Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

И ткнул в коменданта пальцем.

Что было дальше, приёмная запомнит надолго. Феликс распахнул глаза, следом крылья, во весь полутораметровый размах, и обрушился на нарушителя с высоты своего поста. Риторически, к счастью.

– Чучело⁈ – грянуло на весь пет-пункт. – Попирание достоинства трудящейся птицы! Тыканье перстом в личный состав приравнивается к обыску без ордера! Отчуждение труда налицо: охраняю их, понимаете ли, сутками, а меня в предметы интерьера! Вещь среди вещей! Требую занести оскорбление в протокол и отстранить гражданина от объекта!

Владислав отшатнулся, зацепил стойку, с которой Ксюша молча, заранее, убрала свою кружку, и застыл с открытым ртом. К говорящей сове его тренинги по клиентоориентированности не готовили.

А я тихо стиснул зубы, и решил что необходимость запирать дверь в стационар, напишу Сане на лбу черным маркером. Надо бы еще с Комендантом проговорить, чтобы держал себя в… крыльях.

– Последний тест, – сказал я, когда Феликс, отгремев, демонстративно повернулся к кандидату хвостом. – Телефон. Сейчас будет входящий звонок, запишите пациента на приём. Журнал перед вами.

Звонил из стационара Саня, по моей просьбе и с большим артистизмом. Трубку было слышно на пол-приёмной: Саня изображал взволнованного владельца, у которого «кот этот, ну такой, вы поймёте», говорил одновременно про кота, тёщу и гарантию на пылесос, и дважды ронял телефон.

Владислав старательно записывал. Потом положил трубку и с достоинством развернул ко мне журнал.

В графе «пациент» значилось: «кот, порода, рыжий». В графе «владелец» стоял прочерк. В графе «дата приёма» ровным, старательным почерком было выведено: «31 февраля, 15:00». Все в точности, как Саня диктовал. И вопросов у него не возникло.

Я смотрел на эту запись, и мне уже не было смешно. Парень стоял передо мной с открытым, доброжелательным лицом, без тени иронии. Тридцать первое февраля его вовсе не смутило, Саня эту дату предложил и этот записал.

– Спасибо, Владислав. Мы вам позвоним.

– Полый, – учтиво донеслось со шкафа, когда за кандидатом закрылась дверь. – Постучите, внутри звенит.

Владислав, к счастью, был уже за дверью. Возразить Феликсу мне было нечего. Но я дошел до него и прочитал ему лекцию по поводу сдержанности. Там же находился Саня, не успев ещё выйти, так что и ему досталось. А то оба похоже забыли, что с Феликсом нужно вести себя крайне осторожно. И чем меньше он отсвечивает, тем лучше

Дальше настала очередь Ксюши.

Я вернулся от двери и сказал:

– Ксения. В стационар. Разговор есть.

Мы вошли.

– Объясни мне одну вещь, – начал я. – Ты неделю назад написала вакансию, от которой, цитирую тебя, «случайные люди пугаются на первом абзаце». У тебя чутьё на людей, которое я видел в деле. Ты назначала собеседования с пометками в блокноте. И из всех, кто откликнулся, ты выбрала и привела мне вот это, лично и с церемонией. Объясни.

– Он… у него хорошее резюме, – Ксюша смотрела в сторону. – Опыт клиентского сервиса, рекомендации…

– Ксения.

Она замолчала.

Я смотрел на неё, и утренняя пометка в картотеке раскрывалась сама, страница за страницей. Пасмурное бурчание. Единственная довольная нотка, при слове «кандидат». Кружка, заблаговременно убранная со стойки перед его эффектным отступлением, она знала, что он заденет.

И оттепель на собеседовании Смолиной, которую я тогда прочитал как уважение к профессионалу. Она случилась в ту самую минуту, когда у неё созрел план, и уважение тут было ни при чём.

– Ты привела мне витрину, – сказал я. – Красивую, пустую витрину. Чтобы я посмотрел на неё, ужаснулся и оценил, какое сокровище сидит у меня за стойкой. Это была месть, Ксения. За то, что я привёл в клинику Смолину, идеальную и красивую, и все вокруг неё ходили на цыпочках. Ты решила показать сравнение, представив мне заведомый ноль. Это месть, Ксюша! Месть!

Ксюша вспыхнула до корней волос.

– Неправда! Он правда прислал резюме, я его не выдумала…

– Из скольких откликов ты выбирала?

– … из одиннадцати, – сказала она тихо и сдулась. Сняла очки, протёрла их подолом халата, надела обратно, тянула время. Врать она не умела, я это знал давно.

– Ты понимаешь, что меня расстраивает? Даже не потраченный час. Со зверями ты честнее, чем с людьми, Ксения. Больному коту ты не подсунешь пустышку, чтобы что-то мне доказать. А мне подсунула. Мне, – я дал этому слову повисеть. – Поэтому решение такое. Админа теперь выбираю я. Твоё право отбора на эту вакансию закрыто. Стажировать новичка будешь, тут твоей квалификации я верю. Выбирать, уже нет. Иди работай.

Она вышла молча, не поднимая глаз, и до самого вечера из-за стойки не доносилось ни бурчания, ни голоса вообще, только старательный шелест карточек.

Мириться я не подходил. В прошлой жизни я усвоил накрепко, есть ошибки, после которых человеку надо дать доболеть самому, иначе урок смоется вместе со слезами. Государство за стойкой сегодня пошатнуло границы, и пошатнуло их изнутри, собственными руками. С этим ей предстояло пожить.

Вечером клиника опустела, и в опустевшей приёмной стало видно, как мало места занимал в ней человек, который прожил тут неделю.

Сданная и сложенная раскладушка ушла обратно в недра шкафа. Постельное лежало выстиранным свёртком на полке. Кружка со сколом и котом стояла вымытая на сушилке, и Артур, поймав мой взгляд на ней, сказал:

– Пусть тут живёт. Я же проведывать буду.

Сам он стоял посреди приёмной в своей куртке, с рюкзаком за плечом, и весь его переезд помещался в этот рюкзак с запасом. У ноги, в термопереноске с прозрачной стенкой, устроилась Искорка. К переноске она отнеслась благосклонно, обошла, обнюхала, вошла сама и улеглась с достоинством дамы, садящейся в персональный экипаж.

Только вот многие вопросы еще были не решены. Артур не спрашивал и я знал что он не спросит, потому что всегда полагается на свои силы. Знал, потому что сам был таким же.

Я достал из внутреннего кармана конверт, приготовленный ещё днём, и протянул ему.

– Держи. Тебе надо где-то жить. Снимешь себе квартиру на первое время. Ну и на экипировку хватит. Тебе на отборочных нужна нормальная защита, обмотки и обувь, в которой можно выйти на песок. Твои кроссовки уже и в моей приёмной смотрятся неприлично. Ну и на корм Искорке. Боевой саламандре под нагрузками нужен усиленный рацион, я вложил расписанный состав, порядок цен и адреса, где не обманут. На её корме не экономить. Это первое, что проверю.

Артур на конверт даже не взглянул. Он смотрел на меня.

– Док. Нет. Я тебе и так должен по гроб жизни. Жильё, стол, Искорка, ты мне зверя отдал, понимаешь ты это или нет? Я не могу ещё и деньги у тебя…

– Можешь, потому что подарков тут нет. Это инвестиция. Я несколько месяцев лечил боевую единицу, которая сейчас сидит в переноске, и вложил в неё прорву средств и труда. Теперь эта единица выходит на арену в паре с бойцом, и я намерен защитить свои вложения экипировкой и кормом. Вернёшь когда встанешь на ноги. Под запись, – я раскрыл рабочий блокнот, черкнул строку и развернул к нему. – Читай. «Горай А., целевые средства, возврат с призовых». Число, подпись. Всё официально, должником будешь по документу. А по совести ты мне ничего не должен.

Артур смотрел то на блокнот, то на меня, и упрямство в нём боролось с арифметикой, экипировка стоила денег, которых у него не было, и мы оба это знали.

Пат разрешился с неожиданной стороны. Артур вздрогнул и наклонил голову к стене, вслушиваясь.

– Вэллор, – пояснил он, дослушав. – Говорит… брать. Дословно: «Бери, гордый. Экипировка важнее гордости».

– Умный зверь, – согласился я.

– Погоди, он ещё говорит… – Артур вслушался, и брови его поползли вверх. – Говорит: «На той арене найди людей из Огненных львов».

Мы переглянулись.

– Знаешь, кто это?

– Понятия не имею, – Артур честно пожал плечами и спросил у стены: – Эй. Какие львы? Кто такие? Где их искать-то? Ну вот же ж… Чешуйчатый! Говорит, «делай как я скажу, я знаю будущее». Что еще мне делать, а?

Стена не ответила. Тепло за фальшстеной шло ровное, сытое, и по нему было ясно, что сеанс связи окончен, справка выдана, подробности не предусмотрены. У дракона был план, в плане появился новый пункт, и знать нам полагалось ровно столько, сколько выдано.

– Придется ведь. Огненные львы, – повторил Артур и убрал конверт в карман куртки. – Ладно. Найду. Он пока ни разу не ошибался, зараза чешуйчатая.

Он подписал строку в блокноте, я убрал блокнот.

Оставался ещё один участник проводов, и он о себе напомнил сам. Из стационара, куда дверь стояла приоткрытой, донеслось требовательное «фр-р», и к нам вышел Пуховик, которому никто не разрешал, но который счёл вопрос слишком важным для формальностей.

Барс подошёл к Артуру, обстоятельно обнюхал рюкзак и переноску, вникая в суть происходящего. Вникнув, чихнул, слепил из инея снежок и носом подкатил к ботинку тренера.

– На дорогу, – перевёл я. – Высшая награда из имеющихся.

Артур присел, взял снежок и с полной серьёзностью убрал его в боковой карман рюкзака, где тому предстояло растаять. Пуховик проводил снаряд взглядом и удовлетворённо фыркнул, дар принят, проводы оформлены.

Мы обнялись. Крепко, по-мужски, похлопав друг друга по спинам, и на этом слова закончились у обоих.

Уже у двери я догнал его и вложил в ладонь ключ. Обычный ключ от входной двери пет-пункта.

– Вэллора проведывать, – сказал я. – И вообще. Дверь твоя. В любое время, с боя, до боя, среди ночи. Понял?

Артур смотрел на ключ у себя в ладони и молчал. Для парня, у которого месяц назад из имущества были сумка и яйцо, а из адресов ни одного, этот кусок латуни весил больше любого конверта, и мы оба делали вид, что это просто ключ, потому что иначе прощание грозило затянуться.

Он кивнул. Убрал ключ в тот же карман, к конверту, поднял переноску и вышел в вечер.

Из-за прозрачной стенки, уже с крыльца, меня догнал сигнал. Тихий, глубинный, пробившийся сквозь толщу нового канала, как голос сквозь стену тёплой воды.

«…спасибо…»

Я стоял на крыльце и смотрел им вслед.

Артур уходил по вечерней улице лёгким пружинящим шагом, рюкзак на плече, переноска в руке, и тёплый отсвет из-за прозрачной стенки покачивался в такт шагам, подсвечивая ему дорогу снизу. Под вторым фонарём силуэт стал тоньше, под четвёртым слился с сумерками, и улица опустела.

Я выдохнул.

Неделя, начавшаяся с ночного рассказа про яму и чёрные мешки, закончилась вот этим, боец и зверь ушли на арену вместе, легально и с экипировкой, а их связи требовалось только время. В клинике оставались дракон за фальшстеной, Пуховик у ноги и тишина.

Тишину нарушило хлопанье крыльев.

Феликс приземлился на перила крыльца бесшумно, сложился и уставился в ту же темноту, куда ушёл Артур. Молчал он выразительно. Паузой комендант владел мастерски и сейчас пользовался этим умением в полную силу.

– Ну, – не выдержал я. – Докладывай, раз прилетел.

– Товарищ Горай, безусловно, молодец, – начал Феликс негромко. – Боец, каких поискать. Личное дело образцовое, заслуги признаю первым. Но.

Он выдержал долгую паузу, глядя в темноту между фонарями.

– У меня есть информация про него, товарищ главврач.

От авторов:

Полюбили Артура Горая? История Чемпиона продолжается в отдельном цикле! 40 лет опыта помогут ему поднять слабую гильдию и спасти их загубленных питомцев.

Тут: /reader/622937

Глава 9

– У меня есть информация про него, товарищ главврач, – повторил Феликс.

Произнесено это было тоном, каким объявляют о вскрытой растрате, и внутри у меня неприятно ёкнуло. Феликс с его наблюдательным постом видел в этой клинике всё.

– Докладывай.

– По материалам ночного наблюдения, – сова прикрыла глаза, восстанавливая картотеку в памяти. – Пункт первый. Наблюдаемый Горай в течение недели совершал ночные обходы объекта. Совместно со мной, по собственной инициативе, без приказа. Маршрут выучил со второго раза.

Я молчал и ждал криминала.

– Пункт второй. Менял воду геккону. Замечу, тоже без приказа. По часам, ровно в полночь, объясняя это, цитирую, «всё равно не спится». Пункт третий. При позапрошлом ночном похолодании самовольно укрыл вольерных запасным пледом. Пледы после употребления сложил по уставу. Пункт четвёртый. Смазал петли на двери стационара, которые скрипели с апреля и о которых я подавал рапорт трижды. Пункт пятый. Мыл миски. Все, включая мою, хотя моя проходит по отдельному довольствию.

– Феликс…

– Я не закончил, – комендант распушился и выдержал паузу. – Пункт шестой, обнаружено сегодня при вечернем обходе. На верхней полке склада оставлен неучтённый резерв. Пакет орехов. Кедровых. С пометкой на бумажке, зачитываю дословно: «Коменданту. За службу».

Сова умолкла. Я очень старался держать серьёзное лицо, потому что Феликсу оно сейчас было нужно.

– Вывод? – спросил я.

– Вывод, – Феликс нахохлился и подвёл итог со всей полагающейся случаю торжественностью. – Элемент проверку прошёл. Полностью. Ходатайствую считать своим. Навсегда. Прошу занести в личное дело и в анналы.

– Ходатайство удовлетворено, – сказал я. – И занесено. Я его, к слову, поэтому и поддерживал с первого дня. Такие вещи, комендант, видно и без ночного наблюдения. Но твой доклад пойдёт в дело, он того стоит.

Феликс с достоинством принял признание заслуг, развернулся и уставился в темноту, в ту сторону, куда ушёл человек с рюкзаком и тёплым огоньком в переноске.

* * *

Следующие два дня клиника жила в две смены, моя вела приём, Алишерова доводила новое крыло до чистовой.

Крыло на глазах переставало быть стройкой. Стены будущей операционной вывели в ровную плоскость и прошпаклевали, по углам встали маяки под плитку, а сама плитка ждала своего часа в штабелях у стены.

– Неделя-полторы, Михаил Алексеевич, – Алишер похлопал ладонью по штабелю. – Плитку положим, затирка, сантехника по мелочи. Дальше заезжайте и режьте на здоровье. В смысле, лечите.

Неделя-полторы меня устраивали идеально. У меня в голове давно тикали три таймера, и сейчас они впервые сходились в одну точку, ремонт заканчивался, корпоративный аукцион с оборудованием стоял на носу, и штат пополнялся ровно к моменту, когда всему этому понадобятся рабочие руки.

Хирургический стол с распродажи имущества въедет в готовые чистые стены, расставлять его будет уже полная команда. Под них у меня в сейфе лежал и бюджет, выверенный до занудства, верхний предел на всё про всё, список из двух страниц с приоритетами, где хирургический стол шёл первым номером, бестеневая лампа вторым, а дальше по убыванию до держателей и биксов.

В рознице этот список тянул на цену квартиры, на распродаже имущества я рассчитывал уложиться в цену подержанной машины. Оставалось, чтобы ни одна шестерёнка не подвела.

Бригада тем временем обзавелась личным составом сверх штата. Пухлежуй записал строителей в свою стаю на второй день ремонта и с тех пор нёс при них службу подносчика, волок изоленту, приносил укатившиеся карандаши и однажды с гордостью приволок Алишеру его же собственный ботинок. Бригада отвечала взаимностью и подкармливала пса под строгим Ксюшиным контролем, «половину бутерброда с огурцом, у него свой режим питания».

Ксюша эти два дня работала образцово и молчала. На вопросы отвечала по существу, короче некуда, в глаза не смотрела, и обида её тлела за стойкой торфяным огнём. Я не трогал. Торф не тушат разговорами, он должен догореть сам, на глубине.

Из пациентов запомнился хомяк.

Хомяка принесла девочка лет десяти с мамой, и жалоба была сформулирована с детской точностью: «Он бегает во сне, а утром никакой». Хомяк по кличке Темп действительно спал стоя в колесе, а ночами, по показаниям семьи, наматывал в этом колесе километры, не просыпаясь. Классический лунатик. Браслет показал лёгкий избыточный фон, из-за которого мозг зверька не проваливался в глубокую фазу.

– Лечение на пятьдесят рублей, – сказал я, выписывая. – Капля мятного эфира на подстилку, вот на эту салфетку, перед сном. Фон сгладится, колесо на ночь можно не снимать, само потеряет актуальность. Через неделю ваш Темп будет спать, как положено хомяку, четырнадцать часов и без спорта.

– А он не разучится бегать? – с тревогой уточнила девочка.

– Наоборот. Выспавшийся спортсмен бегает лучше, это тебе любой тренер скажет.

Довольная семья унесла Темпа, а я отметил про себя, что за приём с них взяли бы в мажорской клинике тысяч пять, вместе с эфирографией всего хомяка и консультацией сомнолога.

Кейс дня случился под вечер, и начался он со звонка, в котором было плохо слышно слова из-за криков.

– У нас кот молниями линяет! – прорвалась наконец хозяйка. – Он же сгорит! Мы его полотенцем тушим, а он под диван!..

– Полотенце уберите, кота не трогайте, везите как есть, – сказал я. – Не сгорит, обещаю.

Привезли. Эфирный кот по кличке Тесла, рыжий, второй уровень, сидел в переноске, поджав лапы, и с шерсти его при каждом движении срывались синеватые искры, короткие и злые. Хозяева, молодая пара, держались от переноски на дистанции и смотрели на меня так, будто сдавали мне бомбу.

Диагноз я поставил, пока нёс переноску до стола.

– Когда меняли ему лежанку?

– Недели три назад… – хозяйка растерялась. – Хорошую взяли, плюшевую, с эффектом памяти…

– Синтетика?

– Ну… да, наверное.

– Вот и вся болезнь, – я выпустил Теслу на стол и провёл ладонью против шерсти, треснуло, куснуло в пальцы, кот дёрнул шкурой. – Смотрите. У него линька, эфирный подшёрсток сходит и трётся. Сам по себе он статику рассеивает, но вы положили его на синтетический плюш, и получился конденсатор. Три недели заряд копился, теперь сходит. Страшно выглядит, по сути безобидно, ему просто неприятно, когда за всё хватаешься и искрит.

– А лечение?.. – хозяин уже держал наготове телефон с калькулятором.

– Лежанку синтетическую выбросить. Постелить хлопок, старое одеяло подойдёт. И в зоомагазине купите заземляющий коврик для эфирных пород, рублей триста стоит, положите у миски. Через три дня ваш Тесла будет скучным нелиняющим котом. Полотенцем больше не тушить, вы ему этим шерсть и заряжаете.

Пара смотрела на меня с недоверием людей, которым в автосервисе сказали «у вас просто крышка бачка не закручена». Тесла на столе демонстративно вылизывался, стреляя искрами поменьше, скандал себя исчерпывал.

Страшный симптом, копеечная причина. В ветеринарии эта пропорция встречается чаще любой другой, только пациенты о ней не знают и платят за неведение страхом.

Проводив кота, я успел дойти до кофе, и тут телефон зазвонил снова.

– Михаил Алексеевич, – голос Смолиной звучал так, будто она и по телефону стояла по стойке «вольно, но недалеко от смирно». – Докладываю, с прежним работодателем расчёт завершён. Завтра выхожу. В девять ноль-ноль, как договаривались.

– Ждём вас, Екатерина. Форма одежды свободная, у нас, предупреждаю, ремонт.

– У меня свой халат, – сказала она, и по тону было ясно, что халат отглажен уже сейчас.

Я положил трубку. Саня, слышавший разговор, рефлекторно поправил на себе несуществующий воротник и пригладил волосы. Ксюша, слышавшая тоже, просто выпрямилась за стойкой, и температура в приёмной опустилась градуса на два, холодная война объявлялась возобновлённой с завтрашнего утра.

Вечером, когда все разошлись, я остался в стационаре с чашкой и осмотрел своё хозяйство так, как будет осматривать завтра посторонний.

Картина открывалась содержательная. На жёрдочке Феликс читал геккону лекцию о прибавочной стоимости к корму, геккон слушал с грелки, моргая вразнобой. Со шкафа Паскаль, невидимый до кончика хвоста, скандалил в пространство о ценах на сушёных мух у поставщика, «полтора рубля за штуку, грабёж среди бела дня». За фальшстеной сонно полыхивал дракон, знающий будущее лучше нас всех.

Обычный вечер обычной клиники Покровского.

Завтра в девять ноль-ноль сюда войдёт человек из Синдиката. Из мира, где за говорящую химеру дают собственную лабораторию и грант, где нелегальная разумная сова, это протокол изъятия, а дракон за фальшстеной, это такой уровень происшествия, что о нём даже думать не хотелось. Смолина уволилась, расчёт завершён, но глаза и выучку с расчётом не сдают.

Я допил чай и собрал личный состав.

– Слушать всем. Завтра выходит новый врач. Екатерина Смолина. Врач она сильный, человек, судя по всему, порядочный, и я взял её всерьёз и надолго. Но она из Синдиката, и пока я не буду уверен в ней до конца, действует режим. Феликс. С завтрашнего утра, в рабочие часы, ты обычная сова.

На жёрдочке воцарилось страшное молчание.

– Уточните формулировку, – попросил Феликс севшим голосом.

– Обычная сова. Птичьи звуки. Молчание. Максимум, угуканье. Никаких лекций, докладов, протоколов и цитат. Паскаль, тебя касается в той же мере, полное радиомолчание и слияние с местностью. Про фальшстену никто не знает, стены в кладовке тёплой не бывает, разговоров при новом враче на эту тему нет. Вопросы?

– Это не вопрос, это протест, – Феликс раздулся. – Молчать⁈ В рабочие часы, когда происходит всё самое важное⁈ Товарищ главврач, вы понимаете, о чём просите? Это же пытка! Я комендант объекта, я…

– А компенсация предусмотрена? – поинтересовались со шкафа. – За вредность. Молчание для существа моего интеллекта, это простой оборудования. Эклер сверх лимита покрыл бы моральные издержки.

– Лимит стоит, – сказал я. – Один в неделю, и тот заработанный. Молчание пойдёт тебе в стаж за вредность, при выходе на пенсию учту.

– Бюрократия, – вздохнул Паскаль, но по вздоху было слышно, что торг он затевал без надежды, для порядка, и режим принимает. В отличие от коменданта, слияние с местностью было его природным состоянием и оскорбить его не могло.

– Приказ есть приказ, комендант.

Я сказал это его же интонацией, его же строевым тоном, и удар пришёлся в точку, против собственного устава Феликс был бессилен. Он открыл клюв, закрыл, съёжился обратно до штатных размеров и мрачно отвернулся.

– Есть, – выдавил он наконец. – Обычная сова. Угу.

Прозвучало это трагически, и мне стало его почти жалко. Почти, потому что вариантов у меня не было.

* * *

В девять ноль-ноль дверь открылась, и в клинику Покровского вошёл другой мир.

Смолина была в том же строгом её стиле, что на собеседовании, укладка волосок к волоску, и через локоть у неё висел собственный халат, отглаженный до хруста.

Она поздоровалась со всеми коротким наклоном головы, обвела приёмную рабочим взглядом и задала первый вопрос на новом месте:

– Где у вас бахилы?

Вопрос правильный. С ходу еще одна галочка. Я указал ей на корзину с бахилами.

Она надела халат, взяла планшет и попросила показать ей картотеку и журнал, порядок ведения документации, «чтобы работать в вашей системе». Ксюша молча выдала ей журнал. Смолина открыла его на вчерашнем дне и с полминуты изучала запись, сделанную Ксюшиным почерком: «котик огненный, чихает искрами, дать вкусненького (любит с печенью), хозяйке накапать корвалол».

– У вас свободная форма анамнеза, – определила она наконец.

– У нас форма «чтобы любой из нас понял за три секунды», – сказал я. – Ваша задача на первую неделю, Екатерина Андреевна, освоить обе системы.

– Принято, – она сделала пометку в планшете, и я мог бы поклясться, что пометка выглядела как «освоить систему „вкусненького“».

Дальше начался приём, и на приёме выяснилось, что мы наняли стихийное бедствие районного масштаба.

Мужская половина клиентов теряла дар речи. Владелец бульдога, пришедший ругаться из-за вчерашнего счёта, забыл предмет претензии в дверях кабинета и ушёл, оплатив вдобавок корм и извинившись.

Дедушка с ожиревшим котом Марксом, наш постоянный, разглядел Смолину, приосанился и пообещал привезти ей яблок с дачи, «белый налив, доктор, вы такого в городе не найдёте». Саня отвечал на её рабочие вопросы басом, на пол-октавы ниже обычного, солидно и с расстановкой, и делал это ровно до момента, пока не поймал от стойки регистрации взгляд, которым обычно снимают часовых одним движением пальца. После взгляда Санин бас самоликвидировался.

Феликс держался, как партизан на допросе.

Комендант сидел на жёрдочке неестественно прямо, смотрел перед собой и молчал так, что молчание его было слышно в дальнем конце приёмной. Когда Смолина проходила мимо, его распирало на глазах, перья на загривке топорщились от невысказанных формулировок, зоб ходил. Наружу прорывалось только сдавленное, унизительное:

– Угу.

– Угу, – вежливо ответила ему Смолина в первый раз, и Феликса чуть не разорвало от того, что с ним разговаривают на этом языке.

К обеду она освоила журнал, к трём выучила, где что лежит, к четырём вправила вывих щенку так, что тот даже не заметил. Работала она хорошо, без пауз, без лишних движений, с точностью, от которой у меня, старого хирурга, теплело на душе. Денисов, ассистировавший ей на вывихе, вышел из кабинета с лицом студента, побывавшего на мастер-классе.

Отдельно состоялось знакомство со старожилами. У вольера Пуховика Смолина остановилась и разглядывала барса взглядом, в котором впервые за день читалось что-то похожее на чувство.

– Снежный барс. Четвёртый уровень, – она не спрашивала, она читала зверя, как я читаю снимок. – В частной клинике. Живьём я таких видела дважды, оба раза в закрытом питомнике. Разрешение, полагаю, оформлено?

– Оформлено, зарегистрирован на меня, папка с документами в столе, покажу по первому требованию, – сказал я. – Пуховик, это Екатерина. Она тут работает, она своя.

Барс подошёл к решётке, обстоятельно обнюхал протянутую ладонь и чихнул на неё аккуратной порцией снежинок. Смолина посмотрела на тающий иней на своей руке, и сквозь весь её отглаженный протокол проступила девочка, которой подарили чудо. Проступила и спряталась, протокол вернулся на место.

– Терморегуляция изумительная, – сказала она и сделала пометку в планшете.

А ещё она смотрела вокруг.

Я ловил это весь день, краем глаза. Взгляд у Смолиной работал непрерывно и без её ведома, как дыхание. В коридоре у кладовки она приостановилась, приложила ладонь к стене, к тёплому её участку, и обернулась ко мне.

– У вас тут стена тёплая.

– Стояк горячей воды, – сказал я. – Особенность здания. Зимой у этой стены очередь из котов.

– Практично, – сказала Смолина и пошла дальше, и по её спине невозможно было прочитать вообще ничего.

Под конец дня она остановилась напротив жёрдочки и посмотрела на Феликса долгим оценивающим взглядом. Феликс смотрел сквозь неё, поверх, в светлое будущее, куда угодно.

– Странная у вас сова, – сказала Смолина задумчиво. – Взгляд такой, будто она сейчас потребует у меня паспорт и командировочное удостоверение.

Саня подавился чаем на всю приёмную. Паскаль на шкафу совершил невозможное и стал ещё незаметнее, сравнявшись по фактуре с куском ДСП. Я похлопал Саню по спине, выигрывая секунды.

– Порода такая, – сказал я. – Бдительная.

– Угу, – подтвердил Феликс с жёрдочки голосом, в котором рессорой звенело подавленное «предъявите документы».

Одного она так и не сделала за весь этот день, и к вечеру я понял, что именно это сбивает её с толку сильнее всего.

Все мужчины в радиусе действия реагировали на неё как умели, басили, приосанивались, обещали яблоки. Все, кроме шефа.

Я смотрел на неё весь день одинаково, как на врача, который вправляет вывих лучше меня. Пару раз я ловил на себе её короткий изучающий взгляд, будто она искала подвох и не находила, и к концу смены в этом взгляде появился новый оттенок. Кажется, уважение. А может, пока только его рабочая гипотеза.

Совместный приём случился на второй половине дня, и на нём наши школы сошлись лбами.

Пациентом была эфирная рысь по кличке Ирма, четыре года, второй уровень, и выглядела она скверно, голову держала набок, при попытке идти заваливалась вправо, глаза бегали мелкой дрожью. Хозяйка плакала в платок и повторяла «инсульт, я же вижу, инсульт».

Смолина осмотрела рысь профессионально и быстро, свернула на планшете нужную страницу и доложила, как докладывают на консилиуме:

– Клиника указывает на центральное поражение. По протоколу четырнадцать-бэ: глубокая седация, забор спинномозговой жидкости, трёхэтапная визуальная диагностика. Предлагаю не тянуть, у нас окно до отёка.

Всё правильно она говорила. По протоколу, по науке большой клиники, где под боком томограф и лаборатория. Седация для зверя в таком состоянии сама по себе рулетка, пункция тем более, но протокол четырнадцать-бэ писали люди, у которых на другой чаше весов лежал пропущенный отёк мозга.

– Погодите с иглой, – сказал я. – Я посмотрю.

Я отложил её планшет на тумбу и сел к рыси вплотную.

Ирма зашипела, прижав кисточки. Шипела она в четверть силы и по каналу от неё шло не столько злобы, сколько тошнотворной, качающейся дурноты, при которой весь мир едет вбок.

– И не надо на меня шипеть, – сказал я ей, беря голову в ладони. – Я тебе не интерн, сам потерплю. И ты потерпишь.

Дальше работали пальцы. Основание черепа, угол челюсти, наружный слуховой проход. На пальпации справа, под ухом, рысь взвыла и попыталась смахнуть мои руки лапой, и вот это была уже реакция с адресом.

Отоскоп подтвердил через минуту, глубокий отит, канал справа отёчный, багровый, с выпотом. Вестибулярный аппарат, сосед воспаления через тонкую стенку, честно сходил с ума и валил зверя вправо.

– Отит, – сказал я, снимая перчатки. – Глубокий, справа. Отсюда наклон головы, атаксия и нистагм, вестибулярка захлёбывается. Мозг чистый. Курс антибиотика в уши и системно, противовоспалительное, неделя, и ваша Ирма будет ходить по прямой. Пункция не нужна, седация тоже, окна до отёка не существует, потому что отекать нечему.

Хозяйка зарыдала уже другим сортом слёз, а на кассе потом долго не верила счёту, приём, отоскопия и недельный курс вышли ей в четыре двести против пятизначной сметы, которую она успела нарисовать себе в приёмной. Смолина стояла над столом и смотрела на рысь, на отоскоп, на меня, и на лице её шла борьба.

В разгар этой борьбы в дверь кабинета просунулась голова в бумажной пилотке.

– Михал Алексеич, затирку белую берём или под цвет плитки? Алишер спрашивает, ему сегодня заказывать.

– Под цвет, – сказал я. – Белая в операционной через месяц будет серой.

Голова кивнула и исчезла. Смолина проводила её взглядом, вернулась к рыси и, судя по лицу, внесла эпизод в общую картину клиники, где консилиум и затирка идут одним потоком.

– Симптоматика центрального и периферического вестибулярного синдрома пересекается на восемьдесят процентов, – сказала она наконец. – Как вы отсекли центральное? Без визуализации.

– Руками. Глазами. Я кивнул на рысь, которая уже сидела ровнее, получив первую дозу. – И она сама сказала, где болит, надо было только спросить правильно.

Формулировку «сама сказала» Смолина, к счастью, приняла за фигуру речи. А вот дальше я едва не подарил ей кое-что посерьёзнее фигур.