Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Полиция добралась до нас, в лице усталого капитана с планшетом.

– Так. Кто такие, что за самодеятельность? Тут зона ЧП вообще-то.

– Покровский Михаил Алексеевич, фамтех, клиника на Садовом проезде, – я поднялся и стянул перчатки. – Оказана неотложная помощь. Животное при нашем прибытии находилось в состоянии, угрожающем жизни, его и окружающих. Это мой ассистент по работе с крупными животными, зверь удержан и стабилизирован до прибытия служб. Пострадавший водитель за углом, у него сотрясение, до вашего прибытия передать его было некому. Всё это я готов изложить под протокол, и настаиваю, чтобы протокол был.

Слово «настаиваю» капитану понравилось меньше, чем «готов изложить», но планшет он раскрыл. Дальше я работал в жанре, отточенном на инспекторах ГосВетНадзора, диктовал терминами, с хронометражем, и следил, чтобы каждая формулировка ложилась в графу.

На пункте о состоянии животного я остановился и дал капитану посмотреть мне в глаза.

– Отдельно прошу зафиксировать. У животного клиническая картина острой интоксикации боевыми стимуляторами, зрачковая реакция, тахикардия до ста девяноста, пенистые выделения. Мною введён блокатор, время введения указал. Настаиваю на отборе проб крови до транспортировки и направлении их на анализ. Перечень введенных мною веществ продиктую, лаборатория Синдиката их знает, – сообщил я.

Капитан занёс стилус, но замер, подумав.

– В этом нет необходимости. – Сказал капитан, убирая стилус в специальный разъем под него.

Голос подошёл со стороны фургона с вырванным бортом. Мужчина лет сорока, в хорошем костюме не по часу ночи, шёл неторопливо, хозяином положения, и кожаная папка при нём выглядела весомее полицейского планшета. За ним двигались двое, без папок, зато широкие в плечах.

– Гильдия сожалеет о происшествии, – сообщил он капитану, мне и всей улице сразу. – Это наш груз, транспортный инцидент, животное принадлежит гильдии. Наша ветеринарная служба немедленно забирает его на собственную базу, там ему окажут всю необходимую помощь. Ущерб городу и частным лицам будет возмещён в досудебном порядке. Вопрос закрыт.

Успел он подозрительно быстро. Эвакуатор ночью до такого перекрёстка едет дольше, а юристам о транспортных инцидентах вообще положено узнавать утром, из сводки.

Артур поднял голову. На вырванный борт фургона, на тёмный ромб эмблемы над смятым железом, он посмотрел один раз, коротко, и, когда я присел рядом закрыть чемодан, сказал тихо, только для меня:

– Ромб этот, док. Перевозчик. Эти возят для ям. Имён не спрашивай, потом расскажу.

Больше он ничего не добавил, по его лицу я понял, что «потом» будет разговор длиной с ночь.

Я выпрямился и повернулся к человеку с папкой.

– Вопрос не закрыт, – сказал я. – Вопрос только открылся.

Человек с папкой смерил меня взглядом, оценил кроссовки и куртку, задержался на чемодане и по итогам выбрал тон для разговора с обслуживающим персоналом.

– Молодой человек, спасибо за оказанную помощь, гильдия компенсирует вам расходные материалы. Дальше работают наши специалисты.

– Зафиксируйте в протоколе, – я говорил капитану, но громкость выбрал такую, чтобы хватило и на телефоны за спиной. – Животное находится в критическом состоянии после острой интоксикации боевыми стимуляторами. Действие блокатора рассчитано на четыре часа. Транспортировка без последующей стабилизации в условиях стационара с вероятностью, которую я готов письменно оценить как высокую, приведёт к остановке сердца в пути. Животное является вещественным доказательством по факту ЧП с пострадавшими. Если груз будет передан владельцу до стабилизации и отбора проб, я прошу занести в протокол моё заявление, это будет уничтожение вещественного доказательства, совершённое под запись.

Я повёл подбородком в сторону зевак. Телефонов у них было много, и все они писали.

Капитан устало смотрел в планшет, смена у него, судя по мешкам под глазами, кончилась часа два назад. Человек с папкой смотрел на меня уже без прейскуранта в глазах, внимательно и запоминая.

– Вы понимаете, с кем разговариваете? – спросил он.

– Понимаю. С представителем владельца, который вправе получить своё имущество после следственных действий, в стабильном состоянии, под опись. Процедура для таких случаев существует, капитан её знает. Государственный ветеринарный стационар, помещение животного под опись до выяснения, отбор проб при приёмке. Владельцу имущество вернут. Целым.

– Процедура существует, – с заметным облегчением подтвердил капитан, которому я только что выдал готовое законное решение, снимающее с него всех собеседников разом. – Оформляем на госстационар. Э-э… доктор. Акт по оказанной помощи составите? Для сопровождения.

– Составлю. И продублирую перечень веществ для лаборатории.

Человек с папкой постоял ещё немного, глядя, как капитан диктует себе под нос в планшет слова «пробы крови» и «опись». Потом убрал папку под мышку.

– Как, вы сказали, называется ваша клиника? – спросил он.

– Я не говорил. Пет-пункт Покровского. Запишите, у нас скидка на первичный приём.

Он развернулся и пошёл к машине, двое плечистых двинулись за ним, а я смотрел вслед и понимал, что скидкой этот визит не кончится. Пробы крови, протокол, эмблема на разбитом борту, всё это теперь было подшито в дело и заверено, тонкая ниточка от ночного перекрёстка куда-то вниз, в мир, где мешки всегда почему-то очень лёгкие. Дёргать за неё будут не мои руки. Но завязал узел я, публично, и там, внизу, об этом уже знали.

Погрузку я контролировал сам. Госветовский транспорт пришёл через сорок минут, нормальный, с гидробортом и мягким боксом, вепрь зашёл в него своим ходом, медленно, вслед за Артуром, который вёл его голосом до самой аппарели. Лёгкую дорожную седацию я поставил уже в боксе, по массе, теперь, на стабильном пульсе, было можно.

Перед тем как спрыгнуть с борта, я положил ладонь ему на загривок, между пластинами, в жёсткую щетину.

Канал отозвался сонно и медленно, из глубины, куда уже подступала седация.

«…не бегу… – толчок, длинный выдох, ещё толчок. – …спать…»

– Спи, – сказал я вслух.

Створки закрылись. Транспорт мигнул габаритами и ушёл в сторону набережной, увозя пятьсот килограммов казённого имущества, у которого сегодня впервые в жизни появилась история болезни.

Мы с Артуром остались на пустеющем перекрёстке, среди стекла, мигалок и чужих разговоров. Чемодан ощутимо полегчал, две ампулы блокатора, комплект тампонад, жгут-повязка, тысяч на восемнадцать расходников одной ночью, восполнять завтра же, экстренная укладка пустой не живёт. Спать оставалось часа четыре.

– Дракон говорил ложиться пораньше, – вспомнил Артур, поднимая с асфальта свою куртку.

– Дракон говорил, что понадобятся силы, – поправил я. – Про «пораньше» это была уже самодеятельность синоптика. Пошли по домам.

Следующее утро началось с премьеры.

Посреди приёмной стоял Саня с телефоном на вытянутой руке, экраном к публике, и сиял он так, будто его лотерейный билет выиграл дважды. Публика смотрела кто куда, Ксюша в экран, Денисов протирал смотровой стол и слушал, заспанный Артур в свою кружку.

– … миллион двести просмотров! – Саня ткнул в цифру пальцем. – За ночь! Артурыч, ты понимаешь, что это такое⁈ Тебя в тренды вынесло! Тебя уже на английский перевели, вот, гляди: «Русский остановил зверя голыми руками»! Голыми руками, Артурыч! Бэр хэндс!

– Руки были в порядке, – Артур отхлебнул из кружки, говоря о своём. – Стойка была кривая.

– Какая стойка⁈ Тебя полтора миллиона человек посмотрели!

– Вот именно. Миллион двести человек посмотрели кривую стойку, – Артур поморщился, как от зубной боли. – При перехвате завалил корпус на заднюю ногу. Обидно.

Саня открыл рот, закрыл, посмотрел на нас с Денисовым, ища поддержки, и поддержки не нашёл. Денисов уже пересматривал ролик с чисто профессиональным интересом, шевеля губами на моменте с блокатором, а Ксюша уже листала комментарии и зачитывала оттуда избранное.

– «Кто этот врач, дайте адрес клиники»… Дать? Тут уже человек сорок спрашивают.

– Дай, – решил я. – Записывай всех, только с перерывом на обед. И часы приёма сразу пиши, а то они и ночью поедут.

Из стационара, через приоткрытую дверь, донеслось веское:

– Ходатайствую приобщить видеоматериал к личному делу товарища Горая! Раздел «Боевые заслуги»! И отдельно занести в устав, покидание расположения ночью без уведомления коменданта, впредь недопустимо!

Ночь Феликс, как выяснилось из его же рапорта, провёл на боевом посту у окна, охраняя вверенный объект от всего сразу, и утренние новости считал личной обидой, главное событие эпохи произошло без его протокольного сопровождения.

Ближе к обеду Артур вдруг замер над миской Искорки, наклонил голову и уставился в стену взглядом принимающей антенны. Слушал он недолго.

– Проснулся, – доложил он мне почему-то вполголоса. – Выдал дословно: «Имя пришло. Всё по плану». И спит дальше.

Мы посмотрели друг на друга поверх стационара. По плану. Я вспомнил, как вчера вечером нас двоих отправили спать пораньше, и по спине у меня прошёл холод. Существу за фальшстеной было три месяца от роду, оно ещё не выбралось из скорлупы, и ночь с вепрем в его плане, судя по всему, значилась пунктом. Каким по счёту, спрашивать было некого.

А ближе к вечеру пришло сообщение другого сорта, и вот его Артур читать молча не стал. Он прочитал, перечитал и вышел ко мне в смотровую с телефоном в руке.

– Смотри, док. «Кольцо» написало.

– Что за кольцо?

– Арена. Полуофициальная, – Артур сел на кушетку. – Не яма, ты не думай. Регламент есть, врач у ринга есть, ставки в белую, через кассу. Лицензии лиги нет, потому и «полу». Для бойца без имени это лучший вход, какой бывает, там смотрящие от больших гильдий сидят на каждом турнире, оттуда в официальную лигу подписывают напрямую. Пишет их менеджер. Видели ролик, приглашают на отборочные, взнос для меня готовы обнулить. За зрелищность.

– И в чём подвох?

– Подвох в том, что предложение горит, отборочные скоро. А заявка у них, как везде, – Артур повернул телефон экраном ко мне, и палец его остановился на строке анкеты. – Боец. И пет. Пета в заявку надо вписать при подаче. Не потом.

Строка «заявленный пет» стояла в анкете пустой, и смотрели мы оба именно в неё. Дверь, в которую Артур собирался стучаться месяцами, открылась за одну ночь. Держала всё та же малость, о которую мы бились неделю.

За фальшстеной было тихо. Прогнозов на этот счёт не поступало.

Поздним вечером мы с Артуром сидели в стационаре и пили чай.

Приём давно кончился, команда разошлась, Олесе за её щами всё было рассказано не технически и в итоге прощено. В клинику я вернулся на вечерний обход и задержался. Говорить не хотелось ни ему, ни мне, и молчание это выходило содержательнее разговора, Пуховик спал в вольере, уронив лапу на плед, геккон грелся на своей грелке.

Артур допил кружку, отнёс её в раковину и пошёл стелить свою раскладушку. По дороге, как каждый вечер этой недели, он свернул к аквариуму. Ритуал сложился сам, без объявлений: подойти, присесть на корточки, сказать вполголоса что-то короткое, получить в ответ ленивый мыльный пузырь и идти спать.

Сегодня ритуал сломался на первом же шаге.

Искорка не лежала в тёплой воде. Она стояла у стекла, поднявшись на передних лапах, ждала, и по тому, как она стояла, было ясно, что ждёт давно. А чешуя её горела белым. По ней шло чистое, глубокое пламя без единой красной ноты рабочего огня, к которому я привык за эти дни, я такого у неё никогда не видел. Свечение отражалось в стекле, дрожало на кафеле, и весь угол стационара стоял в этом белом свете.

Она подняла лапу и поскреблась в стекло.

Искорка. Царица, которая удостаивала мир одним приоткрытым глазом. Требовательно скреблась в стекло.

– Док, – сказал Артур, не двигаясь. Голос у него сел.

– Вижу.

Я подошёл и откинул крышку аквариума. Искорка перелилась через бортик одним движением.

И пошла к Артуру по прямой.

Через весь стационар, по холодному кафелю, на который в обычный день не ступила бы под страхом голодовки, белое пламя качалось на ней в такт шагам. Артур медленно опустился на одно колено и раскрыл ладонь.

Она потянулась мордой к его руке, и я, сам не заметив как, оказался в канале весь, настежь.

Стена была на месте. Та самая, гладкая, без единой щели, о которую три раза подряд разбилась вся её боевая душа. Я почувствовал, как Искорка дотянулась до этой стены снова, четвёртый раз, упрямая, как всё её племя.

И стены не стало.

Там, где стояла глухая гладкая преграда, вдруг оказалось пусто, будто её не строили вовсе, и в эту пустоту с двух сторон хлынуло.

Щелчок я не услышал. Я его почувствовал, всем собственным контуром, отдачей, как чувствуешь чужой разряд, стоя слишком близко. Два ритма, метавшиеся друг возле друга неделю, упали в один такт, сцепились и пошли вместе, от точки сцепки по стационару ударила тугая волна сухого жара.

Стационар взорвался.

Пуховик взлетел из глубокого сна в стойку, во весь рост, с инеем по загривку. Геккон сорвался с грелки и ушёл под ветошь. С верхней жёрдочки грохнуло крыльями и понеслось на весь объект:

– Пробой периметра! Внимание! Зафиксирован пробой… – Феликс развернул голову, увидел, осёкся на полуслове и закончил совсем другим голосом, тихим и торжественным. – Отставить тревогу. Сопряжение произошло. Занести в журнал.

А посреди всего этого, в белом свете, стояли парень и саламандра, и между ними больше не было стены. Искорка прижималась лбом к его раскрытой ладони, пламя по её чешуе ходило волнами в такт двум сердцам, которые я слышал теперь как одно.

Артур…

Боец, который этой ночью не отступил на полшага от летящей в него полутонны, сидел на коленях посреди стационара, держал ладонь под огненным лбом. Плечи у него не дрожали. Просто по лицу шла одинокая слеза, а он улыбался.

Я стоял в трёх шагах и потянулся к ней по каналу, по привычке и по врачебной жадности, услышать её в такой момент.

И не услышал.

Канал, который я держал месяцами, который выхаживал вместе с её Ядром, по которому она жаловалась мне на золу и тоску, молчал. Для меня. Тихо и окончательно, как закрытая дверь.

Она что-то говорила. Я видел это по лицу Артура, по тому, как менялись его глаза, он слушал, там, внутри, на канале, который теперь принадлежал этим двоим.

– Что она говорит? – спросил я.

Артур засмеялся сквозь слёзы и посмотрел на меня поверх белого пламени.

– Говорит… я долго возился.

Глава 8

Уходить сразу после такого нельзя, это я знал, и потому мы ещё с полчаса просто сидели, приглушив свет, и смотрели, как эти двое привыкают друг к другу.

После Артур стелил свою раскладушку, воевал с шарнирами, ходил чистить зубы, а Искорка сопровождала каждое его перемещение. По пятам, морда у колена, а пламя на чешуе к ночи улеглось до ровного тёплого свечения, ночника хватило бы на весь стационар. У раковины она уселась рядом и следила за чисткой зубов так, будто принимала процедуру по описи.

– Подруга, – не выдержал Артур с щёткой во рту. – Я никуда не денусь. Честно.

Судя по тому, как она подвинулась ближе к его ноге, аргумент был рассмотрен и отклонён.

Финал вечера добил меня окончательно.

Артур улёгся, раскладушка отозвалась всеми шарнирами, и я ждал, что Искорка вернётся в аквариум, в свою тёплую воду, в которой она прожила безвылазно последние месяцы и без которой, боевой саламандре в депрессии никак.

Искорка подошла к аквариуму, посмотрела на воду. Потом развернулась, прошла обратно через весь стационар и улеглась на голом холодном кафеле, свернувшись клубком впритык к раскладушке, под свисающей рукой Артура.

Кафель под ней тихо зашипел и подёрнулся сухими тёплыми разводами. Она принесла своё тепло с собой.

Из вольера за этим переселением следил Пуховик. Барс лежал, уложив морду на лапы, и по каналу от него шло вдумчивое, взвешенное одобрение старожила, при котором в доме наконец всё расставили по местам.

«…правильно легла… своего надо греть… я своего тоже грею, только мой большой и в халате…»

Я стоял и смотрел на этот клубок у раскладушки, и весь мой врачебный опыт тихо снимал шляпу. Месяцы подогретой воды, градусники, протоколы прогрева. А зверю, как выяснилось, нужен был не градус. Зверю нужно было, чтобы рядом дышал его человек.

С верхней жёрдочки веско откашлялись.

– Фиксирую изменение штатной структуры, – объявил Феликс со всей доступной ему канцелярской торжественностью. – Саламандра боевая переведена из лазарета в личный состав товарища Горая. Довольствие прежнее, подчинение новое. Возражения?

– Возражений нет, – сказал я.

– Утверждено, – Феликс с достоинством нахохлился и добавил: – Хорошая смена караула. Правильная.

Домой я пошёл пешком, через ночной город.

Питер к ночи остыл, и идти по нему можно было бесконечно. Я шёл вдоль канала, и внутри у меня работал привычный разбор итогов.

Итог выглядел странно. Ты потерял пациентку, Покровский.

Столько месяцев я держал её у себя. Грел воду, считал калории, вёл график угасаний, выдумывал протоколы и разговаривал с ней через стекло, когда ей было совсем худо. Сегодня канал закрылся, карта закончилась, пациентка выбыла. По всем формальным графам моей отчётности это называлось потерей.

А по существу это был лучший исход за две мои карьеры. Зверь, которого я выхаживал от медленного умирания, сегодня уснул счастливым, у своего человека, с боевым огнём в чешуе и ареной впереди. В медицине редко везёт на исходы, при которых терять пациента и значит его вылечить. Мне сегодня повезло.

Я свернул с набережной в наш двор и по дороге завёл в мысленной картотеке новую графу. Для исходов, которым не придумали кода.

Дома пахло корицей.

Олеся напекла к чаю шарлотку. Шарлотка стояла в центре кухонного стола на почётном месте, а рядом со столом нёс службу Шторм. Леопардёнок сидел, не сводил с блюда глаз и негромко потрескивал искрами при каждом движении в кухне. Охраняемый объект был определён, периметр взят под контроль.

«…моё!.. вкусно пахнет, значит, ценное!.. никому!..»

– Он её уже полчаса так стережёт, – сообщила Олеся, разливая чай. – От меня в том числе, а я эту шарлотку пекла, между прочим.

– Служба не разбирает, кто пёк, – я сел и получил в бок предупреждающий треск. – Шторм. Свои.

Леопардёнок оценил меня, сверился с внутренним уставом и треск приглушил. Надо полагать, до первого моего движения в сторону блюда.

Чай был горячий, шарлотка, отбитая у охраны, тёплая, и я почти уплыл в блаженное состояние. В этом состоянии меня и взяли.

– Кстати, – сказала Олеся тоном, которым говорят совсем не «кстати». – Полка в ванной. Со дня въезда стоит у стены, я об неё вчера ногу ушибла. И кран на кухне подкапывает, я уже тряпочку подкладываю. И карниз в спальне шатается, я боюсь его трогать, он на меня однажды упадёт вместе со шторой.

Я прожевал шарлотку и выдал манёвр, отработанный поколениями мужчин до блеска.

– Сделаю на выходных, Лесь. Честно.

Олеся поставила чайник, села напротив и посмотрела на меня с интересом исследователя.

– Миша. Твои «выходные», это мифическое время в параллельной вселенной. В ней клиника закрыта, все звери Питера здоровы, тебе никто не звонит, и ты стоишь с шуруповёртом, никому не нужный, кроме полки. Я в эту вселенную не верю. У меня есть данные наблюдений.

Крыть было нечем. Данные наблюдений у неё имелись.

– Поэтому предлагаю сделку, – Олеся сложила руки, как за столом переговоров. – Полку я прикручу сама, у Кирилла шуруповёрт есть. Кран вызовем мастера. А с тебя другое. Ты возьмёшь выходной. Настоящий, среди недели, когда у тебя в клинике тихо, поставишь его в график и в этот день мы пойдём куда-нибудь вдвоём. По-человечески. Без зверей, без «я на минутку заскочу посмотрю одного хомяка». Ты в костюме, я в платье, официант, вид на воду.

– Ресторан на набережной? – уточнил я.

– Угадал, – подтвердила она. – Тот, с верандой, мы мимо него ходим и ты каждый раз говоришь «надо будет зайти».

Я посмотрел на неё. Полку она прикрутит сама. Ей от меня нужен был один вечер, и торговаться тут было бы свинством.

– Согласен, – сказал я. – Выбираю день сам, ставлю в график, бронирую веранду. И телефон в этот вечер будет только на пропущенных.

– На беззвучном, – поправила Олеся.

– Хорошо, – сдался я.

Она просияла и довольная пошла отрезать мне второй кусок, а Шторм проводил движение ножа к шарлотке скорбным треском.

Знай я тогда, чем обернётся этот невинный уговор, я бы прикрутил полку, починил кран, перевесил карниз… и всё равно согласился бы на то же самое.

Утро в клинике началось с бурчания.

Бурчала Ксюша. Негромко, в пространство, строго по делу. То журнал записи лежал не так, то Саня опять переставил её степлер, то поставщик корма прислал счёт «с потолка». Каждая претензия по отдельности была законной, а все вместе они складывались в погоду, которая над стойкой регистрации стояла пасмурная, с порывистым ветром.

Я налил себе кофе и понаблюдал. За этой пасмурностью крылось второе дно, я чувствовал это давно, только вот что там лежит, было непонятно. На Смолину? Лёд по её поводу растаял ещё после собеседования. На новых админов? Так их ещё нет. Может Саня что-то отчебучил опять…

– Ксения, – спросил я между её вторым и третьим заходом на степлер. – По админской стажировке. Кандидат будет?

– Будет, – ответила Ксюша.

Быстро ответила. Глядя в журнал, и в этом «будет» прозвучала довольная нотка, которая к пасмурному утру совсем не клеилась. У человека посреди бурчания вдруг прорезалось одно-единственное довольное слово, и слово это касалось кандидата, которого я ещё не видел в глаза.

– Сегодня приведу, – добавила она. – После обеда. Сами всё увидите.

«Сами всё увидите» мне тоже не понравилось, но развивать я не стал, данных не хватало. Я сделал в мысленной картотеке пометку «Ксения, странность, наблюдать» и пошёл открывать приём.

Дойти до смотровой я не успел.

Из стационара вышел Артур, и я остановился. За месяцы я видел этого парня разным, вымотанным после ямы, контуженным драконьей связью, а вчера счастливым до скупой мужской слезы. Таким я его не видел ни разу. Лицо серое, скулы обтянуло, и двигался он бережно, как несут стеклянное.

– Док, – сказал он тихо. – Есть минута? Наедине.

Артур в смотровой встал у стола, сунул руки в карманы, вынул, снова сунул.

– Я её не слышу. Искорку, – он сглотнул. – С утра. Вчера канал был, я тебе клянусь, был, я его чувствовал, как руку. Просыпаюсь сегодня, она рядом, трётся, всё как надо, а внутри тишина. Глухо. Я весь извёлся, пробовал так, пробовал эдак. Ничего.

– Так. Дальше.

– Дальше хуже, – Артур коротко, невесело хохотнул. – Вэллор тоже молчит. Со вчерашнего вечера ни слова. Этот балабол мне в голове всегда вещал с утра, жаловался, что на зарядку меньше времени выделяю, а тут тишина. Оба канала разом пропали, док. Оба. Понимаешь, что это значит?

Он посмотрел мне в глаза, и я увидел, что диагноз он себе уже поставил. Сам, ночью, в самой скверной формулировке из возможных.

– Это со мной что-то не так. Контур мой опять. Сначала не пускал, теперь принял и выжег. Я их обоих… я как замыкание, док. Всё, к чему подключаюсь, горит, – закончил он.

Парень, который позавчера выходил с голыми руками на полтонны разогнанной брони, стоял посреди моей смотровой и разваливался. Тихо, без истерики, что было сильно хуже истерики.

– Стоп, – сказал я. – Ты же знаешь, что ментальная связь устанавливается не всегда и не у всех. А четкий алгоритм напишут только лет через двадцать пять. Так что это нормально. Но в этой клинике диагнозы в этой ставлю я. Давай Искорку сюда. Садись. Работаем по порядку.

Порядок в медицине лечит не хуже препаратов. Пока Артур ходил за Искоркой, я разложил инструменты, включил лампу и настроил эфирограф, и каждое из этих скучных действий на моих глазах возвращало ему опору. Паника не любит процедуры. Об процедуру она спотыкается.

– Пациент номер один, – объявил я. – Дама вперёд.

Искорка взошла на смотровой стол по приставленному трапу. Села, обвела кабинет взглядом и уставилась на Артура.

Я вёл осмотр вслух, с комментарием на каждый пункт, как веду его для перепуганных владельцев.

– Ядро, – эфирограф мигнул и выдал строку. – Уровень третий, плотность в норме, фон ровный. После вчерашнего выброса, заметь, ни следа истощения. Дальше температурная карта.

Ладони я провёл от гребня к хвосту, по секторам. Чешуя отдавала ровным рабочим теплом, без холодных пятен и перегретых зон, печка работала штатно по всей площади.

– Рефлексы.

На щелчок у левого уха она развернулась мгновенно, на движение моей ладони ушла в низкую стойку и вернулась. Реакции стояли лучше, чем на прошлой неделе.

– Теперь главное. Артур, подойди. Дай руку.

Он протянул ладонь, и Искорка встретила её на полпути. Ткнулась лбом, прижалась и замерла. Физический контакт весь был на месте, зверь льнул к своему человеку так, что сомневаться в привязке мог только слепой.

– А теперь смотри сюда и слушай меня, – я развернул к Артуру эфирограф. – Вот её фон в покое. Вот фон при контакте с тобой, видишь всплеск? Связка есть. Она физически реагирует на тебя как на сопряжённого. Молчит канал, согласен. Но зверь здоров и привязан. Зафиксировали. Пациент номер два, на кушетку.

Артура я осмотрел в том же порядке и так же вслух. Пульс шестьдесят четыре, ровный. Зрачки на свет отрабатывали симметрично. Контур по эфирографу шёл чистой ровной линией, без провалов и рваных пиков, и в месте, где неделю назад я упирался в глухую стену, теперь читалась обычная, живая подвижность.

– Диагностика закончена, – я стянул перчатки и сел напротив. – Докладываю. Оба пациента здоровы. Никто ничего не выжег. Теперь анамнез, следи за логикой. Сопряжению сутки. Замкнулось оно через несколько часов после вепря, на пределе, у тебя в крови ещё плескался вчерашний день. Связь ударила на пике и просела. Знаешь, что бывает с мышцей после первой настоящей тренировки?

– Крепатура… – Артур произнёс это медленно.

– Крепатура, – подтвердил я. – Болит, не слушается, сил нет. Означает ли это, что мышца сломана? Это означает, что мышца росла и теперь перестраивается. С каналом та же механика. Он у вас суточный, он вчера выдал залп, на который у зрелых пар уходят годы раскачки, и сегодня он лежит и восстанавливается. Тишина в канале при живой физической связке, это отдых, Артур. Отдых, при котором она с утра не отходит от тебя.

Артур смотрел на Искорку. Искорка смотрела на Артура. Серость с его лица сходила прямо на глазах.

– И что делать?

– Ходить по нему. Свежее сопряжение, это тропинка в лесу. Протоптали её вчера, очень резко, за один проход. Бросишь на месяц, зарастёт. Будешь ходить каждый день, станет дорогой. Тренировки, работа в паре, совместный быт. И бои, да. Арена вам сейчас показана как лечение, под нагрузкой связь закрепляется быстрее всего, это физиология, а у вас двоих физиология боевая. Так что собирайся на свои отборочные со спокойной душой, она будет тебя слушаться, как родная. Канал вернётся. Дай ему отлежаться.

– А Вэллор? – спохватился Артур. – С ним-то что?

Купол мы проверили вместе. За фальшстеной стояло ровное глубокое тепло, толчки шли размеренные, сытые, эфирограф показывал те же цифры, что вчера, на новой ступени и без движения. Дракон был здоров и на связи с миром. Разговаривать он не желал.

– А этот просто не хочет, – сказал я, закрывая дверцу. – Имеет право. Подросток. Может, спит после эволюции, может, обиделся на что-нибудь или у него по плану день тишины. Расписание своих реплик он с нами, как ты заметил, не согласовывает.

Артур фыркнул, впервые за утро, открыл рот ответить и осёкся на вдохе. Наклонил голову к стене и лицо у него вытянулось.

– Чёрт, – сказал он растерянно. – Он сказал… что ты прав.

Мы вдвоем уставились на фальшстену. Стена молчала. За ней вспыхнуло, и тепло толчком прошло по стационару.

Он всё слышал. Сутки. Каждое слово, включая «извёлся» и «замыкание». Он был на связи всё это время и молчал из чистого принципа, дожидаясь, пока мы отработаем задачку сами.

Я захохотал. В голос, до слёз, выпуская из себя это утро, и эти сутки. Артур сначала держался, сполз по стене рядом и тоже захохотал, а Искорка, глядя на нас, торжествующе полыхнула гребнем.

– Педагог, – выдавил Артур, утирая глаза. – Ящерица ты с методикой… Я тут седею, а он проверку устроил!

За стеной полыхнуло ещё раз. Возражений не поступило.

Кандидата Ксюша ввела после обеда, и ввела торжественно, распахнув перед ним дверь ординаторской.

– Михаил Алексеевич, это Владислав. На вакансию администратора.

Первое впечатление Владислав производил сокрушительное. Рост, разворот плеч, белая рубашка без единой складки, улыбка из рекламы стоматологии. Рукопожатие он выдал крепкое, с проникновенным взглядом в глаза, явно отработанное на тренинге. Где-нибудь в автосалоне премиального сегмента этот парень смотрелся бы родным.

Ксюша встала у двери с видом фокусника, выпустившего голубя, и я поймал на её лице ту самую утреннюю довольную нотку, теперь уже в полный тон. Пометка «странность, наблюдать» в моей мысленной картотеке зашевелилась.

– Присаживайтесь, Владислав. Расскажите, почему вы хотите именно к нам. – Сказал я, после рукопожатия и ладонью показал на стулья.

– Люблю животных, – сообщил Владислав с улыбкой. – И людей. Работа с клиентами, это моё. Клиент должен уходить довольным.

– Пациент, – поправил я. – Клиент у нас приходит вместе с пациентом. Хорошо, давайте по практике. Ксения, дай ему стопку карточек, пусть разложит по журналу вчерашней записи. Обычная утренняя задача.

Карточки Владислав принял уверенно и посыпался на второй минуте. Он путал клички с фамилиями владельцев, аккуратно занося в графу «пациент» Сидорова В. П., а в графу «владелец» кота Барсика, и трижды переспросил, почему у одного владельца два разных кота, это же неудобно.

– Хорошо, – сказал я. – Картотека. Вон те шкафы. Как бы вы организовали поиск карты, если сервер лёг, а в приёмной очередь?

Владислав посмотрел на шкафы с искренним недоумением.

– А зачем шкафы? Это же всё в компьютере само как-то делается. Ну, бэкапы там, облако. Бумага, это прошлый век, я считаю.

За стойкой что-то щёлкнуло. Ксюшин степлер, кажется, сжали чуть сильнее необходимого, но лицо моего старшего администратора оставалось непроницаемым.

Дальше Владислав встал, прошёлся по приёмной походкой будущего сотрудника и совершил стратегическую ошибку. Он заметил Феликса в стационаре, куда кто-то не закрыл дверь.

Комендант дремал на своей жёрдочке, подобравшись и прикрыв глаза, в таком виде, признаю, мог ввести в заблуждение невнимательного человека.

– О, – оживился Владислав. – Прикольная деталь интерьера. Чучело, да? Как настоящее сделано.