Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Ирма, пока я закапывал ей ухо, покосилась на Смолину, стоявшую с планшетом наизготовку, и по каналу пришло отчётливое, капризное, с больничной интонацией старой пациентки:

«…уберите эту незнакомую женщину… мне непривычно!.. у неё руки быстрые… пусть тёплый капает…»

– Никого мы не уберём, эта женщина тебя вчера бы уже на пункцию… – начал я вслух.

И осёкся. На полуслове, на середине фразы, произнесённой в пустоту над ухом рыси, при новом враче из Синдиката, стоявшем в полутора метрах.

– … сказал бы я этой пациентке, если бы она понимала, – закончил я, не меняя тона, и пробормотал дальше себе под нос что-то среднее между дозировкой и прогнозом.

Смолина писала в планшет и, кажется, не заметила. Или заметила. По этой женщине нельзя было понять ничего, и это начинало утомлять.

Режим тишины я ввёл для зверей, всех проинструктировал, со всех взял слово. Первым за день чуть не спалился лично главврач. Возьмите на заметку, товарищ Покровский, как сказал бы кое-кто с жёрдочки, будь у него сегодня право голоса.

Фоном к нашему консилиуму Ксюша совершила собственное открытие. Решив, видимо, доказать, что старая гвардия тоже умеет работать с документами, она села сверять журнал записи и обнаружила в нём аномалию, трое владельцев, чьих котов я осматривал на той неделе и нашёл абсолютно здоровыми, записались на повторный приём. Все трое мужчины, записались на завтра, и у всех в графе «причина» стояло одно и то же: «на всякий случай, что-то он мне не нравится».

– Коты у них здоровее нас с вами, – сказала Ксюша, положив журнал передо мной. Это была самая длинная её фраза за два дня. – Причина повторного визита сидит в кабинете и вправляет вывихи.

– Пусть приходят, – решил я. – Осмотр повторный, тариф полный. На Екатерине Андреевне клиника, похоже, начнёт зарабатывать с опережением моих расчётов.

Вечером, уже перед уходом, я проходил мимо и через приоткрытую дверь услышал, как Смолина диктует себе в планшет, вполголоса и сквозь зубы, как записывают показания:

– Метод. Абсолютно ненаучный. Результат. Неоспоримый. Разобраться.

Я прошёл мимо, не сбавив шага и не показав виду.

Но я слышал.

В восемнадцать десять Смолина сняла халат, сложила его в чехол и попрощалась со всеми, тем же коротким наклоном головы, что утром.

– Завтра в девять, – сказала она мне. – Спасибо за первый день, Михаил Алексеевич. Было содержательно.

Дверь за ней закрылась. Мы выждали, не сговариваясь, пока каблуки не простучали за окном и не стихли.

Первым не выдержал Феликс.

Коменданта прорвало. Он набрал воздуха и обрушил на стационар всё, что копил с девяти ноль-ноль, скороговоркой, почти без знаков препинания:

– И отдельно заявляю категорический протест против статуса «обычной совы» это грубейшее нарушение прав трудящейся птицы я комендант объекта, а не инвентарь я сегодня семь раз имел что сказать по существу включая замечание к порядку складирования плитки которое теперь пропало для истории и вынужден был издавать звуки достойные голубя, а этот её «угу» в мой адрес это была насмешка! Я слышал интонацию! Я требую занести протест в журнал отдельной строкой и компенсировать моральный ущерб орехами по двойной норме!

Он выдохнул, качнулся на жёрдочке и добавил уже человеческим, усталым голосом:

– Семь раз. По существу. Вы не представляете, как это тяжело, товарищ главврач.

– Двойная норма утверждена, – сказал я, и по стационару прокатился первый смешок.

Дальше высказывалась команда, каждый в своём жанре.

– Она сильнее меня, – Денисов сказал это спокойно, взвешенно, с уважением профессионала.

– А я вам скажу, что у неё… – вдохновенно начал Саня, обрисовав руками в воздухе нечто, не относящееся к протоколам, поймал взгляд от стойки и без паузы сменил курс: – … идеальный почерк. В журнале. Пишет разборчиво. Всё, молчу.

Все посмотрели на Ксюшу. Ксюша сидела за стойкой, прямая, как её собственный степлер и долго молчала, борясь с собой.

– Профессионал, – выдавила она наконец, честно и с ненавистью к собственной честности.

Стационар грохнул. Смеялись все, даже Ксюша в итоге не удержала угол рта, и два дня торфяного тления впервые дали трещину. Разрядка получилась общая, тёплая, из тех, после которых расходятся по домам легче, чем пришли.

В эту разрядку Саня и влез. С кружкой, не донесённой до рта, мысль пришла к нему на полпути и оказалась тяжёлой. Настолько, что он поставил кружку на стойку.

– Мужики. Ну вот день мы продержались, да. А неделю? А месяц? – он поставил кружку. – Феликс вон уже дёргается, у него от «угу» скоро нервный тик будет. Паскаль весь день просидел куском мебели, у него от неподвижности сахар падает. А она же не дура, вы видели, какая она. Сегодня на сову косилась, стену трогала. Вопросы пока не задаёт, потому что первый день, а потом ведь задаст. И что мы ей ответим, что стояк? У неё дежурства будут, ночные, она тут с ними одна останется, и чего, Феликс всю ночь будет «угу»?

Кружка Сани осталась стоять.

– Уточнение по срокам, – Денисов сказал это тихо. – Я вчера составлял график дежурств на месяц вперёд. Первое ночное у Екатерины Андреевны через восемь дней. Я могу его сдвинуть, перекрыть собой, выиграть ещё неделю. Но только одну, дальше график развалится, и она спросит почему. Так что вопрос у нас, коллеги, не абстрактный. Вопрос с датой.

Потому что сказал он вслух то, что я гонял в голове с самого утра. Врать долго не выйдет, и врать долго подло, она коллега, она будет дежурить с этими зверями, лечить их, оставаться с ними один на один, и каждый день лжи будет делать её слепее в её же собственной клинике.

А сказать правду означало доверить человеку из Синдиката, с выучкой Синдиката и невскрываемым лицом, тайну, у которой цена известна заранее, клинику закроют, химер по лабораториям, Феликса под протокол изъятия. Вэллора я в этом ряду даже мысленно называть не стал.

Все затихли.

– Разрешите заметить, – мрачно подал голос Феликс с жёрдочки. Он больше не протестовал и не требовал орехов. – Я в лаборатории уже был. Мне там категорически не понравилось.

И все, как по команде, повернулись ко мне.

Глава 10

Смотрели на меня долго. Я не торопился отвечать. Оба ответа, лежавшие на поверхности, были плохими, и выбирать между ними означало проиграть заранее.

Врать вечно нельзя, тут Саня прав. Сказать правду человеку с однодневным стажем и синдикатовской выучкой нельзя тем более. Значит, задачу следовало переформулировать, если оба варианта ведут в тупик, поставить вопрос иначе.

– Так, – сказал я. – Вопрос снимается. Мы не выбираем между «врать» и «сказать». Мы выбираем третье, проверить.

– Это как? – спросил Саня.

– Как всех. Смолина проходит то же, что проходил каждый в этой клинике, испытательный срок. Только настоящий, – я обвёл их взглядом. – Руки её я видел, руки у неё не хуже моих. Испытывать будем другое, то, что у неё внутри. Я начну давать ей задачи, в которых придётся выбирать между протоколом Синдиката и живым зверем. Не подстроенные, у нас таких задач каждый день по три штуки, надо только не отводить её в сторону, как я делал сегодня. Выберет зверя, всякий раз, когда будет больно и невыгодно, узнает всё, и узнает от меня. Выберет протокол, и расстанемся раньше, чем она успеет хоть что-нибудь услышать. По рукам?

Стационар выдохнул. Денисов кивнул первым, серьёзно и без колебаний, и по этому кивку я видел, что он вспоминает собственный экзамен, тот, о котором мы оба знали и который он в своё время сдал.

Саня выдохнул и полез за остывшим чаем. Ксюша молчала, как молчит человек, который услышал в чужом приговоре отголосок своего. Испытательный срок. Проверка того, что внутри. Всё это в её жизни уже было, с историей, которую мы оба помнили, и она первой из всех поняла, что я предлагаю Смолиной честную сделку.

– Феликс, – я повернулся к жёрдочке, где комендант сидел мрачнее тучи. – К тебе отдельно. Молчать придётся и дальше, потерпи. Но статус меняю. С этой минуты ты не «обычная сова». Ты контрразведка объекта. Операция под прикрытием, легенда «птица», срок до особого распоряжения. Наблюдение за объектом «Новый врач» веди в полном объёме, доклады принимаю наедине, после закрытия смены.

Перемена была мгновенной. Феликс выпрямился, распушился, глаза его вспыхнули огнём, и униженного молчальника на жёрдочке не стало, там сидел разведчик в тылу врага, и каждое его будущее «угу» превращалось из позора в шифровку.

– Есть принять объект под наблюдение, – отчеканил он с наслаждением. – Разрешите уточнить порядок кодовых обозначений в докладах?

– Разрешаю. Только без фанатизма, комендант.

– Фанатизм не предусмотрен уставом, – с достоинством ответил Феликс, из чего следовало, что кодовые обозначения он придумывал уже сейчас, все сразу.

Разошлись мы за полночь, и, закрывая клинику, я подумал, что с этого вечера у нас начинается странная жизнь, каждый рабочий день со Смолиной будет экзаменом, о котором знают все, кроме экзаменуемой. Оставалось надеяться, что принимать его мы будем честно. И что сдавать она будет так же.

Утром, ещё до первых пациентов, ко мне подошла Ксюша и положила на стол тонкую картонную папку, с аккуратной наклейкой «Администратор. Стажировка».

– Кандидаты, – сказала она, глядя чуть мимо меня. – Из оставшихся откликов. Я отобрала троих. Выбирайте вы.

Я открыл папку при ней, не откладывая.

Три резюме, к каждому её листок с разбором, опыт, сильное, слабое, вопросы на собеседование. Первая, женщина сорока двух лет, регистратура районной поликлиники, четырнадцать лет стажа, «умеет в очередь из тридцати человек». Второй, парень из зоомагазина, «знает корма и владельцев, не знает документооборот, обучаем». Третья, администратор стоматологии, «идеальна по бумагам, проверить на живучесть». Ни одной белой рубашки с проникновенным рукопожатием. Отбор был въедливый, её фирменный, тот самый, за который я и держал её на этой стойке.

Я закрыл папку и подвинул обратно через стол.

– Собеседования проведёшь ты.

Ксюша подняла глаза, впервые за два дня посмотрев прямо.

– Ты отобрала правильно, – сказал я. – Все трое живые, любого можно брать и учить. Дальше твоя работа, зови, гоняй по своим вопросам, я зайду на последние пять минут каждого, посмотреть глаза, представиться. Стойка твоя, стажёр твой. И про вчерашнее, чтобы закрыть тему раз навсегда. Владислава я завернул за другое, месть я бы ещё пережил, у мести хотя бы честный мотив. Ты врала. Причём себе первой, мне уже по инерции. Убедила себя, что это кандидат, и понесла его сюда с серьёзным лицом. Вот за это и был разговор. Со своими людьми, Ксения, как со зверями, им не страшно, когда ты злишься. Им страшно, когда ты притворяешься.

Ксюша стояла и слушала, и по лицу её шла оттепель, без плана внутри. Она шмыгнула носом, кивнула и забрала папку со стола.

– Первого позову в четверг, – сказала она уже от двери. – Тётеньку из поликлиники. Мне кажется, она всех нас построит.

– На это и надеюсь, – чуть улыбнулся я. – Нас давно пора.

В середине приема позвонил Гольдман, между кроликом с абсцессом и попугаем-матерщинником, которого хозяйка привела «почистить лексику».

– Он же эфирный, второй уровень! – убеждала она меня, пока попугай с жёрдочки-переноски развёрнуто комментировал очередь, погоду и мою квалификацию. – Должна же быть какая-то процедура!

– Процедура одна, не смеяться, когда он это говорит. Подкрепление уберёте, лексика уйдёт за месяц. Медицина тут бессильна, мадам, тут педагогика.

Попугай высказался о педагогике так, что Саня уронил швабру. На этой ноте телефон и зазвонил.

– Михаил Алексеевич, – голос в трубке был бодр. – Не отвлекаю? Впрочем, отвлекаю, и по делу. Аукцион перенесли. Он завтра.

– Завтра?..

– Завтра, – подтвердил Гольдман. – Гильдия-распорядитель торопится сбыть молодняк и часть имущества до того, как поползут слухи. Какие слухи, спросите вы, и я отвечу, что вопросов о происхождении лотов мы с вами не задаём, но газеты вы читаете, сами поймёте. Теперь к делу, записывайте. Адрес получите за два часа до начала, таковы правила площадки, безопасность. Вы в списке как мой личный эксперт, плюс один ассистент, фамилию ассистента жду сегодня до шести. Предпоказ лотов за час до торгов, для списка экспертов, рекомендую не опаздывать, всё интересное осматривают в первые двадцать минут. Вопросы?

– Один. Оплата и вывоз, если я что-то беру?

– Расчёт на месте, вывоз в течение трёх дней, транспорт могу дать свой. Деловой вопрос, одобряю, – в трубке помолчали, и следующая фраза прозвучала другим тоном, ниже. – И ещё, Михаил. Форма одежды вечерняя. Строго. Это не ваш уютный пет-пункт, там встречают по швам на пиджаке, а провожают по чековой книжке. Не подведите.

Гудки.

Я стоял с трубкой у уха и переваривал в порядке поступления.

Первое, завтра. Ремонт в разгаре, приём расписан, Смолина в клинике второй день, и на всё это сверху падал аукцион, ради которого затевалась половина моих планов. Перенос на «завтра» означал, что весь завтрашний день клиника живёт без меня и без Денисова, потому что мне нужен был именно он.

Второе, и об него я споткнулся почти всерьёз, вечерняя форма одежды.

Я мысленно открыл свой шкаф. В шкафу висели четыре медицинских халата, две куртки на два сезона и свитер с воротом, растянутым до состояния хомута. Всё. Пиджака у меня не было ни одного.

Ладно, с этим разберемся.

Штабное срочное совещание собрали поздним вечером, после закрытия, и штаб выглядел так: я, Денисов с ноутбуком и распечатками, Ксюша с журналом записи, Саня с чайником и Феликс на жёрдочке в режиме полного служебного внимания.

– Диспозиция на завтра, – начал я. – Мы с Кириллом Андреевичем убываем на весь день, связи, скорее всего, не будет, площадка закрытая. Задачи делим так. Я веду хирургию, стол, лампа, инструмент, всё по первому листу. Кирилл Андреевич, на вас диагностика и лаборатория, вы эти железки знаете лучше меня.

– Знаю, – Денисов кивнул и разложил распечатки. Он готовился, как перед госэкзаменом, каталоги, таблицы с ценами-ориентирами в три колонки, «розница, вторичка, наш потолок», против каждой позиции пометки карандашом. – Я свёл по всем моделям, которые могут всплыть на такой распродаже. Единственное, Михаил Алексеевич… я на живых торгах не был ни разу. Волнуюсь, честно скажу.

– На живых торгах главное правило одно, потолок в таблице главнее азарта. Рука тянется вверх, а ты смотришь в цифру. Всё, вы готовы лучше половины зала.

Деньги мы разложили тут же, при штабе, чтобы утром не метаться. Общий потолок на выезд я объявил вслух, из них львиная доля на стол и лампу, остаток Денисову на его железки, плюс неприкосновенный резерв на «внезапное сокровище», который трогать разрешалось только при моём личном одобрении. Расчёт на площадке шёл переводом на месте, Гольдман подтвердил, но пятьдесят тысяч наличными я всё равно отложил в конверт, опыт говорил, что на любых торгах есть вещи, которые продаются в коридоре и за наличные.

Я повернулся к оставшимся.

– Теперь клиника. Завтра на хозяйстве Ксения, Саня и Екатерина Андреевна. Приём только плановый, я уже проредил запись, ничего тяжёлого не берём. Экстренное поступает, стабилизируете и звоните мне, не дозвонились, звоните в дежурку на Обводном, телефон на стойке. Со Смолиной работать ровно, как вчера. И главное. Режим тишины действует в полный рост. Феликс, завтра твой самый ответственный день на посту.

– Осознаю, – ответил комендант. – Разрешите провести с личным составом инструктаж по светомаскировке?

– Проводи, – разрешил я, и комендант провёл, не сходя с места.

– Паскаль, – Феликс развернулся к шкафу. – Завтра ты не просто обои. Завтра ты лучшие обои этого района. Геккон, тебя не касается, ты и так молчишь убедительнее всех нас. По карантину, дверь не открывать, у двери не стоять и не коситься. Коситься на дверь, это выдавать объект вернее, чем открыть её настежь, азы наблюдения.

Геккон в ответ моргнул, по обыкновению вразнобой, что в его исполнении сходило за присягу.

– Вопросы? – спросил я штаб.

Вопросов не было. Было другое, Ксюша и Саня переглянулись, и в этом переглядывании читалась лёгкая, честная паника людей, которых оставляют на сутки наедине с очень наблюдательным человеком и очень большой тайной. Утешать я их не стал. Паника в малых дозах дисциплинирует лучше инструктажа.

После работы я совершил ошибку, которую сам же классифицировал как фатальную ещё до конца фразы.

Набрал Олесю, чтобы предупредить, что задержусь.

– Представляешь, – пожаловался я по телефону, – завтра аукцион, а у них дресс-код. Вечерний костюм. Где я тебе за вечер возьму костюм…

Я осёкся, но поздно. Олеся на том конце затихла. Мне кажется я прямо видел, как ее глаза загорелись энтузиазмом такой мощности, что готовы были прожечь дыру в стене.

– Так, – сказала она голосом полководца, у которого внезапно началась война, о которой он мечтал. – Магазины до девяти. Время двадцать ноль пять. Миша, я с тобой.

– Лесь, может, я просто…

– Я с тобой, – повторила Олеся, и по этому «с тобой» я понял, что торг закрыт, не открывшись. – Сейчас я отпрошусь у Марины.

Торговый центр встретил нас холодным светом и продавцами, у которых при виде Олеси включился профессиональный инстинкт, эта женщина пришла покупать всерьёз.

Дальнейшее я запомнил как процедуру. Болезненную, длительную, без анестезии.

Меня гоняли по примерочным, кабинет за кабинетом, как на диспансеризации. Я влезал в пиджаки, выходил к зеркалу, и Олеся, обходя меня по кругу, выносила вердикты:

– Плечи не твои. Снимай.

– Лацканы висят. Следующий.

– Рукав короткий. Миша, не сутулься, я всё равно вижу.

– Этот блестит.

Между третьим и четвёртым случился костюм в клетку, который мне почти понравился, Олеся молча забрала его у меня из рук.

На четвёртом костюме я попробовал сопротивляться.

– Лесь, ну он же синий. Нормальный. Пуговицы есть. Берём?

– На тебе мешок, – отрезала Олеся. – Синий мешок с пуговицами. Снимай.

Я подчинился и дальше вёл себя, как ведёт себя Пуховик на осмотре, терпел, страдал глазами и позволял себя поворачивать. Сходство, видимо, было настолько буквальным, что в какой-то из заходов я поймал себя на желании чихнуть инеем.

Спас меня пожилой продавец. Он появился из подсобки на шум пятой примерки, седой, сухой, с портновским метром на шее, обмерил меня взглядом от плеч до пяток и вынес из глубин зала костюм, который не висел в общем ряду.

– Попробуйте этот. Полуприталенный, ваша посадка.

Костюм сел так, что я почувствовал это ещё до зеркала, спиной и плечами: ничего не тянуло и не висело, ткань легла по фигуре. Продавец обошёл меня, одёрнул полу, прищурился.

– Хорошо стоите, – сказал он. – Спина, разворот. Вы не из военных будете?

– Из врачей.

– А, – кивнул он так, будто это всё объясняло. – Тоже выправка. У операционного стола не будешь сутулиться.

Я повернулся к зеркалу.

И увидел в нём не себя.

Из зеркала на меня смотрел мужчина в тёмно-синем, безупречного кроя костюме, и я знал этот костюм. Не этот самый, но этот тип, этот силуэт, этот разворот плеч под хорошей тканью. Шестьдесят лет, седина, зал приёмов Синдиката, бокал с водой вместо шампанского, потому что завтра операция. Профессор Покровский на корпоративном вечере, две тысячи двадцать вторая или две тысячи третья, не разобрать. Холод прошёл по спине сверху вниз, позвонок за позвонком.

Я моргнул. В зеркале стоял парень в отличном костюме, и рядом уже была Олеся.

Она поправила мне воротник, разгладила лацкан ладонью и оценивая отступила на шаг.

– Вот теперь, – сказала она с глубоким удовлетворением, – эксперт. Берём, даже не спорь.

Спорить я начал позже, на кассе, молча, сам с собой, глядя в чек. Цифра в нём была из тех, что я привык видеть в накладных поставщиков, а не магазинах одежды. Я вздохнул, расплатился и мысленно провёл эту сумму по внутренней бухгалтерии отдельной строкой, в графу «Оборудование для операционной». В конце концов, костюм покупался ровно за этим, завтра он шёл работать. Броня эксперта, инструмент допуска. Амортизацию начислим по итогам торгов.

* * *

Утром я вышел в приёмную в костюме, и клиника выдала мне полный спектр реакций.

Саня присвистнул с искренним восхищением человека, впервые увидевшего начальство в другом агрегатном состоянии. Ксюша молча подняла телефон и щёлкнула меня дважды, «для отчёта Олесе Дмитриевне, она просила проконтролировать, что вы не помялись по дороге». Феликс на жёрдочке принял строевую стойку, выпрямившись, и выполнил воинское приветствие крылом, всерьёз, насколько позволила его анатомия, и я кивнул ему.

Денисов приехал тоже при параде, в костюме, из которого он, судя по посадке, последний раз выступал на защите диссертации, с портфелем и папкой таблиц, которую держал обеими руками.

В девять ноль-ноль, минута в минуту, вошла Смолина. Она окинула взглядом двух врачей в костюмах, портфель, папку, общую атмосферу проводов и подняла бровь на миллиметр, что по её шкале означало сильное удивление.

– Здравствуйте. То есть сегодня на приёме Ксения, Александр и я. – Произнесла Смолина.

– Справитесь, – сказал я. – Приём лёгкий, я проредил запись. Стабилизация и звонок, если что-то внеплановое. Ксения, подтверди коллеге, что у нас всё под контролем.

– Всё под контролем, – подтвердила Ксюша.

Голос у неё на этой фразе дрогнул на полтона выше нужного. Смолина, кажется, не заметила.

Адрес пришёл сообщением ровно в полдень, координаты, загородное направление, приписка «форма вечерняя, опоздание равно отказу». Ехали мы на такси и всю дорогу Денисов перекладывал таблицы, повторял вслух потолки цен, и дважды спросил меня, прилично ли торговаться против людей из большого Синдиката. На третьем круге повторения я отобрал у него папку.

– Прилично, – сказал я. – Деньги на торгах ничем не пахнут. Ничему внутри не удивляйтесь и вопросов о происхождении лотов никому не задавайте, включая меня.

Особняк открылся за поворотом, белый, загородный, с колоннадой и подъездной дугой, по которой уже шли машины ценой в мою клинику вместе с ремонтом. У ворот работал фейсконтроль в три эшелона, список, сверка документов, рамка. Люди в одинаковых серых костюмах работали вежливо и смотрели сквозь прицел.

– Телефоны, пожалуйста, – четвёртым эшелоном стоял стол с рядами экранированных боксов, матовых, с номерками. – Правила площадки. Вернём на выходе.

Я сдал телефон, не придав этому веса, получил номерок, сорок первый, и уже на входе, краем сознания, отметил, что связи с клиникой у нас теперь никакой нет. Мысль скользнула и ушла, клиника оставалась на команду, команда была проинструктирована, день предстоял плановый.

В холле нас перехватил Гольдман.

Давид Маркович в смокинге выглядел так, будто в нём родился, и двигался по этому залу, как по собственной гостиной. Он пожал руки обоим, задержал взгляд на моём костюме и одобрительно наклонил голову.

– Швы на месте, – констатировал он. – Хвалю. Правила простые, Михаил, вы мой эксперт, ходите, смотрите, торгуетесь от своего номера, счёт у вас отдельный. Если кто-то спросит, чьи вы, отвечайте «господина Гольдмана», и от вас отстанут. Вопросов не задавать, восторгов не показывать, к живым лотам близко не подходить, у вас лицо читается, а здесь читать умеют. Работайте.

Он растворился в публике, так и не дав мне уточнить, что именно у меня читается на лице. Впрочем, вскоре я понял это сам.

Внутри было красиво. Бархат глубокого винного тона, хрусталь под потолком, официанты с подносами, негромкий струнный фон. И вдоль стен, между колоннами, подсвеченные витрины.

В витринах сидел молодняк.

Грифончики размером с кошку, пара щенков цербера со связанными мягкой лентой головами, что-то чешуйчатое, свернувшееся клубком в углу своей стеклянной клетки. Публика прохаживалась вдоль витрин со скучающим видом, сверяясь с каталогами, и я сделал то, чего не хотел, вдохнул и открыл канал.

Меня ударило сразу всем.

«…где мама… где мама… больно сидеть… купи меня… купи, я хороший…»

Одной волной, слитно, из всех витрин разом, под дых. Я сразу закрыл канал, но этого хватило, это место было пропитано деньгами и жестокостью в той пропорции, в которой их смешивают давно. Красивый зал, струнный квартет, и вдоль стен, за подсветкой, детский крик, которого не слышал здесь никто, кроме меня.

Каталог в моих руках был раскрыт на разделе техники. Первые двадцать страниц, живые лоты, я пролистнул не глядя. Помочь витринам я сегодня не мог ничем, а рвать себе канал об их хор означало прийти к торгам за стол с трясущимися руками. Врач обязан уметь закрывать дверь. Даже когда за дверью плачут.

– Михаил Алексеевич? – Денисов тронул меня за рукав. – Вы побледнели. Всё в порядке?

– В порядке. Работаем. Ваши ряды с техникой дальше, у сцены, идите занимайте позицию, я осмотрюсь и догоню.

Предпоказ уже шёл, и техника стояла отдельным рядом, за живыми лотами, там, где бархата было поменьше.

Свой стол я увидел с десяти шагов.

Лот сорок семь, операционный, нержавейка, гидравлика, следы эксплуатации по кромке, я подошёл, осмотрел руками. Прогнал подъём на всех режимах, вслушался в гидравлику ладонью, проверил люфт столешницы на диагональном усилии, заглянул снизу, куда на предпоказах не заглядывает никто в вечерних костюмах. Механика была здоровая, ухоженная, без грыж и подтёков, косметика побитая, цена от этого только выигрывала. В розницу такой стол стоил как полтора моих ремонта. Стартовая в каталоге стояла смешная.

– Интересуетесь? – распорядитель возник рядом бесшумно.

– Присматриваюсь, – сказал я голосом эксперта, у которого таких столов было двадцать, и отошёл, не оглядываясь, по старому аукционному правилу, не смотри на то, что собираешься брать.

Бестеневую лампу, лот пятьдесят два, я осмотрел тем же порядком и с тем же выводом. Дальше я медленно двинулся вдоль зала, с лицом эксперта, изучающего обстановку, я ее действительно изучал, выходы, охрана, расположение лотов, лица.

На лицах я и споткнулся.

У дальних рядов, вполоборота ко мне, стоял человек, беседовал с кем-то из распорядителей, и память мгновенно выдала мне его лицо, целиком, с той полки, куда я складываю то, что надеюсь не доставать.

Его здесь не должно было быть, ни в этом зале, ни в одном зале со мной вообще.

* * *

В клинике Покровского первая половина дня шла образцово, и Ксения Мельникова уже почти поверила, что пронесёт.

Смолина работала, как швейцарский механизм в белом халате. Приём шёл без сбоев, кошка с ушным клещом, две плановые прививки, перевязка у шпица и хомяк Темп на контрольном осмотре, отоспавшийся и, по гордому докладу девочки-хозяйки, вернувший спортивную форму.

На каждого пациента у Екатерины уходило ровно столько времени, сколько нужно, ни минутой больше. Саня подавал инструменты и почти не басил. Ксюша дирижировала записью со своей стойки и держала на лице выражение спокойного контроля.

Феликс за утро выдал четыре «угу», и Ксюша, к собственному ужасу, научилась их различать, первое означало «посетитель чист», второе «наблюдаю», третье относилось к Сане, уронившему лоток, и в переводе с птичьего цензуре не подлежало. Четвёртое, самое долгое, было адресовано Смолиной в спину и звучало почти нежно, если бы совиное «угу» умело звучать нежно.

Со стороны всё выглядело обычным днём обычной клиники.

Изнутри всё выглядело иначе, Ксюша это видела. Феликс сидел на жёрдочке неподвижно, выпучив глаза и втянув шею, в позе, которую сам он, надо думать, считал образцом конспирации, и был в этой позе похож на чучело совы работы старательного, но бездарного таксидермиста.

Паскаль слился со шкафом до такой степени, что Саня утром едва не поставил на него коробку. А сама Ксюша, идя по коридору, огибала стену с подсобкой по дуге радиусом метра в два, и на прямой вопрос, почему она не ходит вдоль той стены, ответила бы, что там дует.

Перед обедом Смолина задержалась у жёрдочки.

Она стояла и смотрела на Феликса, склонив голову, взглядом исследователя, у которого не сходится наблюдение с классификацией.

– У этой совы поразительно осмысленный взгляд, – сказала она наконец. – Вы не находите?

– Порода такая! – сказали Саня и Ксюша хором, с той поспешностью, которая для естественности была лишней.

Смолина перевела взгляд с совы на дуэт. Дуэт улыбался. Феликс стеклянно смотрел в стену.

– Порода, – повторила Смолина, сделала в планшете короткую пометку и ушла в приёмную.

Ксюша выдохнула и мысленно пообещала себе дожить до вечера.

До вечера дожить не дали. В четырнадцать десять с улицы коротко, страшно взвизгнули тормоза, а следом противный скрежет пробуксовки и звук удаляющейся машины. Клинику ударил колокольчик, а следом дверь, распахнутая с ноги.

– Помогите! Под машину!.. Он дорогу перебегал!..

Мужчина внёс на руках эфирного пса, среднего, рыжего с подпалинами, и пса было плохо видно из-под куртки, которой его обмотали, а то, что видно, оставляло на полу приёмной частую тёмную капель. Пёс не скулил. Он молчал, и это было хуже всего.

Пухлежуй, дремавший у стойки, поднял голову на запах первым из всех, прижал уши и молча, боком ушёл за стойку, к ногам Ксюши, кровь он не любил и понимал в ней больше, чем положено доброй сосиске.

Ксюша среагировала на автомате, клеёнку, мужчину за стойку, заполнять. Куртку развернули на столе, и она увидела, рваная рана через всё бедро с переходом на бок, глубокая, с грязью, разошедшиеся края, под которыми влажно блестело то, чему блестеть наружу не положено, и кровь шла ровным ходом, толчками в такт сердцу.

– Жгутом не возьмём, высоко, – Саня побелел, но руки его уже тянули с полки перевязочный бокс. – Ксюх. Это не наш уровень. Это шефа уровень.

Ксюша уже держала телефон. Гудка не было. Ровный женский голос сообщил, что абонент временно недоступен. Она набрала Денисова, палец промахнулся, набрала снова.

«Абонент временно недоступен».

Недоступны. Оба. Дежурка на Обводном при таком кровотечении была на двадцать минут дальше, чем у этого пса оставалось времени.

– Ксения.

Голос Смолиной прозвучал рядом и Ксюша обнаружила, что Екатерина Андреевна уже стоит у раковины и быстро моет руки.

– На хирургический стол. Александр, готовьте систему, катетер самый толстый, который найдёте. Ксения, набирайте седацию, доза по весу, вес спросите у владельца, не угадывайте. Работаем.

– Двадцать два кило!.. – крикнул от стойки владелец, вцепившийся в протянутый бланк обеими руками. – Взвешивали в том месяце, двадцать два!

– Спасибо. Пересчёт на двадцать, у него кровопотеря, – Смолина уже перекладывала пса, и руки её шли по страшной ране без единой лишней секунды, прижать, оценить, зафиксировать. – Кровопотеря второго класса, ближе к третьему. Фасции разорваны, сосуд вижу, зажим сюда. Ксения, после седации бритву и растворы, бедро наголо целиком. Владельцу стул и воды, он нам нужен в сознании, будут вопросы по анамнезу.