Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Пуховик лежал в дверях ординаторской поперёк прохода.

За его спиной, в коридоре, стояла Нюша и минут десять пыталась найти способ попасть внутрь, а барс каждый раз, не поднимая головы, чуть сдвигал лапу и закрывал ей проход.

– Я по делу! – сказала Нюша.

– Ты по любопытству, – сказал я.

– Одно другому не мешает, – сказала она.

Я отмотал запись назад.

Отмотал я её к четырём ноль три и поставил на паузу за секунду до отключения, потому что мне нужно было увидеть кадр целиком в свете.

Двор в свете. Три фонаря. Машины на местах. Пустая площадка.

Я пустил вперёд по одному кадру.

Свет ушёл на третьем кадре, и следующие кадры пошли уже в темноте, серо-зелёные, с общими очертаниями.

На четвёртом я остановил.

– Смотрите, – сказал я.

Ксюша наклонилась к экрану.

– На зверя? – спросила она.

– Смотрите не на зверя, – сказал я. – Смотрите на окно.

Оба замолчали.

На стоп-кадре двор был тёмный. Все три фонаря погасли. Окна в доме напротив были чёрные, потому что в четыре утра нормальные люди спят.

Одно окно светилось.

Второй этаж, третье слева от арки, ничем не примечательное окно с занавеской, и за ней ровный жёлтый свет, который горел до отключения, и после него.

– Оно и раньше горело, – сказала Ксюша.

– Оно горело все четверо суток, – сказал Денисов, отматывая. – Я сейчас проверю… да. Все четверо суток, круглосуточно, без единого перерыва. Я его не отмечал, потому что мало ли, человек свет не гасит.

– Оно единственное, – сказал я. – Двор погас, и в этом дворе не осталось ни одного источника света, кроме этого окна. Сорок секунд, пока зверь шёл через двор, оно было единственным освещённым местом.

Ксюша выпрямилась.

– Так, может, там просто не спят, – сказала она.

– Может, – сказал я. – Скорее всего.

Я смотрел на экран.

Двор, темнота, светящееся окно на втором этаже и барсук, который в эту секунду делал шаг от угла дома.

– Завтра мы узнаем, чья это квартира, – сказал я.

Глава 4

В клинику я приехал в половине девятого и впервые за неделю выспавшимся.

Разница ощущалась сразу. Вчерашние выводы, вечером казавшиеся натянутыми, с утра выглядели ровно тем, чем были, точки сбора нет, я её нарисовал сам, а зверей выгоняли из домов. За ночь бредом воспалённого сознания это не стало.

В холле шла обычная утренняя война.

– Та не могу я на десять, – говорила Любовь Степановна в трубку. – На десять у меня Ерохины с двумя!

Мимо пронеслась Ксюша с картами, а в коридоре уже сидел первый клиент с переноской на коленях, приехавший, минут за сорок до своего времени.

Денисов ждал меня в ординаторской.

Перед ним на столе лежал распечатанный запрос.

– Читайте, – сказал он.

Я прочитал.

Запрос был на нашем бланке, в три вопроса, которые стояли так, что ответить расплывчато было невозможно. Производилось ли отключение дворового освещения в интервале с четырёх ноль трёх до четырёх ноль пяти. Поступали ли в аварийную службу заявки по этому адресу. Выдавался ли в ту ночь ключ от электрощитовой, кому и на каком основании.

– Хорошо, – сказал я.

– Это ещё не всё, – продолжил Денисов и подвинул второй лист. – Обоснование.

Оно занимало страницу и объясняло, кто мы и почему спрашиваем, клиника, у которой на наблюдении животное с установленным изменением состояния, письменное обращение владельца, сторона, устанавливающая обстоятельства. Ни одного лишнего слова и ни одной попытки надавить.

– Заявление Романа? – спросил я.

– Прислал в семь двадцать, – ответил Денисов. – Он, по-моему, тоже не спал.

Люба распечатала заявление, подшила его к пакету и поставила исходящий номер, шлёпнув по журналу так, что вздрогнул стакан с ручками.

Я подписал.

В девять пятнадцать курьер забрал пакет, Денисов унёс копию с отметкой о приёме в ординаторскую.

Я на пять минут собрал планерку.

– В субботу Гадицкий, завтра репетиция с девяти утра, все по местам, – сказал я. – Сегодня работаем и собираем факты, ответ управляющей компании, звонок Тамары Ивановны, всё, что скажет сосед с Гражданки. И скажу одну вещь, пока мы не разбежались.

– Мне не нравится то, что у нас на руках, – сказал я. – Одна ночь и одна минута. Двор погас, и в это время вошёл во двор зверь. Это всё, на таком не строят.

– Но это же не совпадение, – сказала Ксюша.

– Скорее всего, нет, – сказал я. – Только «скорее всего» и «доказано» разные вещи, и я не хочу, чтобы мы про это забыли.

С антресоли раздалось шевеление.

– Прошу внести отправку запроса в журнал, – сказал Феликс.

– В какой журнал? – спросил я.

– В журнал исходящей документации, – сказал комендант. – До настоящего момента учреждение вело только входящую. Это упущение.

– У нас нет журнала исходящей документации.

– Значит, надо завести.

Денисов посмотрел на него, помолчал и достал из ящика чистую тетрадь.

Из коридора донёсся стук копытц.

– Михаил Алексеевич, – выходя, сказала Нюша. – Вопрос по компенсациям.

– Слушаю, – ответил я.

– Я вчера ночью не мешала спать. Совсем. Ни разу. Я лежала и молчала всю ночь.

– И? – спросил я.

– И я подумала, – сказала Нюша, – что если за ночной подъём положено яблоко, то за ночь без подъёма тоже что-нибудь должно быть. Логически.

– Логически, – согласился я, – за ночь без подъёма положен сон.

Нюша обдумала это.

– Я его получила, – признала она.

– Вот и хорошо, – ответил я.

– Но я считаю, что вопрос не закрыт.

* * *

Тамара Ивановна приехала в половине десятого, на полчаса раньше.

Она поставила на стол переноску сама, откинула крышку и отошла на шаг.

Тапок вышел сам, без уговоров и без того, чтобы я подставлял ладонь ко входу. Огляделся и сел на столе, повернувшись к хозяйке.

Неделю назад его вынимали из переноски руками.

– Он теперь сам, – сказала Тамара Ивановна и посмотрела на меня так, будто это она сделала что-то неприличное.

– Отлично, – сказал я. – Показывайте лапы.

Лапы были хорошие. Корки сошли на всех четырёх, под ними шла молодая розовая кожа, воспаления и трещин не было.

– Мазь отменяем совсем, – сказал я. – Оставляем носки на ночь ещё на неделю, чтобы он не расчёсывал во сне. Дальше ничего не надо, будет ходить как раньше.

Дальше я сделал то, ради чего и назначал этот приём.

– Отойдите вон туда, к двери, и позовите его, – сказал я. – Как дома зовёте.

Она отошла в угол смотровой.

– Тапочек, – сказала Тамара Ивановна.

Сурок повернул голову с задержкой, его уши пошли вперёд.

Тамара Ивановна прижала ладонь ко рту.

– Он же с той ночи ни разу не оборачивался.

– Ксюша, отдельной строкой, – сказал я. – Реакция на голос владельца восстановлена, шестые сутки.

– Это хорошо? – спросила Тамара Ивановна.

– Это лучшее, что было за неделю, – сказал я. – То, что он ест, это про тело. То, что он лёг при вас, это про доверие. А голос он должен узнать, услышать звук, вытащить из головы, что этот звук значит, и повернуться. У него там была пустота, и через неё голос не доходил. Сейчас доходит.

Она вытерла глаза.

– А остальное вернётся? – спросила она.

– Не обещаю, – сказал я. – Но реакция на голос сейчас важнее аппетита.

Дальше в кабинете произошла та часть визита, к которой я не был готов. Тамара Ивановна достала из сумки пакет.

– Я вам тут навязала, – сказала она.

– Мне? – спросил я.

– Ну не совсем вам. – Зверям вашим. Я же пять вечеров сидела в ванной, а руки надо чем-то занимать. Я сначала Тапочку связала, а потом думаю, чего я сижу.

Она вытряхнула пакет на стол.

Четыре синих носка, среднего размера. Четыре крошечных зелёных, размером с напёрсток. Пара коротких широких манжет. И один большой синий носок отдельно.

– Это свинке, – показала Тамара Ивановна. – Ей же холодно на кафеле стоять. А зелёненькие ящерке вашей.

– Он хамелеон.

– Ну хамелеончику, – согласилась она. – А это на когти сове, чтобы не скользила по полке. А большое барсу.

– Один? – спросил я.

– Один, – сказала она с сожалением. – Пряжи не хватило. Я в среду в магазин ходила, а там синей не было, только розовая.

Я вынес носки в холл, потому что скрывать такое от коллектива нельзя, и следующие двадцать минут клиника не работала.

Нюша согласилась на примерку без единого вопроса, вытерпела, пока Ксюша натягивала носки ей на копытца, и прошла через холл до стойки и обратно, высоко поднимая ноги.

– Ну как? – спросила она.

– Хорошо, – сказала Люба.

– Я так и думала, – сказала Нюша и пошла на второй круг.

С Паскалем вышло сложнее.

Зелёные носки Ксюша надела ему на передние лапы, он оглядел их сначала одним глазом, после другим и попробовал зацепиться за край стойки.

– Так, – сказал Паскаль. – Снимайте.

– Тебе не нравится? – спросила Ксюша.

– Мне нравится, – сказал он. – Мне не нравится, что я в них не держусь. Я цепляюсь. В носках я не удержусь и не займу позицию, а без позиции моя роль становится невыполнимой.

– Какая роль? – спросила Люба.

– «Отсутствие», – напомнил Паскаль. – В субботу я исполняю отсутствие. Отсутствие исполняется сверху.

– Так снимем в субботу, – сказала Ксюша.

– Я требую закрепить это письменно, – сказал Паскаль. – Право разуваться на время исполнения.

– Феликс, – позвал я. – Слышал?

– Занесено, – отозвался комендант.

Сам он от носков отказался наотрез, объяснив, что предмет неуставного образца на когтях коменданта недопустим, но потребовал внести всю партию в реестр как натуральную выплату от третьего лица, с указанием дарителя, количества и назначения.

– Одиннадцать единиц, – сказал Феликс.

– Десять, – сказал Саня от двери.

Все обернулись.

Пуховик лежал на своём месте у стойки, перед ним лежал единственный большой синий носок, от которого осталась примерно половина.

Вторая половина в нём отсутствовала.

– Ксюша, – сказал я. – Отбирай.

Она отобрала.

Я разложил остатки на стойке и минуты две прикидывал, чего не хватает.

– Сколько он съел? – спросила Ксюша.

– Примерно треть, – сказал я.

– Это опасно?

– Это шерсть. Она не переваривается. У кота такое встало бы в желудке и через месяц выросло в комок, а у барса под сорок килограммов треть носка пройдёт насквозь, только медленно. Вазелиновое масло сегодня и завтра, трое суток следить за стулом. Не выйдет за трое суток или начнёт отказываться от еды, будем смотреть прибором.

Пуховик слушал этот разговор с выражением полного покоя, а после отвернулся и положил морду на лапы, чем полностью снял с себя ответственность.

Телефон зазвонил на стойке в одиннадцать.

– Антонина Петровна, – сказала Люба и передала мне трубку.

– Михаил! – сказала трубка. – Не отвлекаю?

– Не отвлекаете. Как он? – спросила она.

– Ой, хорошо, – сказала Антонина Петровна. – Сидит под лампой с самого утра, я ему полку поставила. Поел вчера двоих, сегодня не хочет, но вы говорили, что через день.

– Через день нормально.

– Я его Семёнычем назвала, – напомнила она. Хотя имя мы уже обсуждали. – У меня сосед был, Пётр Семёнович, с четвёртого, он в позапрошлом году умер. Тихий был мужчина, никогда ничего не просил. Сидел всегда у окна и грелся.

– Подходит, – сказал я, хотя Олеся мне ещё тогда уже сказала как Антонина Петровна его назвала.

– Он и сидит так же, – сказала она. – Я ему утром говорю, Семёныч, ты бы поел. А он смотрит и не ест. Вылитый.

Из второй смотровой вышла Смолина, договаривая назначение на ходу.

– Именно двенадцать дней, я специально написала цифрой, – говорила она. – И приходите, даже если всё хорошо.

У двери Любовь Степановна принимала коробки у курьера.

– Накладная где вторая? – говорила она.

– Мне так дали, – ответил курьер.

– А мне так подписывать нечем, – сказала Люба. – Идите к машине и посмотрите в папке. И не надо на меня так глядеть.

* * *

Соседу с Гражданки я позвонил в половине двенадцатого.

Геннадий Палыч снял трубку сразу.

– Слушаю! – сказал он.

– Это Покровский, ветеринар.

– А, доктор! – сказал он, и голос потеплел. – Я капли купил. Капаю с вечера, он почти не вырывается.

– Записывайтесь на понедельник. И вопрос по вашей записи.

Я объяснил, что смотрю на кадр, где двор погашен, и что на этом кадре светится одно окно.

– Второй этаж, – сказал я. – Третье слева от арки.

– А, – отозвался Геннадий Палыч. – Так это Светлана.

– Кто?

– Светлана с сыном, – сказал он. – На втором живут, третья квартира от угла. Она одна с пацаном, пацану девять лет.

– И почему у неё свет всю ночь горит?

– Так пацан темноты боится, – сказал Геннадий Палыч. – С позапрошлого года. У них там что-то было, я не лезу, но с тех пор свет у них вообще не гасят. Она мне сама жаловалась, что по счётчику платит как за трёхкомнатную.

Я закрыл глаза.

– И в ту ночь горело? – спросил я.

– И в ту, и в эту, и во все. Оно и когда двор гасили горело, я на записи видел. Я, честно говоря, думал, вы про другое спросите.

Три вопроса я задал для очистки совести. Горело до отключения. Горело во время. Не погасло после.

– Спасибо, – сказал я. – Приезжайте в понедельник, и телефон мой держите под рукой.

Я положил трубку и позвал команду.

Ксюша пришла первой, и по её лицу было видно, что она всю ночь думала про это окно и придумала не меньше трёх версий.

– Окно закрыто, – сказал я.

– Как закрыто? – спросила она.

– Насовсем, – сказал я. – Там живёт женщина с девятилетним сыном. Мальчик боится темноты, и у них свет горит круглосуточно. Это знает весь двор.

Ксюша села.

– И всё? – спросила она.

– Да, – сказал я.

– Но оно же горело одно во всём дворе!

– Оно горело одно, потому что в четыре утра остальные спят, – сказал я. – Дворовое освещение и освещение квартир висят на разных группах. Когда гасят двор, в квартирах ничего не происходит. Совпадение в чистом виде.

Ксюша молчала.

– И вот что я тебе скажу, – продолжил я. – Я это понимал ещё вчера вечером.

– Тогда зачем вы сказали смотреть на окно? – спросила она.

– Потому что в кадре больше ничего не было. Двор пустой, темнота, зверь и одно светящееся окно. И мне очень хотелось, чтобы это что-то значило.

– И что теперь? – спросила Ксюша.

– Теперь отбрасываем, – сказал я. – И запоминаем ощущение. Отбрасывать свою догадку неприятно, а не отбрасывать хуже, потому что тогда всё остальное начинаешь подгонять под неё.

Денисов, стоявший в дверях, кивнул.

– Важно не окно, – сказал я. – Важно, кто и как целиком погасил двор.

– Ответ по регламенту до тридцати дней, – сказал Денисов.

– А по практике? – спросил я.

– По практике на такие отвечают за два-три дня. Вопрос узкий, ответ там на одну выписку из журнала. Могут прислать и раньше.

* * *

Никита приехал в половине первого без записи.

Вид у него был как у человека, за плечами которого остался самый длинный вечер в его жизни, и при этом он улыбался.

– Я на две минуты, – сказал он. – Я его привёз показать, что всё нормально.

– Проходите, – кивнул я.

Кекс выскочил из переноски сам и немедленно направился к чужой переноске, стоявшей у стены, чтобы выяснить, что в ней.

– Рассказывайте, – сказал я.

– Всё по схеме. Масло три раза, он всё съел. Ночью я не спал, сидел у лотка. В половине пятого услышал, что он копает, и пошёл.

– С ситом?

– С ситом, – сказал он и слегка изменился в лице. – Я думал, это будет ужасно. Оно и было ужасно. Но оно там было. Целое, ни царапины. Я его в ювелирный отнёс к открытию, девушка на меня посмотрела и ничего не спросила. Почистили быстро.

Он расплылся в улыбке.

– И я сделал предложение, – сказал Никита. – На кухне. В трениках.

– Не в ресторане? – спросил я.

– Какой ресторан… Я бронь ещё вчера отменил, я же не знал, когда оно выйдет. Она вышла на кухню, я ей эту коробочку протянул, и она сказала «да», не дав мне договорить.

– Поздравляю.

Осмотр занял минут пять. Живот мягкий, слизистые чистые, стул нормальный, повреждений нет, чего и следовало ждать от гладкого обода.

– Здоров, – обозначил я. – Совершенно.

Кекс к этому моменту уже наполовину влез в чужую переноску и был извлечён оттуда Ксюшей за задние лапы.

Никита достал карту.

– Я хочу заплатить вдвое, – сказал он.

– Не надо, – сказал я.

– Михаил Алексеевич.

– Никита. Вчера я сделал ровно то, что стоит своих денег, и это в прейскуранте. Сегодняшний контроль я вам не выставляю, он занял пять минут. А за то, что я не резал вашего зверя, доплачивать не нужно. Это не услуга, это то, за что меня не должны сажать.

Он постоял с картой в руке и убрал её.

– И теперь неприятное, – сказал я.

– Что? – спросил он.

– Мелкие предметы под подушкой это система. Именно так, потому что подушка это то место, куда лезут все звери подряд. Кольцо было гладкое, без выступов и без замка, и поэтому мы отделались ситом. А если бы там лежала серьга с застёжкой, мы бы сегодня разговаривали в другом месте и другими словами, – сказал я. – Застёжка цепляется за стенку кишки. Это срочная операция.

Никита побледнел.

– Понял, – сказал он.

– Всё, что мельче спичечного коробка, кладёте в закрывающийся ящик, – объяснил я. – И это касается не только колец.

У стойки его перехватила Любовь Степановна.

– Молодой человек, – сказала она. – А сито вы куда дели?

Никита остановился на полушаге.

– Я его… – сказал он. – Я его вымыл.

– И? – спросила она.

– И оставил, – сказал он.

Любовь Степановна посмотрела на него долгим взглядом.

– Ну и правильно, – сказала она. – В хозяйстве всё пригодится.

Никита очень быстро ушел.

В коридоре сидели двое очередных. Мимо, боком, извиняясь на каждом шагу, протискивался Саня с листом оцинковки, который был шире прохода.

– Извините, – говорил он. – Простите. Я сейчас. Извините.

На стойке росла стопка карт на подпись.

А посреди прохода, неподвижно стояла Нюша, она смотрела в одну точку и молчала. Ни один из двоих сидевших в коридоре не догадался, что перед ним свинья с мнением по любому вопросу.

Роль она выдержала до конца.

Сорвалась она только после того, как за последним посетителем закрылась дверь.

– Я была великолепна! – заявила Нюша.

* * *

Два конверта пришли днем дня с разницей в двадцать минут.

Первый привёз курьер управляющей компании.

Денисов вскрыл его по кромке, вытащил лист, прочитал про себя и поднял голову с таким лицом, какого я у него не видел ни разу.

– Ответили, – сказал он.

– Быстро, – хмыкнул я.

– Пять часов. Михаил Алексеевич, я работаю с этими давно. Они за пять часов вообще ни на что не отвечают.

– Читай вслух.

Он прочитал.

– «На ваш запрос сообщаем. Первое. Отключений дворового освещения по указанному адресу в указанный интервал средствами телемеханики не производилось, соответствующие события в журнале отсутствуют».

– Дальше, – сказал я.

– «Второе. Заявок в аварийно-диспетчерскую службу по указанному адресу в указанный интервал не поступало».

Денисов сделал паузу.

– «Третье, – прочитал он. – Ключ от электрощитовой дома выдавался под роспись в журнале выдачи в три часа сорок минут, возвращён в четыре часа двадцать минут. Получатель, представитель подрядной организации, наряд-заказ номер такой-то, вид работ, замена вводных автоматов». И фамилия.

В холле стало тихо.

– Прочитай третий пункт ещё раз, – попросил я.

Он прочитал.

Я сел на стул и стал считать.

– С пульта двор не гасили, заявок не было, никто не выезжал, – сказал я. – А ключ от щитовой всё это время был на руках у человека, и держал он его сорок минут.

– С трёх сорока до четырёх двадцати, – сказал Денисов.

– И двор погас в четыре ноль три, – сказала Ксюша.

– Ровно посередине, – понял я.

– То есть рубильник дёргали руками, – догадался Саня.

– Да, – подтвердил я. – И у человека, который его дёргал, был ключ, полученный под роспись, и наряд с номером.

Второй конверт Люба принесла минут через двадцать, молча, что для неё нехарактерно. Серый, с оттиском вместо марки.

Денисов вскрыл и его.

– Уведомление, – сказал он и стал заметно бледнее. – «Уведомляем о проведении внеплановой выездной проверки ветеринарного пет-пункта индивидуального предпринимателя Покровского М. А. Дата проведения…»

Он назвал дату.

– Это следующая неделя, – сказала Ксюша.

– Да, – подтвердил Денисов. – И там дальше: «Проверка проводится должностным лицом Комаровой А. В.»

Глава 5

Дальше произошло всё сразу.

Ксюша села на подоконник. Саня сказал то, чего при Любови Степановне обычно не говорят, и немедленно извинился. Люба спросила, что убирать в первую очередь, коридор или подсобку. Смолина промолчала и посмотрела на меня.

– Стоп, – отрезал я. – Десять минут, все садитесь.

Они послушались.

– Мы выиграли бумажную войну, – сказал я. – Три запроса, три ответа, все в срок и с приложениями. Придраться не к чему, и человек, который умеет придираться профессионально, не придрался. Поэтому он перешёл на выезд.

– Так это же хуже, – сказала Ксюша.

– Это другое. Бумагу можно читать бесконечно, а выезд идёт по регламенту, перечень того, что смотрят, сроки, форма акта. Мы всё это знаем заранее, потому что Кирилл это уже читал.

– Дважды, – поднял вверх палец Денисов.

– Значит, к ней можно подготовиться, – обозначил я. – За неделю приведём в порядок журналы, хранение, маркировку, холодильник, сроки годности. Работа скучная, зато конечная. Мы уже делали это много раз.

Люба выдохнула.

– Так шо, ничего страшного? – спросила она.

– Есть страшное, – сказал я. – И вот теперь плохая новость.

Все замолчали.

– К следующей неделе в этом здании не должно остаться ни одного зверя, которого нельзя показать проверяющему, – закончил я.

Нюша перестала переступать копытцами. Паскаль на грелке очень медленно свёл оба глаза на мне. С антресоли не донеслось ни звука.

– Меня можно показать, – неуверенно сказала Нюша. – Я же свинья.

– Тебя можно, – кивнул я. – По бумагам ты декоративная свинья при клинике, и молчать умеешь, мы это проверяли два дня. Паскаля можно, он умеет становиться батареей.

– Я умею становиться отсутствием, – поправил Паскаль.

– Тем более. Феликс сова, на него оформлено содержание как на дикое животное, изъятое из среды.

– Документы я делал в апреле, – сказал Денисов.

И на этом всё кончилось, потому что дальше начиналось то, о чём никто не хотел говорить первым.

Разговор упёрся в стену в конце коридора. Это понимали все, кроме Любы и я попросил её сходить за карточками.

– Дракон, – сказала Смолина.

– Да, – согласился я.

– Скажу прямо, деликатность тут не поможет. Он растёт, за месяц прибавил треть. Через полгода он не поместится в кладовку, а стена перестанет быть решением гораздо раньше.

– Знаю.

– Вы знаете и откладываете, – хмыкнула Смолина. – Я вас понимаю, хорошего решения нет. Но проверка на следующей неделе это уже не полгода.

Я посмотрел на конец коридора.

– Порядок такой, – сказал я. – Сначала суббота. У нас послезавтра в здании будет эфирный тополог, и до этого момента мы никаких решений не принимаем, потому что нельзя думать о двух вещах сразу.

– А потом? – спросила Смолина.

– А в воскресенье садимся все вместе и решаем по Вэллору. Всей командой, с бумагой и с вариантами. Я не буду решать это один.

Смолина кивнула.

– Это правильно, – сказала она.

* * *

В пять часов Денисов сел за телефон.

Перед ним лежал ответ управляющей компании и чистый лист.

Номер диспетчерской он взял из шапки бланка.

– Аварийно-диспетчерская, – сказал женский голос.

– Добрый день, – начал Денисов. – Пет-пункт Покровского, Денисов. Мы сегодня получили ваш ответ, спасибо, всё исчерпывающе. У меня пара уточнений для акта, чисто формальных.

Настороженность в трубке немедленно уменьшилась, потому что слово «акт» действует на диспетчерские как пароль, и Денисов знал это лучше всех в клинике.

– Спрашивайте, – сказала она.

– Заявок по этому адресу вообще никаких не было или только по свету?

– Никаких, – сказала диспетчер. – Я смотрела журнал, пусто с полуночи до восьми.

– Ключ от щитовой выдавали вы лично?

– Я. Моя смена.

– Опишите порядок, мне нужно для приложения.

Она изложила. Человек предъявляет наряд-заказ, диспетчер переписывает номер в журнал выдачи, вносит фамилию, время выдачи и время возврата, человек расписывается дважды.

– А наряд вы как проверяете? – спросил Денисов.

– Смотрю, – сказала диспетчер. – Бланк, печать, подписи.

– И каким вам показался тот наряд?

– Нормальный. Печать мокрая, свежая. Бланк ихний, я их бланки знаю. Если бы это была распечатка с цветного принтера, я бы увидела, у меня глаз намётанный, ко мне всякие ходят.

– А человек? – спросил он.

– Человек как человек. В спецовке, она чистая, я ещё подумала, что новая. Разговаривал вежливо.

Денисов записывал дословно, потому что пересказ в такой работе бесполезен.

– И последнее, – сказал он. – Сколько занимает замена вводных автоматов в таком доме?

В трубке помолчали.

– Нормально? – переспросила диспетчер. – Часа четыре минимум. А обычно полдня.

– Четыре часа?

– Четыре, – сказала она. – Это же весь дом обесточивать надо, у нас потом полподъезда звонит, что холодильники текут. Мы такие работы на день ставим и жильцов предупреждаем за сутки.

– А ночью?

– А ночью такое никто не делает. Ночью только аварию.

Денисов поблагодарил её, попрощался и положил трубку.

Потом он посмотрел на свои записи.

Ключ выдан в три сорок, возвращён в четыре двадцать. Замена вводных автоматов занимает минимум четыре часа и делается с обесточиванием всего дома, а дом в ту ночь не обесточивали, останься полподъезда без холодильников, заявки пошли бы обязательно, диспетчер сама это сказала.

Денисов снял очки и потёр переносицу.

Вывод складывался сам и был неприятно простой.

Никаких работ в ту ночь не производилось. Человек пришёл с настоящим нарядом на работы, которые он не собирался делать, взял ключ, пробыл в доме сорок минут и ушёл.

А посередине этих сорока минут двор погас ровно на то время, за которое зверь пересёк его от угла до подъезда.

Денисов взял журнал.

Он записал разговор, с указанием времени звонка, номера, должности собеседника и всех ответов по пунктам. Внизу он поставил подпись и дату.

Потом отдельной строкой, ниже подписи, он написал ещё одно предложение, подумав над формулировкой какое-то время.

«Фактическое выполнение заявленных работ в указанный период представляется невозможным по времени».

После этого он закрыл журнал и пошёл искать Михаила.

* * *

Доклад Денисов делал стоя, с журналом в руках, потому что, по его словам, сидя докладывать неудобно.

Изложил он всё за шесть минут.

– Итого три факта, – заключил в конце Денисов. – Наряд настоящий, и это оценка человека, который каждый день видит их бланки. Человек с этим нарядом существует, я позвонил в подрядную контору под видом уточнения по другой заявке, контора реальная, сотрудник с такой фамилией работает там восемь лет.

– А третье? – спросил я.

– Третье главное. Работ не было. Ключ держали сорок минут, а работа занимает минимум четыре часа с обесточиванием дома. Дом не обесточивали.

В ординаторской стало тихо.

– Значит, он приходил не работать, – поняла Ксюша.

– Он приходил к рубильнику, – сказал я.

Ксюша встала.

– Давайте к нему поедем, – предложила она. – Прямо завтра. У нас есть фамилия и контора, мы просто приедем и спросим.

– Или позвоним в контору, – сказала Смолина. – Официально, от клиники. Спросим, что за работы и почему их нет в отчётности.

Оба варианта были плохие, я объяснил почему.

– Есть два варианта, – обозначил я. – В первом он ни при чём, дали бланк, попросили взять ключ и постоять. Он взял, постоял, потому что кто-то попросил, кому не отказывают. Тогда мы напугаем человека, которому нечего рассказать.

– А во втором? – спросила она.

– А во втором он при чём, – сказал я. – И через час после нашего визита те, кто за ним стоит, узнают, что есть ветеринарная клиника, которая смотрит записи с камер и считает минуты в журнале выдачи ключей.

Смолина медленно кивнула.

– То же самое со звонком в контору, – сообразила она. – Только быстрее.

– Быстрее, – подтвердил я. – В конторе про наш звонок будут знать к вечеру.

Ксюша села обратно.

– И что тогда? – спросила она. – У нас же всё есть.

– У нас ничего нет, – сказал я.

Она с недоумением посмотрела на меня.

– Перечисляю, – начал я. – Запись с камеры, установленной незаконно. Ответ управляющей компании, из которого следует, что ключ выдавался. И арифметика, из которой следует, что работы не выполнялись.

– Это уже много.

– Этого нет. Нет свидетеля, второго такого случая, и ни одной связи между человеком с ключом и зверями, кроме одной ночи. С этим не идут к людям и в полицию, потому что в полиции нас выслушают и спросят, что именно у нас украли.

– Тогда что делать? – спросила Смолина.

– Ждать второго раза. И приготовиться к нему. Решение такое, слушайте. Выставляем наблюдение. Если двор гасили один раз, погасят снова, потому что система не бывает из одного элемента.

– У нас нет людей, – напомнил Денисов.

– У нас есть Геннадий Палыч, – сказал я и взял телефон.

Он снял трубку на третьем гудке.

– Геннадий Палыч, это Покровский, – сказал я. – Просьба есть серьёзная.

– Слушаю, доктор, – ответил он.

– Если ночью во дворе погаснет свет, звоните немедленно, – попросил я. – В любое время, хоть в четыре утра, и запишите время по часам, до минуты. И главное на улицу не выходить.

– Это ещё почему? – недоумевал он.

– Потому что я не знаю, кто гасит вам свет во дворе, – сказал я честно. – И пока не знаю, я не хочу, чтобы вы стояли у него на дороге. Смотрите из окна и звоните.

Геннадий Палыч помолчал.

– Понял, – сказал он. – А камеру мне не снимать?

– Ни в коем случае.

– Я так и думал, – сказал он с явным удовольствием.

Роману я позвонил следом.

– Ест, – поделился он. – Сегодня при мне поел. И на кухню приходил, посидел минут пять.

– Хорошо, – сказал я, – Теперь слушайте, на улицу его не выпускать вообще.

– Так он и не просится.

– Попросится. Не выпускать даже на минуту, даже во двор, даже с вами рядом. Если надо, лоток в квартире.

– А почему? – спросил он.

– Потому что я не знаю, кончилось это или нет, – сказал я и завершил звонок.

Денисов всё это время сидел с папкой, на корешке у неё стояла аккуратная надпись от руки, которую я прочитал, только когда он положил её на стол.

«Обстоятельства ухода и возвращения животных. Материалы».

– Что это? – спросил я.

– Всё, – сказал Денисов. – Копия запроса с отметкой, ответ управляющей компании, запись разговора с диспетчером, таймкоды, заявление владельца, копии карт трёх пациентов и мои выписки. Если однажды это придётся показывать, показывать надо будет сразу и в одном порядке, а не собирать по столам.

Собрал он её на тот случай, когда напротив будет сидеть человек в форме и спрашивать, откуда у нас эти сведения.

– Правильно, – кивнул я. – Веди дальше.

Приём к этому времени кончился.

Из коридора доносился голос Смолиной, которая вслух считала остатки препаратов. В мойке гремела инструментом Ксюша.

* * *

Саня доделал короб к восьми. Он вывел его двумя коленами, как я рисовал, обклеил внутри остатком вспененного полотна и вывел концы так, чтобы они не смотрели друг на друга.

Тягу проверяли спичкой. Саня чиркнул и поднёс её к выходу короба со стороны подсобки, пламя наклонилось в отверстие ровно, без рывков.