Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Тянет, – сказал я.

«У меня стало свежее», – сообщил Вэллор из-за стены.

– Тебе слышно, что мы говорим? – спросил Саня.

«Слышно хуже, чем раньше, – ответил дракон. – Раньше я слышал слова. Сейчас слышу, что кто-то разговаривает, а какие слова, не разберу».

– Значит, работает, – сказал я.

«Мне это, по-хорошему, не нравится»

– Мне тоже, – хмыкнул я. – Но в субботу тебе это спасёт шкуру.

Плед Пуховика мы перенесли в холл в девятом часу.

Перенесли торжественно, Саня нёс, Ксюша показывала, куда стелить, а Люба руководила из-за стойки и трижды сказала, что криво.

Расстелили слева от входа, чтобы вошедший видел барса сразу. Пуховик пришёл сам, обошёл плед по кругу, лёг и вытянул лапы.

От этого в холле немедленно возникло ощущение, что всё готово и суббота пройдёт нормально, какое-то время я верил этому ощущению.

Ксюша написала расписание маркером на листе покрупнее и повесила у стойки, где видно всем.

'10:00 – приезд Титана. Двое сопровождающих. Вход через холл.

12:00 – Гадицкий.

13:00 – обед. Всем сесть за стол, вести себя нормально.

17:00 – отъезд.'

– «Вести себя нормально» это кому? – спросил Паскаль.

– Это всем, – строго сказала Ксюша.

Отработку легенды я начал в половине девятого.

– Каждый проговаривает вслух свою фразу, – указал я. – Ситуация одна: Гадицкий идёт в конец коридора. Екатерина Андреевна.

Смолина ответила сразу.

– «Вениамин Сергеевич, туда нельзя, там карантинный бокс, – сказала она. – У меня там зверь на четырнадцати сутках с неустановленным анамнезом, я вас туда не пущу и себя тоже».

– Хорошо, – сказал я. – Саня.

Саня набрал воздуха.

– Ну, я скажу, что там… – начал он.

– Стоп, – сказал я. – Не «я скажу». Говори фразу.

– «Туда не надо, там ремонт», – сказал Саня.

– Годится, – кивнул я. – Ксюша.

– «Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? Там же оборудование», – сказала Ксюша.

– Отлично. И запомните, фраза, придуманная в момент, звучит как ложь, потому что перед ней человек делает паузу, ее слышно.

– А если он спросит, что за ремонт? – спросил Саня.

– Тогда ты говоришь правду, – сказал я. – Что менял трубу, раствор ещё не встал и что туда лучше не наступать. Правда, сказанная в нужном месте, работает лучше любой выдумки.

С антресоли раздалось хлопанье крыльев.

– Докладываю готовность, – сказал Феликс. – Изоляция с девяти ноль-ноль, место назначения подсобка, связь по рации на седьмом канале, клин под кнопку установлен и проверен дважды. Остаётся экстренная связь на случай отказа рации.

– Предложения? – спросил я.

– Условный стук, – сразу сказал комендант. – Три коротких удара клювом в дверь: требуется немедленное внимание. Два удара: у меня всё в порядке.

– А один? – спросил Саня.

– Один означает, что я задел дверь случайно, – сказал комендант. – Такое возможно, помещение тесное.

Проверили дважды.

Феликса заперли в подсобке, он постучал три раза, следом два, а после мы выпустили его, заперли снова и получили один удар, изображающий случайность.

Разница была слышна отчётливо.

– Завтра репетиция, – сказал я. – С девяти утра, как в субботу. Всем быть.

В девять я уехал домой.

Смолина заступила на дежурство и открыла журнал.

Дома я поужинал с Олесей, рассказал ей про носки, про Никиту с ситом, не рассказал про уведомление и лёг в половине одиннадцатого.

Заснул я почти сразу. Телефон лежал на тумбочке, заряжался и молчал.

* * *

В клинике ночь шла ровно.

Смолина поставила отметку в четыре ноль ноль, обошла стационар и изолятор, вернулась за стойку, налила себе остывший чай из Любиного термоса.

Пуховик спал на пледе у стойки.

Нюша спала в проходе, Паскаль на грелке. Феликс сидел на спинке стула и смотрел на дверь.

В четыре ноль пять зазвонил дежурный телефон, звук в пустом холле ударил по ушам. Пуховик поднял голову. Смолина сняла трубку.

– Пет-пункт Покровского, – сказала она.

– Это Геннадий Палыч! – ответили в трубку. – С Гражданки! Мне доктор велел звонить!

– Я вас слушаю, – сказала Смолина и придвинула журнал.

– Двор погас.

Голос у него был напряжённый и очень отчётливый, как у человека, который последние минуты повторял про себя то, что собирается сказать.

– Когда? – спросила она.

– В четыре ноль три, – сказал он. – Я по часам смотрел.

– Сколько длилось?

– Сорок секунд, – сказал Геннадий Палыч. – Я считал вслух, чтобы не сбиться, до сорока досчитал, и на сорок первой загорелось.

Смолина писала.

– Всё погасло? – спросила она.

– Всё, – сказал он. – Три фонаря разом. Как рубильником, без всякого моргания.

– На улицу вы не выходили?

– Не выходил, – сказал Геннадий Палыч. – Мне доктор запретил. Я в окно смотрел, я даже свет на кухне погасил, чтобы стекло не бликовало.

– И что вы видели? – спросила она.

В трубке помолчали.

– Ничего, – сказал он.

– Совсем ничего? – переспросила Смолина.

– Совсем, – сказал Геннадий Палыч. – Пустой двор. Никакого зверя во дворе не было. Ни одного.

Смолина остановила ручку.

– Вы уверены?

– Я сорок секунд смотрел на пустой двор, – сказал он. – Я больше ни на что не смотрел. Там никого не было, ни в темноте, ни когда загорелось.

– Спасибо, – сказала Смолина. – Не вешайте трубку, я запишу дословно.

Она записала всё, что он сказал, без сокращений, и в конце попросила его повторить время и продолжительность, чтобы сверить.

– Четыре ноль три, сорок секунд, – повторил Геннадий Палыч.

– Записано, – отозвалась Смолина. – Ложитесь спать. И спасибо вам.

Она положила трубку.

В холле было тихо. Пуховик уже опустил голову обратно на плед. Феликс на спинке стула развернулся к ней и молчал.

Смолина придвинула журнал дежурства.

«04:05. Звонок Г. П., адрес Гражданка. Отключение дворового освещения в 04:03, продолжительность сорок секунд, все три фонаря одновременно. Наблюдение из окна, непрерывное. Со слов звонившего: во дворе за всё время отключения не находилось ни людей, ни транспорта, ни животных».

Она перечитала запись.

Потом поставила время, подпись и добавила снизу ещё одну строку.

«Сообщено будет передано Покровскому в 08:00. Оснований для подъёма ночью нет».

Ручку она положила рядом с журналом и посмотрела на тёмное окно.

Глава 6

Смолина ждала меня в ординаторской.

Только я вошёл, она сразу развернула ко мне журнал дежурства.

– Четыре ноль пять, – сказала она и стала читать. – Звонок Геннадия Палыча, адрес Гражданка. Отключение дворового освещения в четыре ноль три, продолжительностью сорок секунд, все три фонаря одновременно. Наблюдение из окна, непрерывное.

Она подняла взгляд.

– Со слов звонившего, – продолжила Смолина, – во дворе за всё время отключения никто не находился.

Я сел и взял журнал.

– Записывали дословно? – спросил я.

– Дословно, – кивнула она. – Потом попросила повторить время и продолжительность и сверила. Он считал вслух до сорока, чтобы не сбиться.

Из холла донёсся голос Любови Степановны.

– Та я вам русским языком объясняю, на после обеда! – говорила она в трубку. – Утром у нас плановые, они за неделю записывались. Приезжайте в два, и без очереди пойдёте.

Я дочитал запись до конца и положил журнал.

– Почему вы меня не разбудили? – спросил я.

– Зверя во дворе не было. Ехать было не к кому и спасать некого. На улицу Геннадию Палычу вы выходить запретили, он и не собирался. Всё, что вы могли сделать в четыре утра, это не спать.

– Правильно сделали.

– Я знаю.

Пуховик обошёл стол, лёг в дверях поперёк прохода и вытянул лапы. Делал он так с того дня, как в ординаторскую повадилась заглядывать Нюша, и с тех пор вход у него был закрыт по умолчанию.

Я откинулся на спинку и стал думать вслух, потому что молча у меня в таких случаях выходило хуже.

– Вчера у меня была связка, – сказал я. – Двор гасят затем, чтобы зверь прошёл. Сорок секунд, ровно столько, сколько нужно барсуку на восемьдесят шагов от угла дома до подъезда. Я эту связку вчера всем изложил и был ею доволен.

– Она красивая, – согласилась Смолина.

– Она была красивая, – помотал головой я. – Сегодня двор погасили на те же сорок секунд, и во дворе никто не прошёл. Значит, свет гасят по какой-то своей причине, и зверь тут ни при чём.

– Или зверь в этот раз не пришёл, – сказала она.

– Или так, – согласился я. – И это хуже всего, потому что оба объяснения сходятся с фактами одинаково, а фактов у меня по-прежнему два.

В дверях с папкой появился Денисов.

Пуховик убрал лапу, пропустил его и положил обратно.

– Кирилл, – сказал я. – Слушай и запоминай. Тема «зова» замораживается до воскресенья.

Денисов остановился.

– То есть как замораживается? – спросил он.

– Так, – сказал я. – Никому не звоним, никуда не едем, никого не расспрашиваем и новых теорий не строим. Завтра в клинике будет Гадицкий. Держать в голове две вещи сразу я не умею и вам не советую. Лучше сосредоточимся на нем.

– А наблюдение?

– Наблюдение остаётся. Геннадий Палыч смотрит из окна и записывает время. Роман держит барсука дома, на улицу не выпускает. Если ночью снова погаснет, дежурный записывает и до утра меня не будит.

– Понял, – кивнул он.

– В воскресенье садимся и все разбираем, – сказал я.

Денисов взял журнал со стола и молча отнес, снял копию с нужной страницы, вернулся, пробил лист дыроколом и вложил в свою папку третьим по счёту.

Копию он положил перед Смолиной.

– Екатерина Андреевна, – сказал Денисов. – Распишитесь вот здесь.

– Зачем? – спросила она.

– Затем, что журнал это внутренний документ, – сказал он. – А ваша подпись на копии делает вас человеком, который лично принял сообщение и лично его записал. Если однажды напротив сядет человек в форме, разница выйдет большая.

Смолина взяла ручку и расписалась.

– Как под свидетельским, – сказала она.

– Именно, – кивнул Денисов.

Держалась она ровно, но белки у неё были в красных прожилках.

– Домой, – велел я.

– Михаил Алексеевич, – сказала Смолина. – У меня в одиннадцать Кисель.

– Киселя я посмотрю сам, – ответил я. – Вы отработали ночь, правило мы вводили не для красоты.

– Правило вы вводили для меня, – сказала она.

– Для клиники, – уточнил я. – Завтра вы нужны мне с ясной головой на весь день. Спите до трёх и не заводите будильник.

Она подумала и встала.

В коридоре звякнула молния переноски.

– Михал Алексеич! – крикнула Люба. – Первая пришла, они уже разделись!

* * *

Без двух минут час холл был пустой.

Окно в расписании Люба держала железно. Двоих она с вечера сдвинула на после обеда, а одного вообще на понедельник.

Я встал у стойки и проверил диспозицию.

Саня стоял у двери, в чистом халате, с руками по швам. Нюша замерла в проходе и смотрела в одну точку. Пуховик лежал на пледе слева от входа.

Паскаль сидел на шкафу серо-жёлтый, под цвет стены, из чего следовало, что он на месте.

Феликс ждал на антресоли с девяти ноль-ноль, потому что раньше срока он принципиально никуда не уходил.

Все было готово к репетиции.

– Пошли, – сказал я.

Денисов вышел на крыльцо, закрыл за собой дверь и постучал.

– Кто там? – спросил Саня.

– Он не почтальон, – одернул его я. – А ты не у себя дома! Открываешь дверь и здороваешься.

Саня открыл.

Денисов играл всерьёз, с папкой под мышкой и той быстрой походкой, какой ходят по чужим учреждениям, когда уже опаздывают. Он дошёл до середины холла, повернулся к стойке, и папка выскользнула из-под руки. Она ударилась о плитку плашмя, и хлопнуло так, что у стойки подпрыгнул стакан с ручками.

С антресоли захлопали крылья.

Феликс слетел с места, прошёл над всем холлом и сел на стойку. В закрытом помещении крупная птица звучит тяжело, и таких взмахов было четыре или пять.

В холле стало очень тихо.

– Вот, – сказал Денисов, поднимая папку. – Любая нештатная ситуация, и ты летишь.

– Я не летел, – заявил Феликс.

– Ты пролетел восемь метров, – указал Денисов.

– Я сменил позицию, – настаивал комендант. – Резкий звук снизу означает падение или нападение, старший обязан выйти на точку обзора.

Денисов был прав. И он подсветил проблему, которая сначала была не так очевидна.

– В субботу ты будешь заперт, – строго обозначил я.

– В подсобке лететь физически невозможно, там метр восемьдесят от стены до стены и полки.

– Взлететь на полку ты сможешь. И этого хватит.

– Кому хватит? – спросил Феликс.

– Быку, – сказал я.

Феликс замолчал.

– Дверь подсобки деревянная и выходит прямо в холл, – сказал я. – От места, где встанет бык, до неё четыре метра. Хлопанье крыльев через такую дверь слышно, я вчера проверял, пока ты стучал. Ему не надо тебя видеть, ему достаточно услышать. На том видео он пошёл в опору голубятни оттого, что сверху хлопнул один голубь.

– Один, – повторил комендант.

– Обычный сизый голубь весом в триста граммов, – сказал я. – А ты весишь три кило и хлопаешь так, что у Любы прыгают ручки в стакане.

Феликс распушился и сложил перья обратно.

– Все совы летают бесшумно, – сказал он с достоинством. – Это общеизвестно.

– Это нормальные совы, – согласился я. – А ты магическая химера, которая шлёпает крыльями, как тюлень в цирке.

Саня прыснул в кулак.

Ксюша попыталась не смеяться, не справилась и ушла за стойку разглядывать журнал записи.

– Прошу отразить оскорбление, – возмутился Феликс.

– Отражено, – сказал Денисов, не поднимая головы и сдерживая смех.

– А Паскаль? – сказала вдруг Ксюша из-за стойки.

Все посмотрели наверх.

– У него тоже крылья, – сказала Ксюша. – Мы же видели, он их раскрывал, когда они с Феликсом дрались из-за бутерброда.

На шкафу шевельнулось.

Паскаль проступил из стены и пошёл вниз, меняя цвет на тёмно-зелёный с красными пятнами по хребту, что у него означает крайнюю степень оскорблённого достоинства.

– Я ими не хлопаю, – сказал он.

– А что ты ими делаешь? – спросил я.

– Я их раскрываю, когда есть настроение.

– Беззвучно?

– Абсолютно.

– Паскаль, – сказал я. – Я стоял в двух метрах. Ты раскрылся со звуком, с каким раскрывают старый зонт. Хлопок и щелчок.

– Щелчок это сустав, – сказал Паскаль. – За суставы я не отвечаю.

– Бык тоже не будет разбираться, чей это сустав, – сказал я. – В общем ты тоже представляешь опасность. Случись что-то неожиданное – а зная наше везение, оно обязательно случится – и мы потом будем отскребать кого-нибудь от эфирографа.

Дальше я объявил решение, потому что обсуждать тут было нечего.

– Оба летающих едут ко мне домой, – сказал я. – Сегодня вечером я забираю вас обоих, вы ночуете у нас и сидите там всю субботу. Возвращаетесь в воскресенье утром.

– А рация с ошейником? – спросил Феликс.

– Рация остаётся в клинике, – сказал я. – Операция «связь из подсобки» отменяется.

Комендант выпрямился и какое-то время молчал.

– Требую внести в журнал, – заявил Феликс.

– Диктуй, – сказал Денисов.

– «Изменение диспозиции по инициативе руководства. Причина: несовместимость коменданта с посторонним зверем четвёртого уровня по акустическому признаку. Инициатива личного состава отсутствует».

– Записываю, – пробормотал Денисов.

– И про хамелеона отдельной строкой, – повысил голос Феликс.

– «Аналогично по хамелеону», – вздохнул Денисов.

– Не аналогично, – парировал Паскаль с середины стены. – У меня другое основание. У него крылья, а у меня суставы.

– «Аналогично по хамелеону, с особым мнением хамелеона».

– Вот теперь верно, – сказал Паскаль.

Из прохода послышалось негромкое:

– А кто старший по холлу на ночь?

Нюша спросила это, не двигая ничем, кроме глаз. Феликс развернулся к ней.

Осматривал он её долго, сверху донизу, обвёл взглядом стойку, вернулся и проверил ещё раз, и всё это время в холле никто не говорил.

– Она, – сказал комендант.

Нюша задрала пятачок и встала ещё прямее.

– Я оправдаю доверие, – сказала она.

– Молчи, – сказал Феликс. – Ты в роли.

* * *

Из смотровой я вышел в два, снимая перчатки на ходу.

Утро прошло конвейером. Кролик с отросшими коренными зубами, две прививки и Кисель, на котором я потерял двадцать минут, потому что котёнок третий раз подряд отказывался от шприца, пока Ксюша не догадалась подогреть смесь до температуры тела.

У стойки меня ждала Люба. Она посмотрела на пустой коридор и поманила меня пальцем.

– Звонил Пахомов, – начала она.

Я бросил перчатки в бак.

– Когда? – спросил я.

– В час десять, – сказала Люба. – Я записала. Михал Алексеич, он пьяный был.

– Уверены?

– Та я что, пьяных не слыхала? – сказала она. – Он слова тянул и дышал в трубку. И громко очень говорил, знаете, как говорят, когда сами себя подзаводят.

– Что хотел?

– Дату, – сказала Люба. – Требовал, чтоб я ему прямо сейчас назвала день, когда зверя вернут. Я говорю, четырнадцать суток карантина. А он мне такое сказал, что я записывать не стала.

– И правильно. А что записали?

Она взяла листок из-под стакана с ручками.

– Если вкратце, – сказала Люба. – «Я на вас жалобу уже накатал». И потом ещё: «Добрые люди подсказали, куда нести».

В холле стало тихо.

Я взял листок и прочитал сам, потому что на слух и глазами это читается по-разному.

– Так и сказал? Добрые люди?

– Да, – сказала она. – Я переспросила, какие такие добрые люди. А он засмеялся и бросил трубку.

Я положил листок на стойку и стал считать.

Мшистого я принял поздним вечером в понедельник позапрошлой недели и в ту же ночь завёл карту с отметкой о поступлении неизвестного животного. Четырнадцать суток от этой даты. Я сложил, проверил себя и получил среду.

– Среда, – сказал я вслух.

– Что среда? – спросила Люба.

– В среду у Мшистого кончается карантин, – сказал я. – С этого дня удерживать его на законных основаниях я больше не могу. Владелец опознан по чипу, зверь оформлен на него, и требование вернуть его становится законным.

За спиной открылась дверь ординаторской.

Денисов подошёл, ничего не спрашивая, достал из папки серый лист с оттиском вместо марки и положил его рядом с запиской Любы.

Я посмотрел на дату.

– Значит в четверг его нужно отпускать, – сказал Денисов.

– Да, – кивнул я.

Люба перевела взгляд с одного листа на другой.

– Так вы ж сказали среда, – не поняла она.

– На следующий, – сказал я. – Среда последний, в четверг отпускаем.

Оба листа я повернул к себе, потому что мне нужно было увидеть их рядом.

В среду кончается моё право держать зверя. В четверг приезжает Комарова.

– Кирилл, – сказал я негромко, потому что в коридоре уже сидели двое. – Скажи мне, я всё правильно понимаю?

– Вы всё правильно понимаете, – сказал Денисов.

– Журналы она уже читала три раза и ничего не нашла, – сказал он. – Она приедет с жалобой владельца на руках, поданной за несколько дней до выезда и принятой в работу.

– На что будет жалоба? – спросил я.

– На незаконное удержание чужого животного, – сказал Денисов. – Основание для выезда у неё уже есть, а это будет повод. Пунктом первым в акте.

Я стоял и смотрел на два листа.

Сделано всё было аккуратно. Владелец сам подаёт жалобу, инспектор приезжает на следующий день после того, как у клиники кончается право держать зверя, и до тех пор, пока не положишь бумаги рядом, это выглядит совпадением.

– Михал Алексеич, – сказала Люба. – А кто ж ему подсказал?

Я подумал.

Первое, что напрашивалось, я вслух говорить не стал. Слишком уж легко оно напрашивалось.

– Не знаю, – сказал я. – И вот это мне не нравится больше всего. Пахомов не тот человек, который сам ходит в надзор. Он трус, он показал это на осмотре, врал мне про адрес и путался. Такие сами жалоб не пишут.

– Значит, кто-то помог, – сказал Денисов.

– Именно, – сказал я. – И я даже не понимаю, откуда он это взял. Мы Пахомова видели один раз, он ушёл ни с чем и с тех пор только звонил.

Денисов достал ручку.

– Справку о звонке подошью к материалам Мшистого, – сказал он. – Время, содержание, кто принял. Любовь Степановна, напишу я, вы прочитаете и распишетесь, что с ваших слов записано верно.

– Распишусь, – сказала Люба.

Из прохода донёсся шёпот.

– Кто такой Пахомов?

Нюша стояла на своём месте, всё в той же позе, и шевелила только пятачком.

– Хозяин Мшистого, – сказал я.

Она помолчала.

– При Мшистом эту фамилию не произносите, – сказала Нюша. – У него от неё пульс скачет, я слышу через стену.

– Слышишь через стену? – спросил я.

– Я в проходе стою, – сказала Нюша. – Мне всё слышно. Я вообще много чего слышу.

Из смотровой вышла хозяйка кролика, я проводил её до стойки, договаривая на ходу.

– Хондропротекторы в еду не мешать, – сказал я. – Он их выплюнет вместе с едой и потом две недели будет обходить миску. Кладите на корень языка и придерживайте морду.

* * *

Я вызвал такси на половину восьмого.

Собирались мы двадцать минут, потому что Феликс потребовал внести в опись всё, что кладут внутрь, Паскаль отказался ехать в переноске, где возили Киселя, объяснив это тем, что она пахнет чужой болезнью.

Машина ждала у бордюра с работающим двигателем. Обе переноски я поставил на заднее сиденье рядом с собой, сетками к себе, и придержал рукой.

Водитель посмотрел в зеркало.

– Кого везём? – спросил он.

– Сова и хамелеон, – сказал я. – С работы забираю.

– А. Понятно.

Что ему стало понятно, я уточнять не стал.

Я держал руку на переносках и думал о том, что делаю.

Двадцать один год мне было последний раз сорок лет назад. Тот мальчик жил в общежитии и не имел ничего, кроме конспектов. Скажи ему кто-нибудь, что он повезёт через весь Питер говорящую сову и говорящего хамелеона, спрятанных от государства, он покрутил бы пальцем у виска.

Машину тряхнуло на выбоине.

Переноски подскочили и стукнулись друг о друга углами.

– Ой! – сказали слева. И голос подозрительно был похож на Феликса.

Водитель дёрнул головой и посмотрел в зеркало.

– Было неожиданно, да, – продолжил я так, чтобы было похоже будто я ойкал.

Он посмотрел ещё раз и вернулся к дороге, а перед светофором перестроился и взял правым колесом вторую выбоину, глубже первой.

Переноски поехали.

– Да что ж такое! – сказал Паскаль. – Я держусь когтями! У меня когти по пластику скользят!

– Прошу вести аккуратнее, – сказал Феликс.

Сказал он это своим дикторским голосом, которым объявляет пункты особого мнения, и в закрытой машине его было слышно очень хорошо.

Водитель ударил по тормозам.

Сзади посигналили. Он поднял руку, извиняясь, тронулся и уставился в зеркало круглыми глазами.

Ну, приехали!