Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Лекарь Фамильяров. Том 9

Глава 1

Ночь легла на клинику густым покровом. Дежурная лампа держала над нами круг тёплого света, а за его границей, в полумраке тонули вольеры со спящим личным составом, и только купол Вэллора дышал ровным жаром под ладонью Артура. Кружки уже остывали.

Артур заговорил не сразу.

Он ещё раз обвёл ладонью тёплую чешую на драконьей шее, посмотрел в свой остывший чай и начал. Голос у него был тихий, без единой истерической ноты, и от этого пробирало сильнее, чем от любого крика.

– Я нашёл яму, док. Настоящую, действующую. Подпольная арена, хозяина зовут Гиря, в лицо его мало кто видел. Крутится там всё, ставки, бои, торговля. Я почти месяц там прожил.

– Как ты туда попал?

– Ногами, – Артур невесело усмехнулся. – Разнорабочим. Моя любимая схема! Клетки таскал, полы драил после боёв. Кровь, опилки… остальное. Охрана таких, как я, не видит в упор. Ты для них ведро с тряпкой, а не человек. Через неделю при мне уже говорили всё что угодно.

Вэллор под его рукой шевельнулся и устроил голову удобнее. Артур машинально погладил его и продолжил, глядя в темноту недостроенного зала за плёнкой.

– Ты знаешь, что такое «мёртвые души», Док? Не по литературе. По делу.

Я молчал. Он и не ждал ответа.

– Это их боевые петы. Зверь, которого не существует. Ни регистрации, ни карты, ни чипа, вообще никаких бумаг, нигде. Понимаешь, что это значит? Его не надо лечить, он никому не принадлежит. За его смерть никто никогда не спросит, его же не было. Их берут щенками у таких же подпольных заводчиков, накачивают дрянью, форсажем, стимуляторами, всем подряд, и выставляют на убойные бои. Зверь тащит, пока тащится. А когда ломается… – Артур сделал глоток остывшего чая. – Когда ломается, его выносят. В чёрном мешке, через задний двор, на свалку. И списывают. Как ветошь. Я эти мешки таскал, док. Они лёгкие. Всегда почему-то очень лёгкие.

В стационаре стояла полная тишина. Я смотрел на Артура, двадцатилетнего парня с фирменной ухмылкой, и видел, откуда взялись эти тени под глазами. Такое не выспишь, либо ты его перерабатываешь, либо оно тебя.

– Сколько их там? – спросил я.

– В обороте у Гири десятка два постоянно. Плюс приток. Мясорубка не простаивает.

Он помолчал и добавил:

– Там пёс был. Боевой, порода смесовая, ухо рваное. Кличек у них нет, номера, но я его про себя Седым звал, у него грудь седая была. Он меня по шагам узнавал. Я клетки мимо таскал, а он подойдёт к прутьям и стоит. Не просил ничего, просто стоял рядом, пока я работал. Последние две недели так, – Артур смотрел в пол. – А потом его выставили против двоих сразу, ставки под это дело хорошо шли. И утром я его мешок выносил. В тот же день я оттуда ушёл.

Он поставил кружку и впервые за весь рассказ посмотрел мне в глаза.

– Я туда больше не сунусь. И не потому, что страшно, хотя страшно тоже. Просто это тупик. Я месяц крутил это в голове со всех сторон. Что я сделаю изнутри, с тряпкой в руках? Одного вынесу? Меня повяжут на выходе, зверя вернут, а следующей тряпке будут смотреть в руки. Сдам их? Кому? У Гири прикормлено всё, что можно прикормить. В одиночку эту систему не сломать. Там можно только сгинуть, тихо и без толку, – он потёр лицо ладонями. – Я не знаю, что делать дальше. Вот честно. Первый раз в жизни не знаю.

С верхней жёрдочки грянуло хлопанье крыльев.

Феликс, который весь разговор образцово изображал спящего, целиком лишился выдержки. Он вскинулся, распахнул крылья на весь размах и обрушил на стационар речь, которой позавидовал бы любой трибун:

– Вот она! Истинная гладиаторская сущность гниющего капитализма! Эксплуатация животного пролетариата до полного истощения ресурса! Кровь петов на жерновах буржуазных амбиций! Требую занести в протокол!

– Занесено, – сказал я, потому что спорить с формулировками не хотелось. Формулировки, если вычесть лозунговую упаковку, были безупречны.

Артур слабо улыбнулся сове и снова опустил взгляд. Я смотрел на него и понимал главное. Он не вербовал меня в подпольные мстители и не просил денег на крестовый поход. Парень с разбегу упёрся в бетонную стену, простоял перед ней в одиночку и пришёл к единственному человеку, которому доверял настолько, чтобы сказать «не знаю».

Такое доверие, это груз.

– Ладно, – сказал я. – Давай думать.

Мы стали перебирать варианты, и они быстро кончились.

Ломать ямы снаружи, силой? Нечем и некому. Полиция без доказательств не шевельнётся, добыча же доказательств упирается всё в тот же тупик со «сгинуть без толку». Выкупать зверей? На выкупленном месте назавтра будет два новых, а Гиря ещё и спасибо скажет за оборот. Всё это мы проговорили и отбросили за четверть часа.

– Остаётся один путь, – сказал я. – Длинный. Через парадный вход.

– Это как?

– Легальная арена. Официальная лига, санкционированные бои, врачи у ринга, регламент. Ты идёшь туда, показываешь класс, цепляешься за рейтинг, потом за элитную гильдию. А гильдия, это уже статус, деньги, юристы и связи. И вот с этой позиции до теневого мира можно дотянуться проверками и перекрытым для них финансированием. В подвале их не задушишь, Артур. Их душат из президиума.

– Все лиги я знаю изнутри, со своей стороны баррикады, – добавил Арутр.

– Да, я тоже, – подтвердил я. – В прошлой жизни я стоял у таких рингов дежурным врачом, ещё ординатором. Там жёстко, врать не буду. Но там регламент, взвешивание, допинг-контроль, обязательный врач у ринга и стоп-протокол, по которому бой прерывают до непоправимого. Небо и земля рядом с ямой.

– Санкционированное гладиаторство! – немедленно отозвался с верхней жёрдочки Феликс, который после своей речи о пролетариате следил уже в открытую. – Меньшее зло, узаконенное соглашением сторон! Допускаю как переходную форму!

– Спасибо за резолюцию, – сказал я, и сова с достоинством умолкла.

Артур слушал, и в потухших глазах постепенно занимался знакомый мне азартный огонёк. Он был боец, ему требовалось направление удара, и он его получил.

Азарт разгорелся и погас.

– План хороший, – сказал он. – Красивый даже. Я тоже о нем думал, только у меня нет пета. А боец без зверя, это никто. Купить зверя с потенциалом мне не на что, ты мои финансы знаешь. А с дворнягой с рынка в лигу не пустят, там ценз.

Повисла пауза.

И в этой паузе мой рот открылся и, не согласовав с головой, произнёс:

– У меня есть боец. И она чахнет без боёв.

Сказал и осёкся.

Что ты несёшь, Покровский. Ты врач. Ты две жизни подряд вытаскивал зверей с арен, штопал рваные бока и выхаживал тех, кого «спорт» выжимал досуха. Ты ненавидел арену, всеми годами стажа. И теперь ты сам, добровольно, предлагаешь отдать туда своего пациента?

А потом поверх этого праведного хора поднялся внутренний диагност и тихо напомнил факты.

Я вспомнил, как Искорка лежит в тёплой воде, свернувшись потухшей подковой. Как её чешуя, которой положено гореть, месяцами отдаёт остывшей золой. Как она поднимает голову на каждый резкий звук, вспыхивает на долю тона и гаснет, когда выясняется, что это всего лишь упавшая швабра.

Я лечил её эфирную депрессию всем, что у меня было, и всё, чего я добился, называлось «стабильно». Стабильно тоскует и угасает.

Диагноз я поставил давно, просто не хотел проговаривать его до конца. Искорка, боевой тип. Бой для неё не жестокость и не работа. Бой для неё, это обмен веществ. Держать её в безопасном тёплом стационаре означало калечить её тем же самым увечьем, только растянутым на годы. Безопасность убивала её медленнее арены.

А Артур был лучшим бойцом из всех кого я знал. Надежнее рук не придумать.

– Ты про Искорку, – Артур не спросил, он понял сразу. И нахмурился. – Док. Ты уверен? Это же… Я помню, чья она. Ты её у Клима с его хозяином из глотки выдирал. Она тебе не побрякушка, она тебе… – он поискал слово. – Она тебе выстрадана. Это огромный риск.

– Уверен. Ей плохо без боев, – сказал я, и по тому, как это прозвучало, понял, что внутри решение уже принято. – Оставить её здесь огромный риск. Сидеть и смотреть, как она гаснет, тоже риск, только без шанса на выигрыш. Лига, это регламент, врач у ринга и ты в её углу. Яма, это чёрный мешок. Между этим и этим я выбираю ринг.

Артур молчал. Потом сглотнул и сказал совсем не своим, севшим голосом:

– Док. Я не знаю, что на такое отвечают.

– На такое отвечают делом. Иди выспись, завтра ты мне нужен со свежим контуром и без этих твоих теней под глазами. Но есть условие, без которого весь разговор пустой, – продолжил я. – Она должна выбрать тебя сама. Боец и зверь без Сопряжения, это не пара, это два одиночества в одном углу ринга. Завтра вечером, после закрытия. Попробуем провести Сопряжение.

Следующим вечером я выставил Саню и Ксюшу из клиники за час до закрытия.

Официально, за переработки и образцовую службу. Неофициально, потому что для дела, которое мы затеяли с Артуром, даже самые родные свидетели не требовались.

Эти двое переглянулись, покраснели и испарились с подозрительной синхронностью.

* * *

Столик у окна Саня забронировал ещё днём, позвонив в кафе из подсобки трагическим шёпотом. В процессе бронирования он потребовал «чтобы свечка была, ну, для атмосферы», согласился на электрическую и взял с администратора слово, что музыка будет «не кислая». К самому мероприятию он подготовился со всей серьёзностью, и серьёзность его и подвела.

Рубашка была новая, купленная в обед. В магазине она сидела нормально, а тут, за столиком, выяснилось, что воротник давит на шею, плечи просят привычное худи, а руки в этой рубашке вообще некуда девать. Саня сидел прямо, как на медкомиссии, и потел от ответственности.

Ксюша пришла в платье и в линзах. Без привычных очков-блюдец лицо у неё сделалось новым, распахнутым, и Саня, увидев её на пороге, забыл заготовленный комплимент целиком, вместе с запасным.

К линзам Ксюша не привыкла и меню читала, чуть щурясь, отчего вид у неё делался задумчивый и загадочный, а на деле она просто не могла разобрать, что там написано про пасту. Возможно, эти линзы ей не подошли.

Стол между ними лежал нейтральной полосой. Руки держались строго по своим краям, как войска по границам после перемирия.

Меню Саня уронил дважды, причём второй раз – поднимая после первого. Заказал он в итоге «то же самое», не уточнив, что именно, и официант унёс эту загадку с собой. Разгадка прибыла через десять минут: два капучино с корицей и сырники со сметаной, отсчитанные от соседнего столика, где ужинали две пенсионерки. Сырники Саня съел с мужеством: планировался-то стейк.

С разговором не клеилось совсем. Одну попытку пошутить Саня предпринял: начал анекдот, на середине сообразил, что финал для первого свидания не годится, испугался собственного голоса и свернул историю туда, где у неё не осталось ни финала, ни смысла.

Ксюша улыбалась так старательно, что у неё устали щёки, и мягко вытягивала беседу вопросами, на которые Саня отвечал «ага» и «не, ну а чё».

А ведь эти двое работали бок о бок. Держали зверей на операциях, ругались из-за графика, мыли полы после потопов, спали вповалку на раскладушках в ночные дежурства. Друг друга они знали наизусть, до жеста, до интонации. Разговаривать «просто так», за столиком, при свечке в стакане, они не умели совершенно: не было случая научиться.

За пару столиков от них сидела дама. Гламурная, ухоженная, с укладкой, и при даме состоял зверь: юркий эфирный хорёк на тонкой шлейке, пристёгнутой к поводку-рулетке. Хорёк изнывал от скуки и обследовал пространство под столиками ровно на длину поводка.

Ближе к десерту дама поднялась.

– Я на минуточку в дамскую комнату, – сообщила она то ли хорьку, то ли залу, накинула петлю рулетки на спинку тяжёлого стула и ушла, цокая каблуками.

Хорёк остался. Скучать в одиночестве он не собирался.

Хрип раздался минуты через три. Из-под столиков, низкий, свистящий, страшный.

Хорёк, разведывая территорию, нырнул под соседние столы, обвёл тонкий тросик рулетки вокруг ножек двух стульев, запутался, дёрнулся и запаниковал. От рывка шлейка съехала с груди на горло и затянулась. Зверёк забился, засипел, и каждый новый рывок затягивал петлю туже. Официант сунулся помочь, хорёк рванулся от него с удвоенной силой, и вокруг мгновенно образовался вакуум: люди повскакивали с мест, кто-то звал хозяйку, кто-то администратора, и все дружно не знали, что делать.

Знал один человек в зале.

Саня нырнул под стол рыбкой, не пожалев ни рубашки, ни приличий: и то и другое перестало для него существовать. Он единственный сообразил главное: тянуть задыхающееся животное нельзя, петля от этого только давит. Вместо этого он опрокинул стул, на котором была защёлкнута рулетка, разом дав тросику слабину, корпусом перекрыл хорьку коридор для рывка и накрыл зверька руками.

Хорёк в слепой панике извернулся и всадил зубы ему в предплечье, насквозь через нарядный рукав. Саня зашипел сквозь зубы, но хватку не ослабил ни на волос: жёстко, бережно зафиксировал извивающееся тельце, прижав его к полу и к себе.

– Держу! – выдохнул он. – Ксюх!

А Ксюша уже была рядом, на коленях, в новом платье на грязном полу кафе. Страха в ней не было ни грамма: голыми пальцами она полезла прямо к оскаленной морде, к клацающим зубам, к затянутому на горле карабину. Не дрогнув и не замедлившись ни на такт.

– Держи здесь, – голос у неё стал ровным и чётким, операционным. – Чуть ниже… вот так. Не дави ему на рёбра, он и так на пределе.

Её руки работали поверх его рук, в четыре руки, как за смотровым столом их клиники. Пальцы нащупали карабин, примерились.

Щёлк.

Петля распустилась. Хорёк судорожно, со всхлипом втянул воздух, ещё раз, ещё, и обмяк в Саниных ладонях, мелко дрожа. Сипение выровнялось в частое, но чистое дыхание.

Именно эту картину и застала вернувшаяся хозяйка: перевёрнутый стул, двое на полу, у парня разодран и набухает красным рукав, а её питомец лежит на руках у девушки в платье и дышит.

– Я же только на минуточку! – воскликнула дама.

Ксюша поднялась с колен, отряхнула платье и выдала ей лекцию. Мягкую по форме, ледяную по содержанию, поставленным голосом старшей ассистентки клиники Покровского: о том, что рулетка, накинутая на стул и оставленная без присмотра, из аксессуара превращается в орудие удушения за две минуты, и что сегодняшние две минуты у её зверя уже почти истекли. Дама слушала, бледнела и прижимала хорька к укладке. На прощание она записала адрес клиники, аккуратно, в заметки телефона, под диктовку.

Рукав Ксюша осмотрела тут же, не отходя от места происшествия: закатала, промокнула салфетками, оценила глубину проколов и вынесла вердикт «жить будешь, но завтра покажешь Михаилу Алексеевичу, и это не обсуждается». Саня разглядывал собственную рану с плохо скрываемой гордостью, как медаль, выданную прямо на поле боя.

А потом эти двое вернулись за свой столик. Чай остыл. Рукав был порван и перетянут салфеткой, платье украсилось пылью пола, которую принесли на подошвах люди за вечер.

Официант, наблюдавший операцию от начала до конца, принёс им чайник свежего чая за счёт заведения и поставил его с уважением, с каким ставят кубок на пьедестал.

И выяснилось, что говорить им теперь легко.

Неловкость не пережила совместной работы. Они просидели до самого закрытия, болтая и смеясь, заказали ещё сырников, уже сознательно, и руки их так и остались сцепленными поверх стола, прямо посреди бывшей нейтральной полосы.

* * *

А в клинике тем временем шла подготовка совсем к другому вечеру.

Денисов ушёл по графику, не задав ни единого вопроса про то, зачем мне вечером клиника, такт у этого человека был академической выучки.

Мы заперли входную дверь и погасили лишний свет. В стационаре остались четверо: я, Артур, Пуховик и Искорка в своём аквариуме. Даже Феликса я отправил на дальний пост в приёмную, к его громкому неудовольствию.

Стационар за минувший день успел измениться. Дальний угол, где раньше стояла ширма, закрывала теперь свежая фальшстена, Алишер сдал её утром, приняв за обычную кладовку под расходники, и только я знал, что дверца этой «кладовки» открывается на кварцевый купол. Стыки листов ещё ждали шпаклёвки, но снаружи угол уже выглядел скучно и убедительно, лучшая маскировка из существующих.

Сопряжение всегда рождалось по-разному. С Пуховиком контур замкнулся мгновенно, встречным ударом, пульс барсёнка просто взял и лёг в такт моему сердцу, без подготовки. С Шипучкой и Ксюшей всё шло долго, через руки, доверие, наращиваемое по миллиметру. Общее в обоих случаях было одно, это я и вбивал сейчас Артуру, как вбивают технику безопасности.

– Никаких резких движений. Не форсируй, вообще ничего не делай первым. В глаза ей прямо не смотри, для хищника это вызов, а тебе нужен не поединок. Руки опусти и раскрой ладони. Стой и жди. Она должна выбрать сама. Не ты её. Она тебя.

– А если не выберет?

– Значит, будем думать дальше. Это проба, а не экзамен.

– Док, а ей… – Артур замялся. – Ей это не навредит? Проба эта. Если не выйдет.

Хороший вопрос. Парень, у которого на кону висела вся его лига, первым делом спросил про зверя, и за этот вопрос я утвердился в выборе кандидата окончательно.

– Проба не вредит. Сопряжение не операция, резать никого не будут. Худшее, что может случиться, это не получится, и она расстроится. Расстройство я вылечу.

Пятачок для пробы я подготовил по уму, кафель застелил ковриком с подогревом, потому что гонять саламандру по холодному полу, значит начинать знакомство с оскорбления, а все посторонние запахи, от кормов до антисептика, убрал и провентилировал ещё засветло.

Артур кивнул и встал, где было велено, посреди свободного пятачка, руки вдоль тела, ладони раскрыты. Волновался он отчаянно, я видел это по линии плеч, но дыхание держал ровным. Боец.

Пуховик разлёгся рядом со мной этаким снежным сугробом и включился в работу без всякой команды. От него по стационару расходилась тяжёлая, уверенная волна, что всё спокойно, территория под охраной, никто никого не обидит. Четвёртый уровень в мирном применении, мой барс глушил чужую нервозность самим фактом своего присутствия.

Я подошёл к аквариуму.

– Искорка. Выходи. К тебе пришли, – сказал я.

Саламандра медленно поднялась из тёплой воды, как поднималась последние месяцы. Перевалилась через бортик, встала на подогретый коврик. С Пуховиком они обменялись короткими взглядами старых соседей, пар и снег эти двое когда-то уже делили, и вопросы между ними были давно закрыты. А потом она замерла.

Она почувствовала. Не знаю, что именно дошло до неё первым, запах чужого человека, стойка Артура, общий настрой помещения, но она поняла, что этот вечер устроен не для осмотра и не кормёжки. Что-то в этом вечере было про неё.

[Вид: Саламандра огненная, боевая линия – Класс: Пет – Ядро: Уровень 3 – Состояние: эфирная депрессия; резкая положительная динамика на фоне мотивации – Угроза: контролируемая]

Потухшая чешуя дрогнула и начала разгораться. Изнутри, от хребта к бокам, по ней пошёл давно забытый рабочий жар, сначала углями, следом ровным огненным подбоем. Глаза вспыхнули расплавленным золотом. Движения перестроились на глазах, вместо старушечьего шарканья, короткие, собранные, боевые перекаты веса с лапы на лапу.

Передо мной, впервые за долгие месяцы, стояла та самая Искорка. Боец, отбитый когда-то у сволочей. Зверь, ради которого всё и затевалось.

Я поймал взгляд Артура. Он не дышал.

Искорка пошла к нему сама.

Медленно, оценивая, не приближаясь по прямой. Обошла его по кругу раз, другой, сокращая радиус. Остановилась у ботинок и обстоятельно их обнюхала, задержавшись на дорожной пыли. Артур стоял статуей, только жилка на шее выдавала, чего ему это стоило.

Потом она подняла голову и потянулась мордой к его опущенной ладони.

Вот оно. Я знал этот момент, последний миллиметр, за которым контуры смыкаются и два живых существа становятся чем-то третьим, большим, чем простая сумма.

Контакт почти состоялся.

Морда замерла в сантиметре от раскрытой ладони, и ничего не произошло. Ни щелчка, ни волны, ни того самого беззвучного удара, от которого у меня в своё время подогнулись колени. Как искра в свече зажигания, которой не хватило доли миллиметра до электрода, напряжение есть, зазор есть, разряда нет.

Искорка отступила. Мотнула головой, будто стряхивая наваждение, попробовала снова, подошла с другой стороны, ткнулась носом в раскрытую ладонь, прижалась щекой. Настойчиво, почти требовательно.

Ничего. Эфирный контур не смыкался.

Она попробовала в третий раз, и после третьего отошла к аквариуму. Села. Жар в чешуе начал спадать, откатываясь обратно, к остывшей золе.

Пуховик приподнял голову и издал озадаченное «фр?». Мой барс разбирался в сопряжениях не хуже меня, на собственной шкуре, и происходящее у него не укладывалось, всё же было готово, всё сходилось, почему не щёлкнуло?

Хороший вопрос, зверь.

Артур медленно опустил руку. Я видел, каких усилий ему стоило это движение, внутри у парня в этот момент рушилось что-то большое, выстроенное за один вечер надежды, и рушилось молча. Лицо он удержал. Даже улыбку изобразил, и на эту улыбку было больно смотреть.

– Ну… – голос сел, он откашлялся. – Значит, не судьба. Я ей не подхожу. Бывает.

– Не гони лошадей, – сказал я. – Сопряжение не приходит по расписанию. С Пуховиком у меня щёлкнуло сразу, а Шипучка выбирала Ксюшу долго, через три ведра слёз. Это не отказ, это первая проба. Попробуем ещё.

Говорил я спокойно, а сам уже работал. Открылся эмпатией на полную, потянулся к саламандре, сидевшей у аквариума потухшей подковой.

И услышал то, о чём она молчала.

Там не было отторжения. Ни капли. Там было горькое, беспримесное расстройство, какое бывает у зверя, не допрыгнувшего до нужного уступа. Она хотела. Она тянулась к этому человеку всем своим боевым нутром, она трижды выкладывалась в этот контакт целиком… и трижды упиралась во что-то. В невидимую, гладкую стену там, где полагалось быть открытой двери.

«…не смогла… тянулась… не пускает… почему не пускает?..»

Я аккуратно свернул эмпатию и посмотрел на Артура другими глазами. Врачебными.

Передо мной был симптом. Зверь в отличной мотивации, контур зверя рабочий, тяга взаимная, а смычки нет. Значит, препятствие не в ней. Что-то мешало контуру самого Артура принять пета, что-то стояло в этом контуре.

Что именно, я не знал. Загадка легла в мою мысленную картотеку, на полку срочных. Профессор во мне уже листал прецеденты, и не находил.

Искорку я вернул в аквариум сам, на руках.

Она не сопротивлялась. Улеглась в тёплую воду, свернулась привычной подковой, и последние угли в чешуе подёрнулись серым. Я задержался у стекла и приложил ладонь к прохладной поверхности, напротив её головы.

«…не получилось…» – донеслось тускло, уже из-под остывающей золы.

«Не вешай нос, боец», – подумал я ей в ответ, толкая ровное, твёрдое тепло. – «Проба первая, а не последняя. Мы что-нибудь придумаем. Я тебе это уже однажды обещал и слово тогда сдержал.»

Уголёк под золой мигнул. Кажется, услышала.

Артур тем временем приходил в себя, единственным способом, через бытовуху. Он собрал кружки со стола, отнёс в раковину, снял с крючка куртку и стал одеваться, застёгивая молнию так, будто в этом была отдельная задача.

– Ладно, Док. Пойду я, – сказал он. – Спасибо. За всё это… – он неопределённо повёл рукой, включив в жест и стационар, и аквариум, и вечер целиком. – Похожу пока по рынкам, что ли. Присмотрюсь к другим зверям. Мало ли.

– Походи, – согласился я. – Только сам ничего не покупай. На рынках тебе такого чемпиона навпаривают, что я потом полгода лечить буду. Не нужны тебе рынки.

– Да, брось. Тут и так всё понятно.

Уже одетый, он подошёл к аквариуму и присел напротив стекла на корточки. Искорка не подняла головы, но угли под золой чуть шевельнулись, она слушала.

– Извини, подруга, – сказал он негромко. – Я старался. Честно.

Вода в кране шумела, фаянс позвякивал, Пуховик в вольере укладывался на ночь, обстоятельно уминая лапами плед. Обычный конец необычного вечера.

Профессор в голове тем временем работал и не думал сворачиваться. План обследования складывался сам, завтра посмотреть Артура моим браслетом, благо парень и не от такого не бегал. Поднять всё, что я знаю про эфирные контуры носителей, травмы, блокады, врождённые аномалии. Прецеденты, когда зверь рвётся к человеку, а контур не пускает, в моей практике не значились. Значит, до сих пор их плохо искали, и искать теперь буду я.

А потом Артур замер.

Прямо на полуслове какого-то дежурного «ну, я пош…», с рукой, застывшей на недотянутой молнии куртки. Я увидел это от раковины, боковым зрением, и сначала решил, что он что-то забыл.

Потом я увидел его лицо.

Оно менялось, медленно и страшно. Артур слышал что-то, чего не слышал я, и, судя по глазам, сам не верил тому, что слышит. Глаза у него стали в пол-лица, рука так и висела забытая на молнии.

– Артур? – я перекрыл воду. – Что такое?

Он сглотнул. Очень медленно повернул ко мне голову, как будто резкое движение могло что-то спугнуть, и голос его дрожал от шока на каждом слове:

– Со мной… Док. Со мной только что связался Вэллор.

У меня внутри ухнуло и провалилось. Вэллор. Дракон, который молчал всегда. В чьей эмпатической тишине я жил столько месяцев, что почти научился считать её нормой.

Мы одновременно обернулись. Пуховик в вольере уже стоял, вытянувшись в струну, и смотрел в дальний угол, и в его позе не было ни грамма тревоги. Только благоговение.

В дальнем углу стационара, из-за свежей фальшстены, сквозь незашпаклёванные стыки листов, било сияние. Мягкое, глубокое, оно билось ровными медленными толчками, как бьётся сердце, и с каждым толчком по стационару расходилась волна тепла.

Привычной эмпатической тишины в стационаре больше не было. Эфир гудел мощно, как гудят под напряжением провода высоковольтной линии.

Немой дракон светился изнутри.