Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Немая сцена грозила затянуться до обеда, и снимать её пришлось мне. Из всего мужского состава клиники профессионализм в этот момент оставался включённым у меня одного.

– Проходите, – я указал на смотровую, которая по совместительству служила нам переговорной. – Присаживайтесь. Меня зовут Михаил Алексеевич Покровский, главный врач. Слушаю вас.

Она прошла под взглядами Денисова и Сани. Я прошел за ней по дороге строго зыркнув на них

– Екатерина Смолина, – она села с прямой спиной, положила папку на колени и открыла её. – Врач-фамтех, по вашему объявлению. Вот моё резюме.

Резюме оказалось из тех, что читаются как хорошая карта пациента, без воды, по хронологии, с конкретикой. Стаж двенадцать лет. Хирургическая практика, реабилитация боевых петов, отдельной строкой, работа со сложными и агрессивными. Опыт в структурах Синдиката значился солидным блоком, и вот тут начиналось интересное.

– В какой гильдии работали? – спросил я. – Или в каком отделе?

– В крупной структуре, – ответила она. – Профиль и реабилитация. Подробности связаны обязательствами о неразглашении, они у Синдиката бессрочные. Могу отвечать на вопросы о методиках, протоколах, о чём угодно по существу. Названия и фамилии нет.

Сказано это было без единого напряженного мускула на лице. Я мысленно отметил эту гладкость. Ложью тут и не пахло: пахло отработанной, отполированной фигурой умолчания, которую человек носит давно и надевает мгновенно. Недосказанность на вырост так сказать.

Ладно. У меня самого за душой числился дракон за фальшстеной, и в незнакомые фигуры умолчания я первым кидать камень не собирался.

– Хорошо. Тогда по существу. Почему мы? С вашим резюме перед вами открыты конторы, где зарплата выше.

Она впервые посмотрела на меня в упор, и взгляд у неё оказался тяжелее папки.

– Я видела стрим. Тот самый. Вы сняли перчатку и полезли голой рукой в Ядро мангусту. В Синдикате за такое увольняют, я лично видела, как увольняли. А у вас зверь выжил, – она закрыла папку. – Я хочу работать там, где сначала зверь, а потом протокол. По моим данным, в этом городе такое место одно.

В смотровой стало тихо. Комплиментом это не было, она констатировала факт.

– Тестовое задание, – сказал я и, не давая ей время на подготовку, выдал вчерашний кейс, слово в слово, как мажору. – Сторожевой волкодав, полтора центнера. Неделю как сорвался, агрессия на своих, вой, отказ от твёрдой пищи. Ядро по сканеру стабильно. Коллеги рекомендуют усыпление. Идиопатическая агрессия в карте. Ваши действия.

Екатерина думала секунд пятнадцать, взгляд ушёл внутрь, пальцы на папке замерли.

– Первое, списание отменяется, – начала она тем же голосом. – «Агрессия при стабильном Ядре» – это описание симптома, а решение об эвтаназии по симптому принимают только те, кому лень искать болезнь. Второе, слово «идиопатическая» из карты вычёркиваем и ищем заново. Отказ от твёрдой пищи при сохранном аппетите, это боль при жевании или глотании. Агрессия на своих у сторожевой линии, это оборона, зверь защищается от того, чего мы не видим. Вектор, скрытый источник боли. Голова, пасть, уши, шея, по порядку исключения. Осмотр под контролем специалиста по фиксации, седация только по жизненным показаниям, если он неделю не ест, стандартная доза его положит.

– Дополнительный вопрос, – сказал я. – Самый крупный зверь, с которым вы работали лично. Вид и вес.

– Вид не назову, обязательства, – ответила она. – Вес, чуть за полтонны. Работали вдвоём с фиксатором, штатно.

«Чуть за полтонны» она произнесла, как другие говорят «кошка, четыре кило». Я сделал в мысленной карте ещё одну пометку.

Про зуб она не угадала, зуб по такой вводной не угадывается, он находится руками и фонариком. Но вектор она взяла с первого захода, единственно верный, тот самый, мимо которого вчера на полном ходу пролетел выпускник элитной академии.

И про седацию на голодном звере она сказала сама, без наводящего вопроса.

Я смотрел на неё, достраивая то, чего не было в резюме.

Такую породу людей я знал по первой жизни, встречал в ординаторских и на кафедрах.

Роскошная внешность у женщины-врача работает против неё всю карьеру, безотказно, как гравитация, половина начальников не воспринимает всерьёз, вторая половина воспринимает слишком охотно и не по делу.

Отсюда и вырастает ледяная броня, дистанция в милю, абсолютная, перфекционистская точность в работе, потому что точность, единственный аргумент, который у неё невозможно отнять. Дорого же ей обошёлся этот панцирь. И как же хорошо он был подогнан.

– Вы приняты, – сказал я. – Испытательный срок месяц, дальше по результатам. Условия работы…

– Условия я слышала от вашего администратора по телефону, они мне подходят, – она кивнула и добавила: – У меня одно встречное. Мне нужны три дня до выхода. На старом месте у меня двое тяжёлых в середине протокола, я обязана довести их до передачи и передать с рук на руки. Уходить надо правильно, пациенты не виноваты в моих кадровых решениях.

Плюс в её карму упал такой жирный, что стол должен был качнуться. Врач, который на пороге новой работы думает о недолеченных зверях старой, стоил дорого.

– Три дня ваши. Выход в понедельник, в девять.

Мы вышли в приёмную, и я убедился, что эволюция, процесс наблюдаемый. За время собеседования мужской состав проделал путь от парализованного восторга к следующей стадии, теперь Саня и Денисов смотрели на Екатерину, как школьники на нового завуча, о строгости которого уже ходят легенды. Саня даже швабру держал по стойке смирно.

Ксюша все слышала, мы находились недалеко, а слух у моего администратора профессиональный. Лёд на стойке растаял бесследно. Соперница по неведомой женской шкале оказалась профессионалом, а таких государство уважало и в кадрах нуждалось остро.

– Берём, – постановила Ксюша, как будто последнее слово было за ней, и потянулась за чистым бланком. – Я сейчас же заведу карточку сотрудника. Екатерина… по отчеству как?

– Просто Екатерина.

– Екатерина Просто, – пробормотала Ксюша, выводя первую строку, и я не взялся бы сказать, шутит она или нет.

– Всем всего доброго, коллеги, – Екатерина кивнула всем и вышла.

– Мих, – осторожно спросил Саня, когда дверь закрылась. – А она точно врач?

– Точно. А что?

– Да не… – Саня почесал в затылке, подбирая слово. – Просто у меня ощущение, что нас сейчас приняли на работу. Всех.

Остаток дня прошёл в рабочем темпе, под перфоратор и колокольчик.

Из пациентов запомнился эфирный енот, добравшийся дома до бруска хозяйственного мыла и съевший его, по словам хозяйки, «с аппетитом и почти целиком». Выглядел пациент довольным собой, он сидел на смотровом столе и с интересом пускал из пасти радужные пузыри, один за другим, провожая каждый взглядом исследователя.

                                                       

Один пузырь, особо крупный, отделился, проплыл через смотровую и лопнул точно на носу у Денисова, заполнявшего карту. Денисов дописал строку до конца и только потом вытер нос, продемонстрировав выдержку, за которую я мысленно повысил ему квалификационную категорию.

Промывание, сорбент, строгая лекция хозяйке про запирание шкафчиков, и енота унесли, всё ещё слегка искрящего радугой на отрыжке.

Ксюша между делом отбила два звонка по своей вакансии и назначила собеседования на конец недели, с пометками в блокноте, содержание которых я решил не выяснять.

Обедали мы с Артуром в подсобке, по-холостяцки: гречка, тушёнка, крепкий чай. Разговор крутился вокруг отборочных, и Артур между делом, продолжая какую-то свою мысль, сказал:

– Знаешь, Док, что бывает, когда зверь в яме срывается и крушит клетку? Зрители разбегаются. Все и всегда, хоть какие билеты плати. А зверю от этого только хуже. Для него бегущий человек, это…

– Михаил Алексеевич! – в подсобку заглянула Ксюша. – Там по оптовому корму счёт пришёл, они цену подняли, вы посмотрите или мне торговаться?

– Торгуйся, у тебя лучше выходит.

Ксюша исчезла, а разговор уже свернул на график тренировок, и фраза Артура так и осталась висеть недоговорённой. Я про неё вспомнил позже. Много позже, чем следовало.

А ближе к вечеру Артур, когда мы с ним пили чай, вдруг отставил кружку на полуглотке, склонил голову набок и уставился в стену знакомым мне уже взглядом принимающей антенны.

– Чего? – спросил он у стены. – В смысле? Куда пораньше?.. Эй!

Подождал. Постучал зачем-то пальцем по столу и повернулся ко мне.

– Дракон проснулся. Выдал одну фразу и отключился. Дословно: «Сегодня ложитесь пораньше, вам понадобятся силы». Я спрашиваю «зачем», а там тишина. Опять уснул, прогнозист хренов, – сообщил он.

Мы посидели, переваривая. Прогнозы нашего синоптика имели одну общую черту, они сбывались, и сбывались всегда не так, как хотелось бы.

– Ляжем пораньше, – решил я. – С этой метеослужбой не спорят.

Так и поступили. Разошлись каждый по своим домам – я в свой, к Олесе, а он в свой… точнее мой стационар.

Следующий день прошел без приключений, за исключением исключительно молчаливого настроения Ксюши. Но она молчала, а я не стал донимать вопросами. Пускай выдохнет и расслабится. Время оно быстро ставит на свои места и успокаивает.

Близился вечер.

Клиника закрылась, вечерний обход был сделан, и мы с Артуром доедали поздний ужин в подсобке под бубнёж старенького телевизора. Телевизор этот притащил Саня, ловил четыре канала и служил не источником информации, а звуковым фоном, под который лучше жуётся.

Диктор монотонно читала городские новости. Потом её голос споткнулся, в студии зашуршало, и на полуслове про подготовку к фестивалю она сменила тон:

– … экстренная информация. В центральном районе при перевозке произошло чрезвычайное происшествие. На месте работает съёмочная… нам передают кадры очевидцев.

Экран сменился дёрганым вертикальным видео с телефона. Ночная улица в свете фонарей. Грузовой фургон, вставший поперёк проезжей части, и борт этого фургона был не открыт. Борт был вырван, выворочен наружу, с мясом креплений. Камера рыскнула, поймала фокус, и по улице, через весь кадр, пронеслось нечто огромное и рогатое, смяв по пути дорожный знак.

– Таранный вепрь, – сказал я, подаваясь к экрану. – Матёрый. Это же… пятый уровень, не меньше.

Камера дёрнулась к фону, и фон я узнал сам, диктор с адресом только подтвердила. Угловая булочная с зелёной вывеской, аптека напротив, характерный дом с эркерами.

– Это же перекрёсток у Сиреневой. Недалеко от нас!

Артур не ответил. Он смотрел не на зверя, на фургон, на уцелевшую половину борта, где камера на полсекунды зацепила эмблему перевозчика, тёмный ромб с какой-то стилизованной головой. Мне эмблема не говорила ничего. Артуру, судя по лицу, она говорила много, и только плохое. Лицо его каменело на глазах.

– Это же… – начал он и не договорил. Челюсть у него сжалась так, что заходили желваки.

– Что?

– Потом, Док.

Диктор тараторила поверх видео, движение перекрыто, жителей просят не покидать помещения, полиция и служба отлова Синдиката прибудут на место в течение семи-десяти минут.

Камера очевидца тем временем показала главное, улица не была пустой. За смятой легковушкой у столба шевелился человек. На тротуаре, вжавшись в нишу магазина, застыли ещё двое. Между ними и зверем никого не было.

Десять минут. Для города это мгновенно. Для людей на той улице это вечность, и эта вечность могла кончиться в любую секунду.

Мы с Артуром переглянулись. На весь обмен мнениями ушла доля секунды, и прений не было.

Дальше тело работало на рефлексах, я уже стоял у шкафа и снимал с полки экстренный хирургический чемодан. Артур уже держал дверь.

– Феликс! Охраняешь!

– Есть охранять! Куда?..

Ответа комендант не дождался. Мы выбежали в ночь.

Расстояние мы преодолели за три минуты, и на последних метрах улица стала слышна, звон стекла, тяжёлый удар с хрустом и низкий, вибрирующий не то рёв, не то стон, от которого поджимались внутренности.

Перекрёсток выглядел как кадр из плохого сна. Фургон поперёк дороги, вывороченный борт, пустая распахнутая клетка-бокс внутри. Легковушка со смятым в гармошку капотом, въехавшая в столб, водитель, видимо, уходил от зверя и не ушёл.

Витрина углового магазина осыпана до рамы, манекен из неё лежал посреди тротуара, и его я принял за пострадавшего. Фонарный столб у перехода стоял под углом, которого проектировщики не закладывали.

А по этому разгромленному пятачку, от фургона до витрины и обратно, ходил зверь.

Таранный вепрь вблизи оказался ещё больше, чем на экране. Полтонны живого веса, покатая спина в роговых броневых пластинах, между которыми проглядывала бурая щетина, и главное, рога.

Два костяных тарана, вынесенных вперёд, толщиной в мою ногу, с обломанным правым кончиком. Зверь не бежал и не атаковал, он ходил. По кругу, тяжело, взрыкивая, разворачиваясь всем корпусом на каждый звук.

Зеваки, конечно, нашлись. Из-за углов и припаркованных машин торчали телефоны, город снимал контент, не приближаясь. Из-за ближайшей арки доносился азартный полушёпот: «…находимся в эпицентре, зверь в десяти метрах…»

Врал стример безбожно, до зверя ему было все пятьдесят, но просмотры, видимо, требовали жертв. А в мёртвой зоне, той самой, куда не совались даже телефоны, у смятой легковушки, привалившись к колесу, сидел оглушённый водитель.

Сидел, держался за голову и явно не понимал, где он и почему земля качается. От вепря его отделяло метров двенадцать. Три прыжка, если считать по-зверски.

Я вскинул браслет и просканировал с дистанции.

[Вид: Вепрь таранный, тягловая боевая линия – Класс: Пет |

Ядро: Уровень 5 – Состояние: множественные травмы, интоксикация боевыми стимуляторами, концентрация критическая – Угроза: экстремальная]

Врачебная оптика доложила остальное, без всякого браслета. Зверь двигался асимметрично, правую заднюю он подволакивал, не нагружая. На левом боку, под пластинами, расплывалось тёмное, влажно блестящее пятно. Из ноздрей при каждом выдохе летела розоватая пена. А зрачки… зрачки у него были расширены до края радужки, в пол-глаза, и не сужались даже на свет фар.

– Он ранен, – сказал я тихо. – И накачан химией под завязку. Боевой коктейль, судя по зрачкам. Штатные дротики отлова его не возьмут, седация об эту дрянь разобьётся, как об стену. Его будут глушить повторными дозами, пока сердце не встанет.

– Знаю я, чем его накачали, – отозвался Артур. Голос у него был очень нехороший. – Насмотрелся.

Он смотрел на зверя не как я. Я видел пациента, травмы, интоксикацию, прогноз. Он видел рисунок. Движение по кругу, развороты на звук, короткие ложные выпады в сторону шороха.

– Док, он не нападает. Смотри на круг. Он обороняется. Его загнали, и он держит периметр. Я это видел, вот ровно это, в яме их так перегоняют после боя, по коридору из щитов, и зверь учится держать круг, пока его гонят. Он сейчас не на улице. Он у себя в коридоре, и ждёт щитов со всех сторон. Не охотится сейчас, он ждёт атаки отовсюду. И как только кто-нибудь из этих, с телефонами, дёрнется побежать… – Артур не договорил, но недоговорённая утренняя фраза встала на место сама, целиком. Для него бегущий человек, это спусковой крючок.

Сирены пока выли где-то по соседним проспектам, без всякой пользы для этой улицы. Хуже того, на каждом их подвывании вепрь сбивался с круга, дёргал башкой и ускорялся, а пятно на боку с каждым таким рывком расползалось шире. Таймер работал сразу против всех, и против людей, и против зверя.

Артур на ходу скинул куртку на асфальт.

– Док. Уведи людей, вытащи водителя. И готовь чемодан. Он мой.

«Стой» застряло у меня в горле на полпути.

Я посмотрел на парня, который спокойно разминал кисти, глядя на полтонны брони и химии, и осёкся. Перед глазами прошли, один за другим, Демон, полтора центнера ярости в голых ладонях этого парня, Искорка, читающая его по движению брови, Пуховик, осевший из полного маха в полуметре от его колена.

Если на этой улице у зверя и был шанс, шанс этот сейчас просто разминался.

– Работай, – сказал я и побежал делать свою часть.

Своей части хватало. Зевак из ближайшего укрытия я разогнал коротким рыком «полиция сказала очистить квартал», который сработал безотказно, проверять никто не стал.

Двоих из ниши магазина, парня и девушку, вросших в стену, пришлось выводить лично, подойти по стеночке, взять за рукава и повести шагом, приговаривая шёпотом, идём медленно, не бежим, не оборачиваемся, вы молодцы.

Девушка на выходе из мёртвой зоны всё-таки всхлипнула, и я накрыл этот всхлип ладонью. Потом, через мёртвую зону, я добрался до легковушки. Водитель был в сознании, зрачки реагировали, из рассечённой брови текло. Сотрясение, ушибы, шок. Я взвалил его руку себе на плечи и повёл, почти понёс, за угол, в безопасность, шёпотом приказывая не оборачиваться и не топать.

А за спиной у меня тем временем становилось очень тихо.

Уложив водителя у стены и сунув ему под голову чью-то брошенную сумку, я обернулся.

Артур выходил на открытое пространство. На пустую, засыпанную стеклом середину перекрёстка, ровно между зверем и людскими укрытиями. Шёл он так же, как выходил к Пуховику тем утром, корпус вполоборота, руки на виду, опущены и раскрыты, шаг ровный, размеренный, без единого рваного движения.

Ни геройской позы, ни киношных поднятых ладоней. Просто человек, идущий так, как ходят свои.

Только теперь перед ним был не мой домашний барс. Перед ним стоял пятый уровень, полтонны брони, свежие раны и боевой коктейль в крови.

Вепрь его заметил. Грузно, с усилием, развернулся всем корпусом, царапнув асфальт обломанным рогом. Развернулся и встал, стойка на стойку, туша против человека. Из ноздрей с каждым хрипом летела пена. Пятнадцать шагов. Двенадцать. Я поймал себя на том, что считаю их и не дышу. Десять.

Артур остановился и стоял, глядя чуть в сторону, мимо налитых кровью глаз, ниже, на уровень плеча.

Сам я к этому моменту уже занял позицию у стены, на границе мёртвой зоны, с раскрытым чемоданом у ног. Руки работали без участия головы, жгут наружу, тампонады наружу, стабилизатор Ядра в шприц, по максимальной массе тела.

Если у Артура получится, у меня будут секунды, и терять их на возню с замками я не собирался. Если не получится… вторую половину этой мысли я достраивать себе запретил.

И тогда Артур издал звук. Тот самый, низкий, ровный, на длинном выдохе, ни на что человеческое не похожий. Звук, которым он заставил Демона замереть. Уши вепря дрогнули и развернулись вперёд.

Вся улица замерла, до последнего телефона за углом. В тишине остались два звука, хриплое, рваное дыхание зверя и далёкий, всё ещё бесполезный вой сирен.

Я не выдержал и приоткрыл эмпатический канал. Осторожно, на щёлочку, только прощупать, с чем Артуру предстоит работать, сколько там ярости, сколько химического бешенства, сколько боли.

И меня прошибло холодным потом.

От полутонного монстра, разнёсшего полквартала, от машины убийства с рогами-таранами, по каналу шла одна-единственная эмоция… Ярость!

Надо срочно спасать Горая!

Глава 7

Я схватил первый попавшийся камень и метко швырнул его в голову вепря. Камень ударился с глухим стуком. Зверь ощетинилися и тут же развернулся ко мне. В этот же момент двинулся Артур.

Вепрь заметил его движение. И развернулся к нему. Потом снова ко мне. Он разрывался между двумя угрозами.

И в этот момент по эмпатии прошла новая эмоция.

И яростью она не была. Она вибрировала на такой частоте, что у меня чуть похолодело внутри:

«…боюсь…»

Сигнал бил по каналу ровными толчками, в такт хриплому дыханию, я стоял у стены с набранным шприцем и переводил его для себя на человеческий. Полтонны брони, обломанный рог, разгромленный квартал.

Весь город за углами и телефонами видел монстра. По каналу же шёл голос зверя, которого загнали в угол размером с перекрёсток, и зверь этот боялся.

Артур этого голоса не слышал, да он ему был и не нужен.

Он читал то же самое с поверхности, по развороту ушей и перекату веса, по тому, как вепрь на каждый дальний звук приседал на задние, готовясь встречать. И с этим чтением он работал.

Работа его была незаметной. Артур смещался. По сантиметру, по полшага, всегда по дуге, никогда по прямой, корпус вполоборота, раскрытые ладони на виду.

Каждое его смещение съедало у круга, который топтал вепрь, немного пространства, и зверь это чувствовал, разворачивался за ним, вёл его взглядом, и с каждым разворотом всё меньше дёргался на шорохи из машин.

Внимание, размазанное по всей улице, по её теням и шорохам, стягивалось в одну точку. В человека посреди перекрёстка.

И тут я узнал рисунок.

Дуга захода. Корпус, перекрывающий линию. Ровный шаг, под который зверь сам подстраивает свой ритм. Условная черта, которую человек держит телом, и которую зверю нельзя.

Этот рисунок я видел два утра подряд, на заднем дворе клиники. Стоп-команда. Та самая, которую Артур вбивал Пуховику до рефлекса, упражнением номер один, сорок повторов подряд.

«Стоп-команда пригодится раньше, чем вы думаете» – говорил он.

Прогноз сбылся через день, посреди разгромленного перекрёстка, и от того, как буднично он сбылся, мне сделалось не по себе. Стоп, Покровский. Об этом будешь думать потом, твоя работа начнётся через минуту.

Вепрь сделал полукруг, ещё один, уже короче. Дистанция ужалась до восьми шагов. Пена на ноздрях розовела, пятно на боку блестело чёрным в свете фонаря, и каждый выдох давался туше со всхлипом. Артур тянул зверя с круга на себя, медленно, миллиметрами.

Дотянуть не успел.

Сирены, до сих пор вывшие по соседним проспектам, свернули к нам. Синий отсвет мазнул по фасадам, звук ударил уже в полную силу, с эхом от витрин, и этого хватило. Вепрь вздрогнул всей тушей, присел, и я увидел, как под бронёй от задних ног к плечам пошла волна.

– Артур!.. – крикнул я.

Полтонны уже шли.

Таран разгоняется страшно, тяжело, с нарастающим гулом, с дрожью асфальта, которую я почувствовал подошвами за двадцать метров. Рога-тараны опустились на уровень человеческого пояса.

Кто-то за углом заорал. Стример за аркой захлебнулся своим репортажем, а я успел подумать нелепое, перчатки так и висели у меня в кулаке, ненадетые.

Артур не стал бежать.

Он вообще не сделал ничего из того, что делает в такой ситуации любое живое существо с исправным инстинктом. Стоял до последнего, до края, когда между ним и рогами оставалось метра полтора, я успел набрать воздуха для крика, который уже ничего бы не изменил, и в этом последнем полутакте он шагнул.

Внутрь атаки, разворачиваясь вместе с проходящей тушей, ладонь скользнула по броневой пластине, как по борту проходящего трамвая.

Костяной таран прошёл в ладони от его бедра.

Полтонны разгона не умеют поворачивать. Вепрь пронёсся сквозь точку, где только что стоял человек, зацепил обломанным рогом урну, отшвырнув её через полулицы, и всей массой, со звуком, который я потом долго буду слышать, влетел в борт собственного фургона.

Железо смялось. Фургон качнуло на подвеске. Зверь отшатнулся, его повело вбок, задние ноги разъехались, и на пару секунд вся эта бронированная махина зависла в оглушении, мотая башкой, теряя опору в мире, который перестал слушаться.

В это мгновение Артур и вошёл.

Зверь ещё мотал башкой и собирал под собой ноги, а Артур уже стоял у загривка. Голос его я услышал оттуда, где стоял, низкий, на длинном выдохе, тот самый звук без единого человеческого слова. Ладонь легла на загривок, между пластинами, туда, где щетина, и осталась лежать. Никакого нажима. Просто рука и голос.

Вепрь дёрнулся. Раз. Слабее. Ещё раз.

По каналу, который я держал приоткрытым, пошло то, чего я в жизни не слышал от боевого зверя в разгоне. Ровный, бесконечный ужас начал сбоить.

В нём появились паузы. В паузы затекало огромное, тяжёлое недоумение, во весь этот череп. Его догнали, и его не били. Человек стоял вплотную, там, куда достаёт рог, не бежал, не бил, и звук от него шёл такой, каким в этой жизни с вепрем не разговаривал никто.

Туша задрожала. Крупно, всей шкурой. Потом колени передних ног подогнулись, за ними просели задние, и полтонны брони, химии и чужой жестокости легли на битое стекло посреди перекрёстка.

Он положил морду на асфальт у ботинок Артура и закрыл глаза.

Он сдался сам. Разница между «сдался» и «сломали» в моей профессии стоит дороже любого диплома, и сейчас она лежала передо мной, дыша со всхлипами, во всю ширину проезжей части.

– Док, – сказал Артур, не оборачиваясь и не меняя интонации, тем же низким голосом, от которого зверь под его ладонью дышал всё глубже. – Чемодан. Он твой.

Перекрёсток я пересёк быстрым шагом, чемодан в левой руке, шприц в зубах; перчатки натянул когда понял что будет дальше, заранее. Битое стекло хрустело под подошвами так громко, что каждый шаг давался через силу.

Вблизи пациент оказался ещё хуже, чем с дистанции.

На левом боку, под краем пластины, шла глубокая рваная рана с вывернутыми краями, крепления клетки постарались при аварии. Выглядела она страшно, а по сути была почти безопасной, крупные сосуды не задело.

Я вскрыл тампонаду, забил рану, притянул жгут-повязкой через корпус, на это ушло минуты полторы. Настоящая беда обнаружилась выше.

Расширенный до края радужки зрачок не сузился ни на свет фонаря, ни на луч моего налобника в упор, чёрный колодец во весь глаз. Из ноздрей с каждым выдохом летела розовая пена. Я приложил ладонь под пластину, к рёбрам, и посчитал.

Сто девяносто. У зверя, чей рабочий пульс на такой массе обязан держаться в пределах семидесяти.

Сердце гнало вразнос уже не первый час, разогнанное дрянью, у которой в анамнезе одна дорога. Рана была ерундой. Умирал он от другого, от коктейля в собственной крови, и умирал по расписанию, потому что боевые стимуляторы такого класса не отпускают. Они выжимают сердце досуха и бросают жмых.

Я это уже видел. Вблизи, на своих руках, под рёв пятидесяти тысяч человек, а потом под их молчание. Рассыпающееся Ядро, пена, чёрные зрачки во весь глаз. Такого пациента я уже хоронил, и звали его Вэллор.

Больше я такого не допущу нигде, где успею встать между зверем и этой химией.

– Держи его голосом, – сказал я Артуру и полез в чемодан за экстренной укладкой.

Блокатор лежал там, где ему положено, в красном пенале, собранном ещё при комплектации чемодана. Штука простая и злая, глушит эфирные рецепторы, через которые стимулятор погоняет Ядро и сердце.

Дозу я пересчитал дважды, на пятьсот килограммов выходило две полные ампулы, двадцать кубов, на грани допустимого. Меньше не имело смысла, эту концентрацию половинной дозой было не перебить.

Вену я взял на передней ноге, под щетиной, с третьей попытки, сосуды от химии стояли колом. Вепрь на иглу даже не повёл ухом. Ладонь Артура лежала у него на загривке, и по каналу шло ровное, оглушённое, из последних сил доверие.

«…не бегу… не бегу больше…»

Двадцать кубов ушли медленно, за две минуты, под моими пальцами на рёбрах. Пульс держался. Сто девяносто. Сто восемьдесят. На ста шестидесяти пена из ноздрей пошла реже, на ста сорока зрачок дрогнул и впервые за всю ночь неохотно отозвался на свет. Я выдохнул и только тут заметил, что колени у меня стоят в луже чужой крови пополам со стеклом.

[Вид: Вепрь таранный, тягловая боевая линия – Класс: Пет – Ядро: Уровень 5 – Состояние: интоксикация купируется; тахикардия снижается; кровопотеря умеренная – Угроза: низкая]

Строчку «Угроза: низкая» я перечитал дважды. Пять минут назад этот же браслет писал «экстремальная», и оба раза не врал.

Артур сидел на асфальте, скрестив ноги, и тяжёлая рогатая голова лежала у него на коленях. Он просто опустился вместе с ней, когда зверю стало тяжело её держать. Из-за углов эту картину снимали десятки людей, и я чувствовал спиной, как она разлетается по сети, кадр за кадром, но думать об этом было некогда.

Я работал дальше, по кругу осмотра, и параллельно держал канал открытым. Для диагностики, говорил я себе. Эмоциональный фон пациента, клиническая картина.

«…больно… – плыло по каналу, медленно, уже без паники, с усталостью, от которой у меня стыли руки. – …бежал… долго бежал… всегда бежал… устал бежать…»

Я поднял глаза от жгута. Обломанный рог. Старые рубцы под свежей раной, белые, зажившие вкривь, без единого шва. Мозоли от ремней упряжи, набитые годами. Стёртые о клеточный бетон копыта.

Он бежал не по этой улице. Улица была последним отрезком. Он бежал всю свою жизнь, по кругу, из клетки в фургон и из фургона в коридор из щитов, и сегодняшний вырванный борт был первым в этой жизни поворотом не по маршруту.

Я осторожно толкнул по каналу тепло. Ровное, без жалости, жалость звери читают как слабость. Просто тепло и одну простую вещь, которую умел передавать без слов, всё, стоп. Добежал.

Ухо под рукой Артура шевельнулось.

– Сирены, – сказал Артур негромко. – Приехали, красивые. Ты глянь, как торопятся.

Кавалерия въехала на перекрёсток красиво, с двух сторон сразу, перекрыв улицу по всем правилам тактики. Две полицейские машины, следом тяжёлый фургон службы отлова с эмблемой Синдиката на борту, из которого посыпались люди в серой броне, с сетемётами и длинными транквилизаторными ружьями. Развернулись веером и взяли сектор, как на учениях.

И застыли.

Сектор подкачал. По вводной в секторе значился неуправляемый боевой зверь пятого уровня, разносящий квартал.

По факту в секторе лежал перебинтованный вепрь, морда его покоилась на коленях у парня, сидевшего посреди проезжей части, парень этот неторопливо чесал зверя за ухом. Я рядом стоял на коленях и убирал в чемодан использованные ампулы.

Старший отлова, здоровенный мужик с ружьём наперевес, сделал три уверенных шага, притормозил, сделал ещё один и встал. Его ствол поплыл, с вепря на Артура, с Артура на меня и обратно, и по этой траектории читалась вся глубина его растерянности. Стрелять было положено, только не в кого.

– Э-э, – сказал он наконец. – Граждане. Отойдите от животного.

– Не рекомендую, – отозвался я, не прекращая укладку. – Животное в стабильном состоянии, пока сохраняется телесный контакт. Уберёте контакт, получите обратно вводную, по которой ехали.

Старший переварил, посмотрел на своё ружьё, на напарников. Опускать оружие устав ему, видимо, не позволял, а держать его в лежачего забинтованного пациента было глупо.

Из-за угла тем временем подтягивалась публика. Зеваки, отсидевшиеся за арками, осмелели и подошли на дистанцию хорошего кадра, и над перекрёстком поплыл гул пересказа, в котором легенда крепла на глазах.

– … руками, говорю! Вот этот, который сидит! Он на него руками пошёл, прикинь! Тот на него прёт, а этот стоит!..

– … да ладно…

– … сам снял! Вот, гляди! Он его потом за ухо, и всё, тот лёг!..

Стример из-за арки уже вёл репортаж в полный рост, метрах в пяти, и в его версии он находился «в эпицентре событий с первой секунды». Артур на всё это никак не реагировал. Он смотрел на вепря и время от времени говорил ему что-то на низах, без слов.