Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Бежал я так, как не бегал со времён студенчества, причём своей первой жизни.

Молодое тело оказалось на удивление годным к делу, дыхание ложилось в ритм, ноги несли, пакет с монографией молотил по бедру. Проблема была не в теле. Проблема сидела в мозге, который на полном ходу генерировал сценарии катастроф и параллельно пытался руководить обороной по телефону.

– Леся! – выдохнул я в трубку, срезая двор по диагонали. – Слушай внимательно! Шторма в ванную, дверь закрой! Пирог… пирог не бери первой, мама должна сама предложить, это протокол! Документы в ящике не…

– Миша.

– … и скатерть, если спросит про скатерть, то бабушкина, это правильный ответ!..

– Миша, – голос Олеси в трубке был спокоен. Фоном уютно шкворчало, она что-то помешивала на плите. – Выдохни. Это твои родители, а не комиссия ГосВетНадзора. Утка в духовке, я была готова, стол накрыт, Шторм уже в ванной спит, и давно получил сыр за молчание. Я справлюсь.

– Я через пять минут буду!

– Беги аккуратно. Ужин на четверых, покойники не предусмотрены.

Она отключилась, а я прибавил, хотя прибавлять было уже некуда. Вечерний город проносился мимо смазанной декорацией, дворник у арки проводил меня понимающим взглядом, две бабушки на лавочке синхронно повернули головы, а такса у мусорных баков увязалась следом из чистой солидарности и отстала только на третьем дворе.

Хладнокровный фамтех, оперирующий разорванные Ядра боевых хищников, нёсся по вечернему городу, раздавая панические инструкции женщине, у которой всё давно было под контролем. Со стороны, наверное, выглядело как побег из-под стражи.

Во двор я влетел на последнем дыхании, готовый грудью лечь на амбразуру прихожей.

И встал.

У подъезда, аккуратно, впритирку к бордюру, стояла знакомая машина.

Опоздал. Смотрины начались без меня.

В прихожую я ввалился взмыленный, с прилипшими ко лбу волосами и пакетом наперевес, готовый к любому из отрепетированных по дороге сценариев катастрофы.

К одному сценарию я готов не был. К идиллии.

В прихожей пахло уткой. Мама стояла посреди этого благоухания и обнимала Олесю. Не для приличия, а по-настоящему, двумя руками, как обнимают своих.

Знаменитый мамин пирог, гордость и дипломатический инструмент, уже был торжественно передан из рук в руки и красовался на кухонном столе на почётном месте.

Из глубины квартиры доносился отцовский бас, отец, судя по звуку, простукивал костяшкой стену в комнате. Тапочки, приготовленные Олесей для гостей, пришлись ему впору, и по квартире он перемещался уже по-хозяйски, эркер одобрен, стеклопакеты тоже, смеситель на кухне вызвал короткое инженерное хмыканье и обещание «привезти нормальный, немецкий».

– … и стяжка свежая, ровно положили! – донеслось оттуда с одобрением. – И район у вас хороший, зелёный! Я во дворе глянул, детская площадка новая!

Олеся поверх красивого платья была в фартуке и сияла. Из всех моих панических инструкций выполненной оказалась только одна, дверь в спальню была плотно закрыта. Остальные, судя по обстановке, улетели в пустоту за ненадобностью.

Мама выпустила Олесю, повернулась ко мне и окинула единственного сына критическим материнским взглядом, от макушки до кроссовок.

– Худой какой, – вынесла она вердикт. – И взмыленный. Бежал, что ли?

– Я жилистый, мам.

– Худой, – отрезала мама, закрывая дискуссию. – Ну проходи, проходи. Мы тут уже без тебя познакомились, раз ты по клиникам своим пропадаешь допоздна.

– Мам, я…

– Мой руки, «я». Лесенька, он всегда такой загнанный ходит?

– Только по вторникам, Светлана Николаевна, – ответила Олеся. – По средам он задумчивый.

Мама рассмеялась, и по этому смеху я понял окончательно, пока я бежал спасать положение, оно спаслось само. Эти двое нашли друг друга за пятнадцать минут, без моих протоколов и легенд. Мне в этом вечере отводилась роль любимого, слегка бестолкового реквизита. Режиссёрское кресло было занято.

Я выдохнул, повесил пакет с монографией на крючок и пошёл мыть руки. Реквизит так реквизит. Бывают роли хуже. В ванной Шторм сидел за шторкой прям в самое ванне. Конспирология отличная. Я погрозил ему пальцем и чуть поддавил эмпатией чтоб он сидел тихо. Шторм свернулся калачиком и уснул.

Чаепитие «до ужина» шло гладко, как по нотам.

Мама рассказывала дачные новости, отец вставлял технические уточнения, Олеся подливала чай и смеялась в правильных местах, причём искренне. Между новостями мама провела и встречный опрос, деликатный, где Олеся работает, кем, давно ли, как её родители и что у них со здоровьем.

Олеся отвечала легко и без запинки: кафе «У Марины», повар, хлеб на закваске, её отдельная гордость, вот, кстати, попробуйте, утренний. Хлеб был предъявлен, продегустирован и одобрен с таким лицом, что я понял, по маминой внутренней шкале Олеся только что прошла аттестацию на высший разряд.

Я почти расслабился.

И тут из-за двери ванной раздался звук.

Началось с низкого, вибрирующего мурчания, к которому тут же подмешался сухой электрический треск, будто в соседней комнате закоротило старый холодильник. Шторм проснулся, провёл инвентаризацию, обнаружил себя в одиночестве и перешёл к официальному протесту.

«…человеки там!.. сыр там!.., а я тут один! в темноте!.. это ошибка!..»

Мама поставила чашку и прислушалась.

– Миш, у вас проводка, что ли, шалит? Лёш, ты слышишь? Треск какой-то. Страшный.

Отец уже слышал. Инженерная душа уже развернула его к коридору, и я почти видел, как в отцовской голове раскладывается схема квартиры с отметкой «щиток».

– На проводку не похоже, – задумчиво пробасил он. – Частота плавает. Больше на дроссель похоже… или на компрессор.

– Компрессор! – обрадовался я подсказке. – Точно! Это у соседей за стеной! Аквариумный компрессор, старый, советский ещё! Он… резонирует! Стена несущая, вот и резонирует, по всей квартире слышно!

Олеся, стоявшая ко всем спиной у плиты, издала звук, который при большом желании можно было счесть кашлем, и загремела чашками с удвоенной силой.

– Кому добавки? – громко спросила она поверх треска. – Светлана Николаевна, вам с чабрецм? А варенье попробуйте, вишнёвое!

Мама отвлеклась на варенье. Отец не отвлёкся, он послушал еще, покачал головой и негромко сообщил в пространство, что советские компрессоры так не трещат, у них гармоника чище.

Отец против пирога не устоял. Треск за дверью тем временем стих, Олеся, выходившая с кухни, вернулась с подозрительно чистыми руками. Сырные резервы квартиры несли потери, зато фронт молчал.

Я сидел, улыбался и потел. Две жизни за плечами. Сотни переговоров с бандитами, чиновниками и людьми пострашнее тех и других, где я не моргнул и глазом. А тут соврал маме про треск за дверью, и голос дал петуха, как в шестом классе, когда я прятал дневник с двойкой по химии. Есть, видимо, категория собеседников, против которых не работает никакой стаж.

Погорели мы на утке.

– Пойду руки сполосну перед уткой, – объявил отец, поднимаясь. – Не провожай, найду, квартира-то однокомнатная.

И пошёл в прихожую, к единственной двери, за которой в этой квартире могла находиться ванная. К той самой, за которой сидел, дожидаясь амнистии, наш засекреченный «компрессор».

Мы с Олесей сообразили одновременно и одинаково: замерли поверх чашек, не успев ни встать, ни крикнуть. Щёлкнула ручка. Наступила пауза, длинная и очень содержательная.

Потом отец вышел обратно на кухню.

На вытянутых руках, держа под передние лапы, он нёс Шторма. Леопардёнок висел покорной пятнистой колбасой, растопырив задние лапы, и не искрил. Вообще. Ни одной искры, ни единого потрескивания: висел и с любопытством разглядывал гостя в упор.

Я успел удивиться и тут же понял. Отец вошёл в тёмную ванну спокойно, взял зверя уверенно, без суеты и без страха, руки у него были тёплые, хватка правильная.

«…большой человек!.. спокойный!.. пахнет папой Миши!.. свой?..»

– А чего вы кота прячете-то? – добродушно пробасил отец на всю квартиру. – Хороший котяра, пятнистый. Свет, глянь, какой…

Мама обернулась, отшатнулась, вдох у неё вышел резким, со всхлипом. Травма была свежая, месячной давности, зелёная тварь у хлебницы, отец с совком наперевес. И теперь, без подготовки, пятнистый хищник на руках у мужа, мордой к ней. Мама тонко и в голос вскрикнула и ноги сами вознесли её на стул.

И вот тут холодно стало уже мне, по-настоящему. Это сердце я знал не по-сыновьи. Я знал его по выпискам, кардиограммам и одному звонку из той, первой жизни, о котором запретил себе вспоминать. Пугаться ей было нельзя. Категорически.

Крик сделал то, что делает любой резкий звук с любым котёнком. Шторм перепугался сам. Шерсть на нём встала дыбом по всей длине, и прямо на руках у отца сорвался сноп голубых искр, добротный и трескучий.

Отец крякнул и присел, не выпуская зверя. Мама на стуле вскрикнула второй раз. Стол качнулся, и пирог поехал к краю.

Я дёрнулся с места. Олеся успела первой, и в этом «первой» было всё.

Она перехватила искрящего леопарда у отца одной рукой, второй продолжая помешивать соус на плите, и сделала это с такой бытовой небрежностью, будто снимала с верёвки пересохшее полотенце. Взяла угрозу голыми руками, прижала к фартуку и качнула, как качают младенцев.

– Ой, ну напугали ребёнка, – сказала она маме укоризненно и ласково. – Вы не бойтесь, Светлана Николаевна, он не кусается. Он подлизывается. Хуже другое, он сыр выпрашивает так, что устоять невозможно. Вот где настоящая опасность.

На её руках Шторм мгновенно погас, как выключенный, искры опали, шерсть улеглась, и по гостиной поплыло густое, довольное тарахтение маленького трактора. Зверь ткнулся мордой Олесе под подбородок и зажмурился.

Мама застыла на стуле, держась за спинку, и смотрела во все глаза. Смотрела на хрупкую девушку в фартуке, которая стояла у плиты, держа на сгибе локтя гаснущую грозу, и свободной рукой снимала пробу с соуса. Я видел, как страх в маминых глазах даёт трещину, не выдержав столкновения с этой картиной.

Сам я к этому моменту уже отработал по своему профилю. Пульс на маминой шее бился видимо, но ровно, губы держали цвет, дыхание после второго вскрика выравнивалось само. Испуг вышел бытовой, короткий, без того обвала, которого я боялся больше всего на свете. Отпустило. Теперь можно было работать голосом.

– Мам, пап, всё под контролем, – я включил скучный врачебный тон. – Знакомьтесь, Шторм. Вольтовый леопард, возраст детский. Разряды у него сейчас как зимой от свитера, зубы молочные. Мы занимаемся его воспитанием профессионально, по монографии, вон она на крючке висит. К вашему следующему приезду будет сидеть, лежать и не позорить семью.

– Профессионально… – слабым голосом повторила мама, слезая со стула при помощи подставленной отцовской руки. – По монографии…

Она перевела дух, поправила причёску и задала первый мирный вопрос, по которому я понял, что кризис миновал:

– А он линяет? А то у Вари с йоги ангорский кот, так у них весь дом…

– Линяет умеренно, – заверила Олеся. – И искры за собой не оставляет, они гаснут.

Отец, надо сказать, к этому моменту для общества был уже потерян. Он стоял посреди гостиной, нюхал собственные ладони, и в глазах его разгорался хорошо знакомый мне с детства огонь технического восторга.

– Погоди, Свет, – сказал он. – Погоди. Он же грозой пахнет. Озоном! Это же прямая ионизация воздуха, без разрядника! Мишка, а как у него накопитель устроен? Где он заряд держит, в шерсти? А заземляется как? Он же по паркету ходит, паркет – диэлектрик!

– Пап…

– Нет, ну интересно же! А если его расчесать эбонитовой расчёской, что будет?

– Папа. Эбонитовой, не надо.

Дожал аудиторию сам Шторм, и сделал это без единой команды, чистой самодеятельностью.

Наигравшись на Олесиных руках, он спрыгнул на пол, прошёлся по гостиной с независимым видом, а потом заметил собственную искру, соскочившую с хвоста. И началась охота. Леопардёнок припадал, крался, прыгал и звонко щёлкал зубами по воздуху, пытаясь поймать голубые вспышки, которые сам же и производил. Чем азартнее он охотился, тем сильнее искрил, и тем больше становилось добычи. Замкнутый цикл в исполнении пятнистой колбасы на ещё коротких лапках.

Первой не выдержала мама.

Она хихикнула, зажала рот ладонью, покосилась на нас и рассмеялась в голос, вытирая уголки глаз.

– Он же… он же сам за собой! – выговорила она сквозь смех. – Сам искрит и сам ловит! Лёша, ты посмотри, это же вечный двигатель!

– Вечный двигатель невозможен, – машинально поправил отец и тут же увяз взглядом в процессе: – Хотя КПД у него, конечно… Страх не пережил этого зрелища, бояться существо, которое гоняется за собственным хвостом по причине его электрификации, человеческая психика отказывается наотрез.

Шторм услышал смех, бросил охоту и оценил обстановку. Дальше сработал инстинкт, отточенный на мне и Олесе до остроты. Зверь подошёл к маме, сел напротив, аккуратно обернул лапы хвостом и включил фирменный взгляд. Тот самый, где сирота стоит на морозе, а последний кусок хлеба у него отняли ещё вчера.

– Ой, – сказала мама. – Ой, а чего он смотрит так? Лесенька, ему что, можно сыру? Кусочек?

– Ему нельзя, – честно сказала Олеся. – Но он об этом договорится.

Договорился он мгновенно, и к ужину дремал на диване, набитый сыром.

Ужин удался. Утка вышла с той самой корочкой, ради которой Олеся третий день гоняла духовку на прогревах, едва не упавший мамин пирог торжественно разрезали на сладкое, и отец, подняв чашку с чаем за неимением другого, произнёс тост из четырёх слов: «Ну. За этот дом».

К чаю Шторм перебрался с дивана выше и уснул окончательно, свернувшись клубком прямо на маминых коленях. Мама сидела, не шевелясь, боясь потревожить, гладила пятнистый бок одним пальцем и время от времени яростным шёпотом шипела на нас с отцом:

– Тихо вы! Разбудите ребёнка!

После чая компания естественным образом разделилась на пары.

Мама увела Олесю «помочь с посудой», и очень скоро оттуда потёк приглушённый смех вперемешку с обрывками фраз, от которых я начал покрываться испариной прямо в гостиной.

– … а он в шесть лет всех дворовых котов зелёнкой измазал! Всех до одного! Мы неделю понять не могли, что за эпидемия… «Я их лечу, они болеют»! Врач растёт, я тогда ещё сказала…

– … а в третьем классе?..

– Ой, а в третьем классе он хомяка…

Про хомяка я слушать не стал, у психики есть пределы. Хуже стало, когда темы сменились и из-за двери долетело Олесино невинное «а расскажите про его институт».

Я напрягся, институтский период у Михаила Покровского в этой жизни был местами мифологизирован. Мама, к счастью, свернула на общежитие и голодные годы, и легенда устояла.

Зато следом прозвучало Олесино «а детские фотографии у вас есть?» и мамино торжествующее «привезу альбом! оба привезу!», и я понял, что следующий родительский визит уже неотвратим.

Тем более что отец, оставшийся со мной в гостиной, явно настраивался на разговор, а такие с отцом всегда были лаконичным жанром.

Он неспешно обошёл комнату ещё раз. Потрогал подоконник эркера, глянул на спящего у стены зверя, на дверь кухни, из-за которой смеялись два самых важных в этой квартире голоса. Потом сел рядом со мной и помолчал, как умел молчать только он, основательно и с пользой.

– Смотрю я, Миш, – сказал он. – Своё дело у тебя. Зверюшек лечишь. Свой дом вот. Женщина своя, правильная… – он кивнул на кухню, – вон, грозу руками берёт и не морщится. Это, знаешь, дорогого стоит. Мать твоя вот так же меня всю жизнь… берёт.

Он тяжело положил мне руку на плечо.

– Правильно живёшь, сын. Продолжай, – закончил он.

Я сидел и молчал, потому что говорить было опасно, голос бы не выдержал. В той, первой жизни у меня были степени и госпиталь на тысячу коек. И были родители, от которых я отдалился на дистанцию праздничных звонков, а потом хоронил их, по очереди, между двумя конференциями, и на обоих похоронах думал о работе, потому что думать о другом не умел.

Скупая отцовская похвала, выданная на диване под треск спящего леопарда, стоила всех регалий той жизни, вместе взятых. Гештальт длиной в шестьдесят лет тихо закрылся.

– Стараюсь, пап, – сказал я, когда голос вернулся.

– Вижу, – сказал отец. И добавил: – А расчёску эбонитовую я всё-таки привезу. Для науки.

Провожали их в одиннадцатом часу.

В прихожей мама обнимала Олесю уже без всяких церемоний, как обнимают своих, с наказами звонить и приезжать. Шторм, разбуженный сборами, сидел тут же и провожал гостей со значением, что с этих людей причитался сыр, и зверь запоминал лица.

«…сырные люди уходят… запомнил обоих… пусть приходят…»

– Ой, Лесенька, – сказала мама уже в дверях, тоном настолько невзначай, что фальшь зазвенела на весь подъезд, – а я тут подумала… Летом ведь свадьбы красивее всего получаются. Зелень, свет…

Я поперхнулся воздухом. Олеся звонко расхохоталась, ничуть не смутившись.

– А что я такого сказала? – мама сделала невинное лицо. – Я же просто говорю. Про погоду. Летом погода хорошая. Отец с лестничной площадки, поверх маминой головы, подмигнул мне и пробасил:

– Мать, не дави на молодёжь. Сами разберутся. Пошли.

Хлопнули дверцы, машина мигнула фарами и укатила.

Мы с Олесей вернулись в квартиру, сели на диван и одновременно выдохнули, как по команде.

– Ну, – сказала Олеся, стягивая фартук. – По-моему, прошло идеально.

– По-моему, ты теперь любимая дочь, а я так, приложение к тебе.

– Так и задумывалось, – она положила голову мне на плечо.

Шторм запрыгнул на подоконник эркера, уселся и уютно заискрил в тёмное окно, пост принят, служба идёт.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Артура: «Док, завтра в 7:15. Свисток нашёл, с тебя не проспать».

– Что там? – сонно спросила Олеся.

– Спорт, – вздохнул я. – Завтра из меня будут делать дрессировщика.

В семь пятнадцать утра закрытый двор за клиникой принадлежал нам троим.

Спал я после смотрин часа четыре, и то вполглаза, но усталости не чувствовалось, бывают вечера, после которых организм заряжен лучше, чем после любого сна.

Бригада Алишера подтягивалась к восьми, город ещё досыпал, и утренняя прохлада стояла над асфальтом прозрачным слоем. Посреди заднего двора, со свистком на шнурке и лицом сержанта-инструктора, расположился Артур.

Рядом с ним переминался я, в роли неуклюжего хозяина-стажёра. Третьим участником, и единственным, кто был здесь по-настоящему счастлив, значился Пуховик.

Картину довершал Феликс, комендант сдал смену, но вместо сна занял пост на подоконнике у открытой форточки и наблюдал за занятием с видом принимающей комиссии.

На заднем дворе никого не было, поэтому я не стал переживать из-за того, что его кто-то увидит.

– Значит, так, док, – Артур покрутил свисток на шнурке. – Начнем с самых азов, потому что для боевого пета это прям база. Правило одно, команду даёшь один раз. Один. Дал, стой и жди исполнения, хоть минуту, хоть пять. Повторил команду, считай, научил его, что первые разы можно пропускать. Понял?

– Понял, тренер.

Работали азы. «Сидеть, пока не отпустил» далось Пуховику тяжелее всего, сто килограммов барса сидели, а страдало при этом всё, что могло страдать.

Хвост дёргался, уши прижимались и вставали, передние лапы переступали на месте, и весь зверь целиком походил на отличника, тянущего руку всеми четырьмя лапами сразу. Но сидел. По щелчку пальцев уходил в фиксацию, распластываясь по земле, по свистку взрывался с места и приходил к ноге.

Отдельным номером программы шёл апорт. Мячей мы не взяли, и Пуховик решил проблему снабжения сам, он чихнул, слепил из инея плотный снежок и положил к ногам Артура, глядя выжидательно.

Тренер оценил рационализацию, и следующие десять минут по двору летал самовозобновляемый снаряд, растаял, чихнул, слепил, принёс. Замкнутый цикл.

«…снежок!.. лучшая игрушка – это я сам!.. кидай!..»

– Требую внести в программу строевой шаг! – прокричал с форточки Феликс. – Личный состав без строевой подготовки распускается!

– Феликс, у него четыре лапы, – отозвался я. – Он тебе не рота.

– Тем более! Больше лап – красивее шаг!

– В следующий раз, – пообещал Артур. – Разучим коробочку, будете с ним на парад ходить.

– Зафиксировано! – с полной серьёзностью отозвался Феликс, и я понял, что в следующий раз нам этого обещания не забудут.

Артур внезапно скривился и повернул голову к стене клиники, за которой, через два помещения, спал в своём куполе известный комментатор.

– Что? – процедил он в пустоту. – Нет. Постановка лап нормальная… Да что ты понимаешь в постановке, у тебя самого лап четыре, и все в скорлупе!.. «У снежного вчера было чище»! Вчера он вообще не тренировался, вчера ты спал!.. Всё, канал закрыл, спортивный эксперт.

– Опять Вэллор комментирует?

– С шести утра, – страдальчески сказал Артур. – Он, оказывается, через меня «смотрит». Я у него теперь трансляция, Док. Прямой эфир с полей.

– А вообще скажу тебе, док, – Артур понизил голос, следя за очередной фиксацией, – связка у вас двоих редкая. Он тебя слушает не из страха и не за еду. Он тебя слушает, потому что ты его вожак, и это не выдрессируешь, с этим можно только родиться. Мне бы такой канал к Искорке… – он осёкся и сменил тему: – Кстати, она вчера две новые связки взяла.

А я слушал вполуха, потому что главное в этом дворе происходило по эмпатическому каналу. От Пуховика шла волна, какой я от него никогда не слышал, глубокий, полнотелый восторг зверя, чьей дурной силище впервые в жизни нашли настоящее применение. Ему давали задачу, и он её решал и от этого его распирало.

«…ещё!.. я могу лучше!.. смотри, как я могу!..»

Старался он так, что от каждого рывка по асфальту с хрустом расходились звёзды инея, а воздух над двором ощутимо студенел. Азарт в эмпатическом канале густел с каждой связкой, и я, любуясь, пропустил момент, когда его стало слишком много.

Первой поплыла точность.

Пуховик начал предугадывать. Он срывался с места за долю такта до свистка, угадывал команду по вдоху Артура, по развороту плеча, и приходил к ноге раньше положенного.

Со стороны это выглядело блестяще. Изнутри, по каналу, это звучало иначе, ровный восторг густел, темнел, и в привычном «фр-р» прорезался новый тон. Низкий, рокочущий, из глубины грудной клетки.

Артур попробовал сбросить темп по-тренерски грамотно, сменил упражнение на спокойное, на выдержку. Не помогло. Пуховик отработал выдержку за половину положенного и снова подобрался, дрожа от нетерпения всей шкурой. Пауза между командами, которая должна была остужать, теперь только копила в нём давление, как в перекрытом котле.

Артур увидел это первым. Он опустил свисток и сделал шаг назад, разрывая рабочую дистанцию.

– Док. Притормозим. Он перегрелся.

Я уже и сам тянулся по каналу к своему зверю, привычным движением, каким остужал его после игр. И впервые за всё наше сопряжение уткнулся в помеху. Канал не закрылся, нет. Он был залит. Затоплен горячим, густым фоном, сквозь который мои волны спокойствия проходили, как шёпот через рёв стадиона.

«…ещё!.. быстрее!.. ДОГНАТЬ!.. ОХОТА!..»

Игровой режим кончился. Где-то на последних связках азарт соскользнул с накатанной колеи в другую, куда более древнюю, и теперь по двору в боевой стойке стоял не мой домашний увалень с пледом. Стоял хищник четвёртого уровня, разогретый до рабочей температуры, и хищник этот искал, куда приложить разгон.

– Пуховик, – сказал я вслух. – Отбой. Слышишь меня? От-бой.

Ухо дёрнулось в мою сторону. На мгновение рокот в канале притих, и я успел поверить, что дотянулся.

А потом из-за угла во двор вышла ранняя собачница. Которая неизвестно что здесь забыла, обычно сюда они не суются.

Женщина в спортивном костюме, с пакетиками и поводком-рулеткой, обычная утренняя картина любого двора. Я узнал её со второго взгляда, домработница блогерша, я видел её в клинике на прививках. А на поводке у неё семенил серебристый, вычесанный до состояния рекламы шампуня йорк.

Женщина, увидев нас, вежливо кивнула и потянулась за пакетиком. Йорк разглядел картину раньше хозяйки и целиком, двор, иней, стокилограммового хищника в низкой стойке. И сделал единственное, что умеет делать йорк в минуту опасности, отточенное поколениями, впал в истерику. Визг ударил по двору на частоте, от которой ныли зубы, терьер забился на поводке и зашёлся ещё выше.

До залитого охотой контура визг долетел уже сигналом, старше любых дрессировок и сопряжений, мелкое и громкое бьётся в панике. Добыча.

Канал полыхнул белым.

Пуховик сорвался с места, взорвав лапами звёзды инея. Свисток Артура резанул по двору и ушёл в никуда. Мой ментальный приказ, вложенный весь, до донышка, разбился о стену инстинкта.

Сто килограммов льда и мышц стелились через двор длинными махами, стремительно и страшно красиво, прямо на визжащего йорка и застывшую над ним женщину. Она даже поводок не бросила, вцепилась в рулетку намертво и этим же держала свою добычу на месте, как привязанную.

Геометрия двора была проста и беспощадна. От Пуховика до визжащего комка шерсти оставалось метров пятнадцать, и он их пожирал махами по три метра. От меня до точки встречи было двадцать пять. Я уже бежал наперерез, по хрустящему инею, срезая угол, и с ледяной, абсолютной ясностью понимал одно.

И не успевал.