неё.

– Час сорок, – поправила она, подняв вилку. – Плюшка вылезла к нему сама и легла на ботинок. Он так с ней на ботинке и сидел, боялся убрать ногу. Марина ему отнесла второй кофе за счёт заведения, он даже не заметил. А когда уходил, сказал мне, что у него жена третий месяц в больнице и что он за всё это время первый раз никуда не торопился.

– Это он не от кофе сидел, – сказал я и взял второй голубец. – Грелень гудит низко, на самой границе слуха. Ухом этого почти не слышно, зато слышно мышцами, человек рядом с ним перестаёт держать плечи у ушей. Сам не замечает. У деда твоего они, надо думать, три месяца там и простояли, вот его и отпустило. А Плюшка молодец. Полный зал народу, и она выбрала единственный ботинок, где было хуже всех. Я бы её в диагносты взял, на полставки.

– Миш, ты лекцию читаешь, – сказала Олеся. – С голубцом на вилке.

Голубец на вилке действительно остывал. Я откусил половину, чтобы не пропадал, но лекцию не прервал.

– Читаю. Ты слушай, это полезно, будешь гостям объяснять, – я прожевал. – А Рогалик что, так весь день на подоконнике и пролежал? Он же ленивый, его с солнца краном не снимешь.

– Рогалик вообще отличился, – Олеся усмехнулась. – После обеда у окна села девчонка с ноутбуком. Заказала чизкейк, открыла телефон и минут через пять начала реветь. Тихо так, в ладонь, чтобы зал не видел. Я поняла из разговора, что её сократили. Рогалик лежал на подоконнике, на солнце, и с утра ни разу с него не сошёл, тут ты прав. А тут встал, прошёл по подоконнику, слез на соседний с ней стул и загудел.

– И она его, конечно, согнала, потому что чизкейк, – предположил я.

– Куда там. Положила телефон. Посмотрела на него. Минут десять просто гладила, – Олеся отломила хлеба. – Потом вытерла лицо, заказала второй чизкейк и стала писать резюме. Прямо у нас, я видела экран, когда чашку забирала. Уходила уже нормальная, с прямой спиной.

Резюме, написанное под гудение греленя, я бы на месте кадровика брал не глядя.

– Погоди, а Марина-то что? – спросил я. – Она же стояла у стены со скрещёнными руками, и по лицу было видно, что она уже считает убытки.

– Марина к вечеру дважды пересчитала кассу, потому что с первого раза не поверила. Потом подошла ко мне и спросила, почём у тебя третий.

– Третьего у меня нет, – возмутился я. – Что значит почём? Это живые звери, Олесь. Скажи ей, пусть для начала этих двух прокормит.

– Я ей так и сказала.

– Правильно сказала, – я потянулся за хлебом. – Грелени на складе не лежат.

Она засмеялась, я вместе с ней. На плите оставалось ещё штук десять голубцов, за окном шёл дождь, вечер выдался редкий, от меня никто ничего не хотел. На третьем голубце я положил вилку.

Думал я при этом про холодильник в процедурной. Ксюша перебрала его во вторник до последней упаковки, а Саня трижды переклеил этикетки. Порядок мы навели образцовый. Только Комарова завтра поедет к нам с готовой папкой, и наша чистота ей ничем не мешала.

– Ты остановился на третьем, – заметила Олеся.

– Да вкусно, вкусно, голубцы тут ни при чём, – я отодвинул вилку. – Комарова завтра. Я весь вечер про неё не думал, у нас там Артур приезжал со сверчком, потом расскажу, не до неё было. А сейчас сел, наелся, и она тут как тут.

– Я помню. Ты к ней неделю готовишься.

– Готовлюсь, – проворчал я. – Я готовил журналы, хранение и сроки, – сказал я. – А она везёт жалобу, требование, две фотографии, журналы для этого ей открывать необязательно. Карантин у Мшистого сегодня кончился. Я позвонил Пахомову, предложил забрать зверя хоть сейчас. Он был пьяный и довольный, и сказал, что заберёт завтра, вместе с проверкой. Приедет скандалить при ней, чтобы это легло в акт.

– А Гольдман? – спросила Олеся.

– Гольдман сказал слово шоу, – я потёр переносицу. – Больше у меня против её папки ничего нет. Одно слово, и с тех пор он ни разу не позвонил.

Олеся отодвинула тарелку и посмотрела на меня.

– Ты мне сам рассказывал, что он про четверг переспросил, – сказала она. – И велел не брать выходной.

– Велел, велел. Только выходной я бы и так не взял, у меня проверка, какой выходной, – я махнул рукой. – А что он под этим шоу понимает, он не сказал, и я, дурак, не спросил. Сидел и кивал. Может, он оркестр пришлёт. Может, сам приедет, на быке.

– Значит, запомнил, – она встала и пошла к плите. – Миш, он четыре года ходил за своим первым местом и ни разу не бросил. Про четверг он тоже не забудет. Всё будет хорошо.

– Олесь, всё будет хорошо в акт не подошьёшь, – возразил я. – Мне бы бумагу. Хоть одну, с подписью повыше её.

– Бумаги у меня нет, – Олеся положила мне четвёртый. – Доедай.

* * *

Смолина вернулась в клинику в двадцать один пятьдесят, комендант отметил это время в протоколе, который вёл в голове с заступления на пост.

Уходила она со всеми, в куртке и с сумкой, а вернулась с магазинным пакетом. Дверь заперла на оба замка и подёргала ручку. Погасила верхний свет в холле, оставив лампу над стойкой. Феликс проследил за каждым действием и замечаний не нашёл.

– Екатерина Андреевна, – сказал он. – В графике на эту ночь значитесь вы. Убытие в двадцать один ноль пять графиком предусмотрено не было.

– Я ходила в магазин, комендант, – Смолина поставила пакет на стойку. – Ночь длинная, а к чаю в ординаторской одни сушки.

Из пакета она достала коробку фиников и кулёк грецких орехов. Феликс наклонил голову набок. Личный состав носил к чаю пряники, а Любовь Степановна время от времени приносила из дома выпечку, после которой Шестаков полчаса не мог работать. Финики в расположении появились впервые.

– Это десерт? – уточнил он.

– Полезный десерт, – сказала Смолина. – Сахар тот же, зато с клетчаткой. Тебе орех расколоть?

– Гарнизон состоит на вегетарианском довольствии, – ответил Феликс. – Но жест отмечаю.

Она кивнула и ушла ставить чайник. Вернувшись с кружкой, села за стойку и раскрыла журнал дежурств. Комендант бесшумно слетел на спинку стула напротив, Смолина подняла голову уже на скрип.

– Докладывай, – сказала она.

– Замки проверены трижды, – начал Феликс. – Шкаф с препаратами заперт, ключ на штатном месте. Стационар спокоен. Свинья спит в проходе, хамелеон на шкафу, барс на пледе у входа. Мшистый в изоляторе поел и лёг. Смоляная ласка в боксе, состояние без ухудшений. Объект за стеной в конце коридора ведёт себя тихо.

– Хорошо. Что думаешь про завтра?

Вопрос был задан всерьёз, Феликс оценил это отдельно. Мнением коменданта о завтрашнем дне за весь вечер никто не поинтересовался.

– Завтра на объект прибывает представитель надзорной бюрократии, – сказал он. – Бюрократию я презираю как класс. Однако бумаги у нас в порядке, я лично наблюдал, как их приводили в порядок. Моя задача на время проверки мне ясна. Я убываю в укрытие и храню молчание, какого бы труда оно мне ни стоило.

– Труда будет стоить, – согласилась Смолина.

– Будет, – признал Феликс. – Весь её прошлый визит я молчал, далось мне это тяжело.

Она улыбнулась краем рта, разломила финик и вынула косточку. Они поговорили ещё. Смолина спросила, зачем коменданту протокол, если его никто не читает. Феликс объяснил, что протокол ведётся для истории, а история читает всё. Разговор вышел приятный. С Екатериной Андреевной было хорошо разговаривать, потому что она слушала до конца фразы и не перебивала на слове «пролетариат».

В начале первого она сделала обход и записала его в журнал. Комендант вернулся на антресоль.

Без двадцати час Смолина встала из-за стойки и подошла к шкафу с картами. Карты были её рабочим инструментом, первое время Феликс смотрел на это спокойно. Она вытянула из нижнего ряда папку, где стояли карантинные, раскрыла её на стойке. Комендант видел корешок с зелёной наклейкой. Зелёным Любовь Степановна метила одну карту во всём шкафу, карту Мшистого, из-за которого завтра приезжала комиссия.

Смолина нашла нужный лист и разгладила его ладонью. Это был акт осмотра при поступлении, двойной, с печатью и схемой зверя, на которой главврач сам обвёл шею красной ручкой. Феликс помнил этот лист. Под сострижённым мхом у Мшистого нашли старый рубец от тугого фиксатора, и главврач приказал держать находку в тайне от владельца.

Она достала телефон, навела его на акт и сфотографировала. Перевернула лист и сняла оборот. Проверила оба снимка на экране, увеличив пальцами. Телефон убрала в карман халата, папку вернула в шкаф, точно на прежнее место.

Перья у коменданта на загривке встали дыбом.

Снимать документы в расположении запрещалось, главврач на прошлой неделе лично сказал это человеку в костюме. Екатерина Андреевна была старшим врачом и имела законный доступ к картам. Только доступ к бумаге и съёмка секретной бумаги на личный телефон в ночь перед комиссией проходили у Феликса по разным графам.

Клюв он открыл и тут же закрыл, потому что Смолина уже шла по коридору.

У двери кладовки она остановилась и оглянулась на холл. Комендант сидел на антресоли неподвижно, в тени, увидеть его оттуда она вряд ли могла. Смолина вошла в кладовку и прикрыла за собой дверь, оставив щель шириной в ладонь.

Феликс снялся с антресоли и сел на косяк процедурной, в трёх метрах от щели. Отсюда ему был виден край стеллажа и плечо Смолиной. Она стояла лицом к дальней стене, к той самой, за которой жил дракон, и держала ладонь на штукатурке.

Говорила она вполголоса. Слов комендант не разбирал, до него доходил только ровный тон, каким она объясняет хозяевам схему лечения. Несколько раз она замолкала и ждала. Отвечал ли ей кто-нибудь, Феликс не знал. С личным составом дракон разговаривал без звука, прямо в голову, а сейчас в голове у коменданта было пусто. Одно из двух, либо Вэллор молчал, либо беседовал с ней одной.

Прошло минут шесть, Феликс вёл счёт.

К исходу шестой минуты у него был готов текст. В тексте стояли слова «несанкционированный доступ» и «требую немедленных объяснений», а завершался он фразой про революционную бдительность. Комендант набрал в грудь воздуха и вспомнил прихожую.

На прошлой неделе он стоял на паркете в квартире главврача, главврач сидел перед ним на корточках и говорил тихо, отчего было только хуже. Обстановку ты понимаешь, говорил главврач, ты не понимаешь человека. С карниза в тот вечер высказался даже хамелеон, существо без убеждений и без хребта в политическом смысле. Ты берега перестал видеть, сказал хамелеон, следи за собой. Потом были шесть метров пешком до двери спальни и слова, которые комендант произнёс перед этой дверью. Я зарвался. Мне объяснили, и я со всем согласен.

Согласие, данное при свидетелях, Феликс считал документом.

Он представил, как это будет выглядеть. Ночью в кладовке стоит старший врач с ладонью на стене, и с косяка на неё пикирует сова с криком про бдительность. Если Екатерина Андреевна делала то, что ей положено, он второй раз за неделю обидит человека, не дававшего ему повода. Если она делала то, что ей не положено, он предупредит её криком и больше ничего не узнает. Оба исхода главврач оценил бы одним и тем же словом.

Он медленно выпустил воздух через ноздри.

Смолина вышла из кладовки и плотно закрыла дверь. За стойкой она придвинула журнал и, сверившись с часами, записала: «01:00. Тихо. Обход выполнен. Изменений нет».

Комендант сидел на антресоли и молчал. Молчание давалось ему тяжелее, чем весь прошлый визит инспектора, он утешал себя формулировкой. Доклад будет сделан главврачу лично, в восемь сорок пять, по прибытии того на объект, в двух пунктах и без оценочных суждений.

* * *

В четверг я пришёл в восемь сорок пять и застал всех на местах.

Люба сидела за стойкой с восьми, как обещала, перед ней лежали три журнала корешками к двери. Саня в десятый раз ровнял стулья вдоль стены. Ксюша протирала стекло на рамке с лицензией, хотя вчера уже его мыла. Денисов стоял у окна с папкой под мышкой и смотрел во двор. Пуховик лежал на своём пледе у входа, положив морду на лапы, и из всего личного состава выглядел самым готовым к проверке.

Смолина вышла из ординаторской с кружкой. Ночь дежурства на ней никак не сказалась, халат был свежий, волосы убраны. По моему же правилу ей после ночи полагалось идти домой, и спорить с ней об этом за десять минут до комиссии я не стал.

– Ночь тихая, – доложила она. – Обходы по журналу, зова не было, к двери никто не приходил. Мшистый с утра поел, ласка пьёт сама.

Денисов повернул голову и посмотрел на меня. Я сделал вид, что не заметил. Его таблицу я не открывал, но главный её вывод слышал от него самого, в дежурства Смолиной звери к нам не приходят.

– Феликс? – спросил я, стягивая куртку с левого плеча.

– В укрытии с восьми, – сказала Смолина. – Паскаль на шкафу, Нюша в проходе и в роли. Феликс просился дождаться вас с докладом, я не разрешила. Комиссия могла прийти раньше вас.

– С каким докладом? – спросил я.

– Не уточнил. Сказал, что в двух пунктах.

Дверь открылась под короткий звяк колокольчика.

Комарова вошла первой. С прошлого визита она не изменилась, тот же серый костюм на грузной фигуре, та же папка, прижатая к животу обеими руками. Изменилось выражение лица. В прежние визиты она приходила искать и злилась, когда не находила. Сегодня искать ей было незачем, всё нужное лежало в папке, и осмотр требовался для порядка.

Следом шагнул Аркадий Сергеевич, в том же костюме, что в субботу, и с той же улыбкой. На пороге он первым делом нашёл глазами плед. Пуховик поднял голову. Юрист взял левее и прошёл к стойке по дуге, вдоль стены, не меняя выражения лица.

Третьим ввалился Пахомов. Перегар дошёл до меня, когда он ещё стоял в дверях, поверх него с утра было добавлено свежее. Лицо у него отекло, белки глаз отдавали желтизной.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич, – сказала Комарова. – Внеплановая выездная проверка. Уведомление вам вручено, сроки соблюдены. Вы куда-то собирались?