Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Артур меня даже догонять не стал.

Пока я рвал дистанцию по прямой, честно и безнадёжно, он сделал единственно верное, срезал угол. Три длинных шага наискось, и он вклинился прямо в траекторию атаки, между летящим барсом и визжащим комком шерсти. Бить зверя он не пытался. Вместо этого он резко просел, опустив центр тяжести, развернулся плечом вперёд, закрыв собой линию на йорка, и выдал звук.

– Хэй!

Короткий, низкий, из самой диафрагмы. Испугом там и не пахло, так вожак перекрывает гон.

И этот звук сработал там, где отказали свисток, эмпатия и вся моя двухжизненная квалификация. Охотничий транс наткнулся на препятствие, которое инстинкт не смог ни обогнуть, ни проигнорировать, на доминанту.

Пуховик ударил по тормозам. Когти с мерзким скрежетом вспороли асфальт вместе с инеем, сто килограммов разгона смялись в длинный юз. Барс стоял в полуметре от ног Артура, носом к колену.

Двор на полминуты накрыла звенящая тишина. Домработница застыла с пакетиком в поднятой руке. Йорк хрипло дышал у её ног, израсходовав весь визг до дна. Я стоял на полпути своего бесполезного забега и слушал, как колотится сердце.

Пуховик моргнул. Ещё раз. Потом осел на задние лапы и затряс головой, как после купания.

Я потянулся к нему по каналу, осторожно, готовый к чему угодно. И не нашёл там ничего из того, к чему готовился, ни кровожадности, ни бунта. В канале сидело чистое, искреннее, глубоко подростковое недоумение.

«…а где добыча?.., а что это было?.. я же просто бежал… я же хорошо бежал?..»

Он не понимал. Он вообще не понял, что произошло, секунду назад мир состоял из погони и азарта, а теперь перед ним стоял человек-стена, добыча куда-то делась, и все почему-то молчали. Зверь не взбесился и не предал. Зверь просто провалился в дыру, которую мы сами оставили в его воспитании.

Я вытер со лба холодный пот и пошёл к ним через двор, на ватных ногах, стараясь ступать ровно.

Артур тем временем уже работал дальше, взял барса за загривок, без злости, одним движением, и повёл шагом по большому кругу, разгружая перегретый организм, как выгуливают скаковую лошадь после дистанции.

Пуховик шёл рядом, притихший, и на каждом круге косился на меня, сердится ли тёплый человек. Тёплый человек не сердился. Тёплый человек стоял и переваривал, насколько всё могло кончиться иначе.

Виноват был пробел в дрессуре. И пробел этот носил мою фамилию.

Разбор полётов Артур провёл на месте, не сходя с точки перехвата.

– Мы проспали перелом ритма, док. Оба. Я обязан был снять его с работы двумя связками раньше, ты, почуять через связь. Запоминай главное, эмпатия не пробивает раж. Раж – это гормональная стена, химия в чистом виде. Ты не можешь успокоить падающий кирпич мыслями, его надо ловить руками. Инерцию ломает только физический блок плюс доминанта. Тело и голос. Всё.

Он говорил без рисовки, ровно, глядя при этом на Пуховика, который виновато вылизывал переднюю лапу.

А я слушал и честно, признавался себе в неприятном. Этому меня не учили. Нигде, ни в одной из жизней. В госпиталях Синдиката при малейшей агрессии зверя глушили химией с безопасного расстояния, дротик с седативным, и протокол закрыт.

Никто не выходил навстречу ста килограммам разгона с голым плечом и правильным звуком, за такое лишали допуска.

– Завтра в семь пятнадцать, – Артур поймал мой взгляд, смутился и торопливо перевёл всё в работу. – Будем ставить стоп-команду. Намертво, до рефлекса. Теперь это упражнение номер один, остальное подождёт.

– Принято, тренер.

С форточки веско откашлялись. Радует, что у него хватило ума дождаться, когда девушка уйдет

– Инцидент прошу занести в журнал! – Феликс, наблюдавший весь эпизод с поста, был мрачен и официален. – Формулировка: «личный состав проявил несдержанность, пресечено силами инструктора». Ходатайствую о введении утренней политинформации!

– Отклонено, – сказали мы с Артуром хором.

Пуховик, отбыв круги позора, подошёл к нам сам. Чихнул в лапы, слепил снежок, аккуратнее обычного, и положил его на асфальт ровно посередине между мной и Артуром, сел и уставился на нас с надеждой. Дипломатическая нота была составлена безупречно, снаряд один, адресата два, вина признаётся, игра предлагается.

– После обеда, – сказал я, почёсывая повинную башку. – Заслужишь.

Оставался последний пункт программы, и этот пункт уже уходил со двора, таща за собой на рулетке прихрамывающего от пережитого йорка. Я догнал домработницу у самой арки.

– Постойте. Простите нас. Зверь молодой, на тренировке сорвался, такого больше не повторится, – пообещал я.

Она посмотрела на меня взглядом человека, который уже сочинял в голове жалобу, и я включил всё обаяние, какое нашлось с утра. Присел к йорку, дал обнюхать руку, мягко взял за грудку, посчитал. Сердце частило, но держало ритм: тахикардия испуга, не более.

– Пульс частый, но ровный, угрозы нет. И всё же. – Я достал визитку. – Стресс-чекап для него, вне очереди и бесплатно, в любой день. Передайте хозяйкам, доктор Покровский лично осмотрит. Мы этого красавца прививали, карта у нас есть.

Слово «бесплатно» в сочетании со словом «лично» произвело обычное своё волшебство. Домработница оттаяла, визитку взяла, йорк на прощание даже тявкнул, уже почти светски. Минус одна жалоба, плюс лояльность блогерского канала, у которого, судя по йорковой стрижке, аудитория солидная. Репутация в нашем деле растёт из правильно разруленных провалов быстрее, чем из подвигов.

К девяти клиника уже гудела на два фронта, в смотровой шёл приём, за плёнкой шёл ремонт, и фронты эти время от времени обменивались делегациями.

Первая делегация прибыла в лице Алишера.

– Слушай, Михаил Алексеевич, тут такое дело… Пойдём, покажу, словами это обидно рассказывать.

В будущей операционной, в свежей штробе под мойку, из стены смотрел он. Стояк. Ржавый до махровости, вздутый на стыках, доисторический. Труба гнила в этой стене явно не первое десятилетие и держалась, судя по виду, на честном слове и минеральных отложениях.

– На планах БТИ его нет, – Алишер развёл руками. – Панкратычу я звонил, тоже не знал. Сказал он дословно: «Это до меня лепили, ироды». И добавил, чтобы мы его в операционной не оставляли ни в коем случае, он лично приедет проверить. Теперь смотри, хозяин, развилка. Вариант «А»: зашиваем обратно, мойку переносим на другую стену. Быстро, дёшево, труба остаётся в стене. Вариант «Б»: вскрываем пол, меняем стояк целиком. Это плюс два дня работы и тысяч тридцать сверху.

Решение у меня созрело, пока он договаривал про вариант «Б».

– Меняем. В стене операционной сюрпризов быть не должно, тем более гнилых. Оставить эту трубу за стерильной зоной, это как зашить пациента с забытым тампоном, до поры незаметно, потом смертельно. Вскрывай.

Алишер посмотрел на меня и кивнул так, как кивают мастера, дождавшиеся от заказчика правильного ответа.

– Уважаю, Михаил Алексеевич. Знаешь, сколько у меня хозяев на скрытых работах жались? «Зашей, никто не увидит». А потом соседей снизу топит… Сделаем стояк.

Смета пухла на глазах. Тридцать за трубу, раньше – семьдесят за сигнализацию, мебельные триста у Ксюши, а впереди, через десять дней, маячил Корпоративный аукцион с оборудованием, ради которого я и коплю каждую копейку.

Деньги считаем, как напомнил я себе. Считаем и ужимаем, но на фундаментальных вещах не экономим, в моей профессии за такую экономию расплачиваются пациенты.

Вторая делегация прибыла к обеду и загудела у крыльца газельным клаксоном. Привезли Ксюшину гордость, новую стойку регистрации, ту самую, «на века», за шестьдесят тысяч с доставкой.

Дальше случился мини-хаос по всем законам логистики. Грузчикам требовалось сгрузить и немедленно уехать. В старой приёмной места не было, там ещё стояла старая мебель и шёл приём. В новом зале была пыль, кирпич и орлы. Ксюша металась между тремя точками.

Разрулили по-свойски. Орлы Алишера, отставив вёдра, взялись за стойку вшестером и внесли её в дальний, уже чистый угол стройки, под руководством Пухлежуя, который сопровождал процесс с деловитостью прораба, он бежал впереди, оглядывался, показывал дорогу и дважды чуть не устроил производственную травму, попав под ноги.

Стойку укутали плотной плёнкой в два слоя и примотали скотчем. Ксюша обошла свёрток, достала из кармана тряпочку и начала бережно, вдумчиво протирать плёнку сверху.

– Ксюх, – сказал Саня. – Она же под плёнкой. Пыль внутрь не попадёт.

– Я знаю! – Ксюша продолжала протирать. – Но пыль всё равно найдёт щель. Я с ней четвёртый день воюю, я её повадки выучила.

Спорить с ветераном пылевой войны никто не решился. Зато мне было предъявлено фото стойки на телефоне, ещё магазинное, во всех ракурсах, столешница под светлый дуб, закруглённый край, ниши под картотеку. Смотрел я, честно говоря, вполглаза, но кивал со всей ответственностью, ибо для Ксюши это праздник, и ей положено соучастие.

Я же смотрел поверх всей этой суеты на настенный календарь. Обведённый срок окончания ремонта, мой восклицательный знак поверх. Два дня на стояк, впереди аукцион, а родители, между прочим, обещали привезти альбом с детскими фотографиями, и привезут без предупреждения. Сроки горели рабочим пламенем, как всё в этой клинике.

Демона привезли после обеда, и приёмная притихла заранее, ещё на звуке шагов с крыльца.

Сначала в дверях появился хозяин, мужик лет пятидесяти в спецовке сторожа, с руками в вековых мозолях. Потом, на двойной цепи, порог переступил сам пациент, и в приёмной стало тесно.

Эфирный волкодав. Полтора центнера мышц, холка мне по пояс, лапы с блюдце. Очередь в приёмной самоорганизовалась мгновенно, бабушка с хомяком отступила к стеллажу с кормами, дама с котом просто взяла переноску на руки и прижала к груди, на всякий случай.

На морде сидела стальная корзина намордника, поводьев было два, и держал их хозяин так, как держат провода под напряжением. Причём боялся этот тёртый, битый жизнью мужик, судя по всему, не за окружающих. Он боялся своего собственного пса.

– Взбесился, доктор, Демон наш, – сказал он глухо. – Неделю уже. Кидается на своих, на меня кинулся, страшно воет по ночам, будку в щепки разнёс. Жрать перестал совсем. Мужики на базе говорят, что Ядро поехало, усыплять пора, пока беды не вышло. А я ж его… я ж его щенком вот с этой ладошки кормил.

Он разжал мозолистую ладонь, посмотрел на неё и убрал за спину. Всё было ясно без перевода, человек привёз друга за смертным приговором и надеялся, что приговор вынесет кто-то другой.

Я просканировал пса браслетом с дистанции.

[Вид: Волкодав эфирный, сторожевая линия – Класс: Пет – Ядро: Уровень 3 – Состояние: истощение, обезвоживание лёгкой степени; патологий Ядра не выявлено – Угроза: высокая, ситуативная]

– Идиопатическая агрессия, – тихо, для меня одного, произнёс Денисов за плечом. Голос у него был похоронный. – Нас так учили, немотивированная злоба при стабильном Ядре. В «Здоровом Ядре» таких списывали первым же заключением.

А я не смотрел на прибор. Я смотрел на пса и слушал окружение.

Перфоратор за стеной как раз выдохся и смолк. И Демон, полтора центнера ярости, просто стоял. Тяжело, со свистом дышал, покачивался и держал голову чуть набок, склонив её к левому плечу.

Потом перфоратор дал очередь.

Пса подбросило. Он взвился на дыбы, захрипел, забился в цепях, молотя воздух лапами и пытаясь достать врага, которого в приёмной не было. Хозяин повис на поводьях всем весом. А по эмпатическому каналу мне в голову ударил чистый, отчаянный сигнал:

«…в голове!.. сверлит в голове!.. прямо в кость!.. убейте это!..»

Перфоратор смолк. Пёс осел, дрожа крупной дрожью, и снова склонил голову набок. К левому плечу.

– Значит, так, – сказал я. – Вибрация от стройки отдаёт ему в череп, потому и взрывается на каждую очередь. Голову держит набок, всегда на одну сторону, видите? Твёрдое есть перестал. А кашу, поди, ест?

Мужик моргнул.

– Кашу жрёт, да… Жидкую если. Я думал, помирает, вот и…

– Он не помирает. И психика у него в порядке, и Ядро в порядке. У него болит зуб. Сильно и давно, без перерывов, а стройка ему в этот зуб долбит с утра до вечера, как в барабан. Я бы на его месте тоже будку разнёс.

Хозяин с облегчением выдохнул.

– Демоном-то за что назвали? – спросил я, пока пёс отдыхивался. – Он же у вас, судя по всему, до этой недели золото был.

– Так это… – мужик впервые за визит слабо улыбнулся. – Щенком он у нас на базе за одну ночь проводку в сторожке съел. Свет вырубился, мужики орут «демоны балуют», а это он. Вот и прилипло.

Денисов за моим плечом тем временем добыл блокнот и писал. Заглянув краем глаза, я прочитал верхнюю строку, «Слушать не только пациента. Слушать окружение». Академическая школа дополнялась на глазах.

По приёмной прошёл общий выдох. А я уже смотрел на стальную корзину намордника и прикидывал следующую задачу, и задача мне не нравилась.

Осмотреть пасть. Полтора центнера ярости с острой зубной болью, неделя голодовки. Седация в лошадиной дозе на пустой желудок и обезвоженный организм могла его попросту убить, а меньшая доза такого зверя не возьмёт.

– Артур! – крикнул я в сторону стационара. – Подсоби!

Артур вышел, оценил диспозицию с порога и дальше двигался уже по-своему. К псу он не пошёл, тем более напролом. Он зашёл, встал полубоком, на корпус дальше, чем встал бы любой нормальный человек, увёл взгляд в сторону и издал звук. Низкий, горловой, на выдохе, ни на что человеческое не похожий.

Демон, только что рвавший цепь, замер. Уши развернулись на звук, ноздри заходили. Перед ним стоял кто-то, кто говорил на его языке, и говорил правильные вещи, тут свои, дыши.

– Парень, – сипло сказал хозяин, – ты не дури, а? Он же руку отхватит и не заметит…

Артур не ответил. Он сократил дистанцию мелкими полушагами, всё так же полубоком, дотянулся до пряжек и расстегнул намордник. Стальная корзина повисла на цепи. Потом он положил обе ладони на массивные челюсти, снизу и сверху, без фиксаторов и ремней, одними руками.

– Работай, док. Держу.

Я надел налобный фонарь и полез в пасть зверя, который час назад значился в очереди на усыпление.

Нашлось всё сразу. Левый верхний клык был сколот наискось, скол свежий, край острый, и в изломе воспалённо багровела открытая пульпа. Живой нерв, неделю открытый всем ветрам, каше и перфоратору.

– Арматура, – глухо сказал за спиной хозяин и хлопнул себя по лбу. – Он же по весне арматурину перекусил на базе, воры лезли… Я ещё ржал, во, говорю, кусачки у меня. Дурак старый…

– Не казните себя. Такой скол снаружи не видно, а жаловаться он не умеет. Точнее, умеет, но вы его жалобы читали как бешенство.

Дальше пошла тихая, точная работа. Проводниковую анестезию я поставил прямо в челюсть, длинной иглой, в нужную точку у нервного ствола. На укол Демон не дёрнулся вовсе: ладони Артура лежали на его морде, и по этим ладоням в зверя текло ровное, монолитное спокойствие, какое не выдашь ни одним препаратом. Я снял бором острый край, вычистил канал, просушил и запечатал эфирным герметиком, слой за слоем, до гладкой пломбы.

Саня, вышедший из подсобки на шум, так и застыл в дверях с коробкой корма в обнимку и все десять минут стоял не шевелясь. Дышать он, по-моему, тоже забывал.

Через десять минут пёс, которого привезли закапывать, сидел посреди приёмной с онемевшей половиной морды и недоверчиво, раз за разом, трогал лапой собственный нос. Выражение у него при этом было настолько человеческое, что Ксюша за стойкой всхлипнула.

«…не сверлит… – плыло по каналу медленное, оглушённое счастье. – В голове тихо… ТИХО…»

– Мягкий корм две недели, потом постепенно на обычный, – я стягивал перчатки. – Цепи, арматуру и прочий металл не грызть, это теперь пункт договора. Через десять дней на контроль.

Хозяин смотрел, как его «людоед» осторожно, боком, подваливается к Артуру и благодарно, во всю ширину языка, лижет ему руку от запястья до локтя.

– А он у вас кто вообще? – севшим голосом спросил мужик.

– Тренер, – сказал я.

Мужик покивал, полез во внутренний карман и вытащил мятый веер купюр.

– Сколько, доктор? Я ж его… я ж его закапывать вёз, ты пойми.

Я назвал сумму. Мужик отсчитал, подумал и попытался вложить сверху ещё пару купюр, «за страх». Лишние купюры я вернул, а вместо них выдал с полки упаковку мягкого корма, в счёт сдачи от пяти тысяч и в знак начала долгой дружбы. Взял в итоге ровно по прайсу, четыре тысячи с анестезией, с небольшим минусом для себя из-за корма. Стоматология есть стоматология, за неё чемпионских гонораров не берут, даже когда пациент полтора центнера и его держали голыми руками.

Уже с крыльца, не отойдя и десяти шагов, мужик загудел в телефон на всю улицу:

– Слышь, Петрович! Тут доктор есть, на окраине… Да живой Демон, живой, зуб у него был, представляешь!.. И мужик при докторе есть, зверей лютых голыми руками держит, я сам видел!.. Записывай адрес, говорю!

Сарафанное радио сторожевых баз вышло в эфир, и вещание у этого радио, я знал по опыту, покрывает полгорода быстрее любой рекламы.

За два дня я второй раз работал в пасти бодрствующего хищника, которого держал человек, без единого ремня и фиксатора. И, что характерно, начинал считать это нормой. В Синдикатах за подобное лишали лицензии пожизненно. А здесь это называлось «Артур, подсоби» и заканчивалось вылизанной рукой.

Вечером, когда клиника опустела и затихла, я проходил мимо стационара и остановился в дверях.

Свет там горел вполнакала. Посреди помещения, на подогретом коврике, друг напротив друга расположились Артур и Искорка, и между ними шёл разговор, в котором не было ни одной команды.

Дрессурой это уже не называлось. Артур едва заметно сдвигал плечо, и саламандра перетекала на полшага влево. Она коротко приподнимала гребень, и он в ответ раскрывал ладонь. Микрожесты, полутона, реплики длиной в один мускул. Так разминаются спарринг-партнёры, отработавшие вместе не один год, два бойца, которым слова только мешают.

Я досмотрел один такой обмен целиком. Искорка качнула головой влево, Артур зеркально сместил вес. Она выбросила язык, пробуя воздух, он держал полную неподвижность, давая себя прочитать.

Потом она сделала то, чего я не видел за ней никогда, подошла вплотную, положила голову ему на колено и глядя на него застыла. Артур не шелохнулся, только накрыл её ладонью, между гребнем и лопатками, где чешуя тоньше всего. Со стороны это было похоже на присягу, только я не взялся бы сказать, кто кому присягал.

Пуховик наблюдал за ними из вольера молча, положив морду на лапы, и в его канале стояло непривычное, вдумчивое уважение, так смотрят на чужую работу мастера.

Я не стал входить. Просто стоял в дверях и слушал канал.

От Искорки шёл жар. Ровный, рабочий, без единого провала. Третьи сутки подряд, ни одного отката в золу. За все месяцы лечения, за все мои протоколы и прогревы я не выжал из её Ядра и половины такой динамики. Лучшим препаратом от эфирной депрессии оказался человек, сидящий напротив на корточках.

Контур Артура закрыт, думал я, глядя на них. Заперт кем-то очень большим, и дверь эту мне не открыть. Сопряжения между этими двумя нет и, возможно, не будет никогда.

А они взяли и начали строить мост в обход. Без магии, без контура, из голого доверия и выученного языка тела, жест за жестом, день за днём. Ни в одной из моих жизней я не видел ничего подобного.

Может быть, думал я, тихо отступая от двери, чтобы не мешать, магическое Сопряжение, это вообще не единственная дверь к сердцу зверя, а просто самая широкая. Есть ещё калитки, и ходить через них дано не каждому.

Свет в стационаре я гасить не стал. У этих двоих ещё шла смена.

Утро следующего дня началось правильно, с семи пятнадцати и стоп-команды.

Артур ставил её жёстко, как и обещал, упражнением номер один. Разгон, азарт, резкое «Хэй» с блоком корпусом, и так по кругу, раз за разом, пока на четвёртом десятке повторов Пуховик не начал гаснуть от одного звука, без блока, срабатывал уже чистый рефлекс, без всякого расчёта. К концу тренировки барс валился из полного маха в фиксацию так, что иней летел веером, и был страшно горд собой. Дыру в воспитании мы штопали с перехлёстом. А потом начались странности, и первую я чуть не проглотил вместе с кофе.

– Ксюш, – спросил я, листая за стойкой планы на день. – По объявлениям звонил кто-нибудь? Вакансии же висят.

– Нет, – сказала Ксюша.

Сказала быстро. Слишком быстро, на вдохе, и тут же с преувеличенным вниманием занялась картотекой, выровняла стопку, которая была ровной, переложила карточки, которые лежали правильно. Глаз она не поднимала.

Я отхлебнул кофе и промолчал. Фальшь я услышал отчётливо, но давить не стал, не хватало данных.

Данные подъехали в течение дня, и чем дальше, тем страннее.

Звонки по вакансиям пошли. Телефон оживал, Ксюша записывала, на послезавтра выстроились три собеседования. Только вот все звонившие до единого были врачами. По вакансии администратора не позвонил никто. Ноль. За весь день.

Врачи, к слову, звонили толковые. Один с опытом экзотов, одна дама с хирургической специализацией, ещё один с посёлка, готовый на разъезды. Ксюша записывала их на собеседования вежливо, аккуратно и с явным трудом.

На третьем звонке она попросила Саню подменить её у телефона, и Саня, наш громогласный Саня, взял трубку и разговаривал так тихо и кратко, будто звонили из военкомата.

Перекос был диким. Я в этом городе нанимал людей две жизни подряд и знал расклад наизусть, на админскую позицию в приличном месте очередь из студентов выстраивается к обеду первого дня, а врача ищи-свищи неделями. У нас выходило зеркально наоборот, и такое зеркало в природе не встречается.

Третья странность добила систему до диагноза. Я вспомнил, что Денисов третьего дня обещал привести знакомую, коллегу по академии, толкового фельдшера. Подошёл, спросил, как продвигается.

Денисов покраснел. Взрослый, академической выучки человек залился краской, уставился в журнал и выдавил:

– Она… не смогла. Передумала. Обстоятельства у неё.

Врал Денисов ещё хуже Ксюши, а хуже Ксюши врать надо уметь.

Артура я в расчёты не включал, постоялец жил тут меньше недели, в местные интриги вложиться не успел и на мой косвенный вопрос честно пожал плечами. Значит, трое. Мой старший администратор и попутно ассистент, мой второй врач и мой завхоз. Ядро коллектива, гордость и опора.

Улику я нашёл под вечер, и даже искать особо не пришлось.

Ксюша выдавала пациента, стойка пустовала, и я сел за рабочий ноутбук посмотреть завтрашнюю запись. Браузер был открыт на сайте вакансий, во вкладке личного кабинета.

Я глянул. Потом глянул внимательнее.

Вакансия врача, которую я поручил разместить позавчера вечером, значилась опубликованной сегодня. Сегодня, в одиннадцать сорок утра, аккурат через полчаса после моего вопроса про звонки. А вакансии администратора не было вообще. Ни опубликованной, ни в черновиках, нигде. Её просто никто не создавал.

Я проверил черновики, пусто. Проверил архив и удалённые, пусто. Открыл историю личного кабинета и получил хронику, единственная публикация за трое суток, сегодня, 11:40, «Требуется ветеринарный врач-фамтех». Та самая вакансия, которую Ксюша зачитывала мне с выражением, с совами и стрессоустойчивостью. Написана она была давно. Опубликована сегодня.

Картина собралась. Никто не звонил по объявлениям, потому что объявлений не существовало. Врачебное появилось сегодня с перепугу, после моего вопроса, отсюда и звонки со второй половины дня. А админское не появилось вовсе, и не по забывчивости.

Я закрыл вкладку, вернул стул на место и до конца приёма работал молча. Принял хомяка с расстройством, выдал капли от клеща, проконсультировал по кормам, и всё это на автопилоте, потому что внутри, под халатом, по нарастающей закипал чайник, и крышку на нём удерживал только накопленный стаж.

Сорванное поручение было полбеды. Беда была в том, что эти люди, моя команда, зачем-то решили, что мне нельзя сказать правду в лицо.

Вечером, когда последний пациент ушёл, я запер входную дверь на ключ, ключ положил в карман халата и вернулся в приёмную. Команда как раз расслабленно рассаживалась пить чай.

Чай в этот вечер был какой-то особенно уютный, Ксюша достала пряники из заначки, Саня травил очередную байку вполголоса, Денисов слушал, сняв очки. Идиллия, при виде которой мой внутренний чайник дошёл до свистка. Они сидели тут, мои заговорщики, такие домашние и такие виноватые, и очень старались не смотреть в мою сторону всем коллективом сразу.

Я встал во главе стола и не сел.

По тому, как стихло звяканье ложек, все всё поняли ещё до первого слова. Режим «главврач» включается у меня без предупреждений и опознаётся мгновенно.

– Ксения, – сказал я ровным, ледяным тоном, от которого в прошлой жизни вытягивались целые отделения. – Объявление, которое я поручил разместить позавчера вечером, опубликовано сегодня. В одиннадцать сорок. Только врачебное. Административного не существует вообще.

Ксюша побледнела и вжала голову в плечи.

– Я… забыла.

– Ты. Забыла, – я дал этим двум словам отвисеться в тишине. – Ты помнишь срок годности каждой пачки корма на складе и кличку каждой дворовой собаки в радиусе километра. Кирилл. Твоя коллега «забыла». Что за бред? Кто-нибудь из вас объяснит мне, что происходит в моей клинике?

Пауза вышла тяжёлая, в ней было слышно, как за плёнкой оседает строительная пыль.

Феликс на верхней жёрдочке молча, демонстративно спрятал голову под крыло, и по этому манёвру я понял окончательно, заговор был поголовным, включая ночную смену.

Ксюша в панике посмотрела на Денисова. Денисов сглотнул и беспомощно посмотрел на Саню. Саня виновато разглядывал пол.