Текст книги "Портрет художника"

Автор книги: Александр Лекаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

            Он выпил уже бутылку вина, смешанного с консервированной кровью, на столе перед ним лежал лист толстой промокательной бумаги, разрисованный мордашками песика Снуппи, и стоял стакан, до половины наполненный водой. Алеша никогда раньше не принимал наркотиков и понятия не имел, какая доза ЛСД является предельной, но ему было все равно. Он ненавидел весь мир и себя в том числе, мир без Афро был никчемной пустышкой, заполненной багровыми вспышками ярости, он готов был искать Афро за пределами жизни, он не знал, что ее исчезновение поставит его на грань сумасшествия, и не знал, как самостоятельно войти в состояние сновидения.

            Он взял лист промокательной бумаги и опустил его в воду – Снуппи ухмыльнулись через стекло, как через линзу, вода помутнела, потом снова стала прозрачной, но приобрела чуть желтоватый цвет. Он выдавил в стакан остатки зелья, взял его и выпил залпом.

            Хрустальная женщина медленно обернулась вокруг себя, поворачиваясь к нему выпуклыми ягодицами, он уже не мог оторвать от нее глаз, он погружался в нее, он стоял, сияющий, на пьедестале из крови, и из чаши его рук вверх бил столб черного света, он стиснул на руле ладони, он повернул ручку газа и помчался вперед по черной дороге, пронизанной белым пунктиром разделительной полосы.

            Он мчался в пространстве без времени, не осознавая ничего, кроме белого луча фары, пока белый луч фары не уперся в покосившиеся кресты кладбища Тогда он остановился и пошел вперед, пробираясь меж темных кипарисов и провалившихся могил, идти было тяжело, он шатался, его ноги увязали в кладбищенской земле, его сердце билось в груди, как булыжник – другого оружия у него не было. Так он пришел к каменному склепу и вошел внутрь, через распахнутую дверь, Афро лежала, обнаженная, на гробовой плите, ее горло было перерезано от уха до уха осколком оконного стекла, кровь застыла черным зеркалом на ее груди.

            Мистер Вич и Гриззл-младший, взявшись за руки, хихикали в углу склепа, он сунул руку за своим камнем, и камень рассыпался в прах в его руке. Вдруг лица упырей перекосились, они вжались спинами в стену, но бежать было некуда, он сорвал с головы шлем цвета бордо, и его волосы цвета спелой пшеницы хлынули ему на плечи, он пошел вперед, он улыбался, его ноги, обтянутые синими джинсами, танцевали, его черные сапоги, едва касались земли.

            Афро заплакала за его спиной, и он начал рвать упрей на куски, он упивался их страхом, он топтал их сердца, облепленные кладбищенской пылью, он топтал их головы, их горький мозг брызгал на его пляшущие ноги, он наслаждался хрустом их костей, их болью, пока от них не осталось ничего, кроме черной грязи, и все вокруг стало столбом черного света.

            Он кружился в столбе черного света, как снежинка во тьме, падая, падал во тьму, пока снежинка не стала слезой на щеке мертвой Афро и слеза не исчезла в черном зеркале крови, тогда не стало ничего.

            Глава 36.

            – Алеша, Алеша, Алеша, просыпайся! – Он открыл глаза, но ничего не увидел, все плавало вокруг в радужных цветах. Он помигал, и постепенно в цветах прорезался потолок и гигантская, сияющая люстра. Он повернул голову и увидел гигантскую, пустую комнату, но через мгновение в комнату вошла огромная мама с детским ночным горшком в руках. Все было хорошо, он был маленьким мальчиком, лет двух или двух с половиной, он закрыл глаза и снова уснул.

            Когда он проснулся, рядом с ним сидел отец Аристарх и читал книгу. – Где я? – спросил Алеша. – У себя дома, – усмехнулся отец Аристарх, откладывал книгу. – Где Афро? – спросил Алеша. – Она умерла, – ответил отец Аристарх после мгновенной паузы. И быстро заговорил, не давая ему сосредоточиться на услышанном, – Ты не помнишь, но ты сказал, где ее тело. Мы нашли ее и предали земле. Она в хорошем, спокойном месте. Тебе не следует... – Когда ее похоронили? – перебил Алеша, он был совершенно спокоен, отец Аристарх зря волновался. – Вчера, – ответил отец Аристарх, – Мы связались с ее родителями, но они не пожелали приехать. – Когда вы приехали сюда? – Мама приехала сюда сразу, как только ты перестал отвечать на звонки. Это произошло пять дней назад, не считая нынешнего. Она обнаружила твой мотоцикл возле дома, но не смогла войти в дом и сутки провела в отеле, пока не приехал я. – Как вы вошли? – Я заплатил мальчику, который залез через окно второго этажа и открыл дверь. При этом, – отец Аристарх развел руками, – Мне осталось непонятным, как уходил тот, кто заботился о тебе до нашего приезда – у тебя следы уколов на левой руке. – Я способен сам о себе позаботиться, – резко заметил Алеша. – Вполне возможно, – кивнул отец Аристарх, – Когда мы нашли тебя, лежащим в постели, ты сразу сел и сообщил, где находится тело Афро. Но потом снова впал в беспамятство. – Что еще интересного вы нашли в моем доме? – спросил Алеша, не стараясь быть доброжелательным. – Мы не нашли никаких предметов для переливания крови и самой крови, – ответил отец Аристарх, переставая улыбаться, – Но я видел портрет Афро и нахожу его произведением мастера. – Я могу подарить его вам, – ухмыльнулся Алеша, – Чтобы вы могли находить в нем удовлетворение каждый раз, когда захочется. – Отец Аристарх свел брови на переносице, глаза его потемнели, и он спросил, медленно чеканя слова, – Ты помнишь, что с ней произошло? – Конечно, помню, – раздраженно ответил Алеша, – Ее зарезали в склепе, на старом кладбище. – Ее заперли в склепе, – повысил голос отец Аристарх, – И она сама лишила себя жизни. Тело находилось там не менее трех недель. Вот почему пришлось предать ее земле в такой спешке. Я не спрашиваю тебя, как ты нашел ее – я знаю. И знаю, что ты не выбрался бы оттуда без чьей-то помощи. – Дерьмо! – крикнул Алеша, – Никто не способен меня удержать! Я растоптал упырей, я вбил их в грязь! Я ничего не боюсь, ни о чем не жалею и ни в ком не нуждаюсь! – Ну хорошо, – холодно кивнул отец Аристарх, – Но, думаю, тебе будет небесполезно знать, что тела монахов, погибших в монастыре, исчезли. И думаю, тебе будет небесполезно знать, что твоя, некогда любимая Афро – голодный дух, способный удовлетвориться тобой в твоем одиночестве, когда ей захочется. – После этого, он встал и, не оборачиваясь, покинул комнату.

            Вечером того же дня мама, сильно озадаченная ледяной отстраненностью Алеши, уехала домой.

            Алеша проверил свои игрушки и убедился, что хрустальная женщина неизменно пребывает за запертой дверцей шкафа, а красный дракон, помеченный шрамами черной грязи, спокойно спит в своем стойле.

            С этого вечера Алешина жизнь свернула на путь крови и грязи. Афро ушла, ничто не удерживало его на пути к солнцу – он погрузился в ночь и в холодную страсть ночи, отмеченную знаком луны.

            Ночью он нашел на улице проститутку – нечистую и нетрезвую девку и вбивал ее в ковер рядом с кроватью, на которой любил Афро, а под утро вышвырнул вон с искусанной грудью и пачкой драхм в руке.

            Он приобрел вкус к острым ночным похождениям и с удовольствием дрался из-за шлюх в кабаках, под кабаками и возле мусорных баков, на задних дворах кабаков. Он обнаружил в себе большие способности к этому делу, он полюбил смотреть в глаза избиваемых им людей и быстро научился поножовщине. Он забросил работу в университете, но возвращаясь домой в джинсах, заляпанных спермой и чужой кровью, в заляпанных чужой кровью сапогах, он становился к станку и продолжал с лихорадочной страстью писать свои картины – дерзкие, наглые, страстные, как будто написанные кровью, грязью и спермой – они шли нарасхват.

            Больше никто не дарил ему свою кровь, и он не покупал кровь – ему понравилось брать ее силой, ему понравилось рвать зубами человеческую плоть. Он обрел глубочайшее презрение к людям, мужчинам и женщинам, которые визжали под молотом его силы и не были способны ни на что, кроме визга. Он лизал промежности грязных лахудр и хохотал в их распяленные жопы, ощущал себя центром вселенской шутки – богом, павшим в грязь ради собственного удовольствия. Он научился нюхать кокаин, кокаин сводил его с ума, он подходил к портрету Афро и, смеясь, мочился на картину, написанную любовью того, кто умер вместе с любовью.

            Его благосостояние стремительно росло – грязным людишкам нравилось его творчество, рождаемое грязью, Аристидис удивленно качал головой, но не мог не признать очевидного – картины были талантливы. Деньги, однако, обслуживая его пороки, не приносили удовлетворения – их некуда было тратить. Он равно презирал я чистоту и грязь, в которой жил, его дом постепенно превращался в волчью берлогу, он почти не снимал грязных джинсов, сапог и черной майки, а когда снимал, то ходил по дому и по пляжу голым. У него не было машины, он пользовался одним и тем же мотоциклом, он ел всякую дрянь в забегаловках и, рыгая, жадно пожирал снедь на фуршетах, если его туда приглашали – хотя мог бы купить эти фуршеты вместе с устроителями. Он почти не интересовался продажей своих картин, его нагло обманывали, но он смеялся над наглецами – теперь он полагал, что любая живопись – дерьмо, он писал свои картины, как испражнялся и был уверен, что это он обманывает дураков.

            Однажды, когда он стоял посреди зала "Арт-Артис”, развлекая посетителей своей персональной выставки скабрезными замечаниями и сломанной “молнией” на ширинке джинсов, к нему подошла молодая художница из Америки и, чеканно произнося греческие слова, попросила автограф – на фотографии его картины “Проклятие”.

            Глава 37.

            Не раздумывая, он воспользовался своим положением мэтра, и вечером они пили шампанское в его студии, ощутимо воняющей мочой, перед завешенным тряпкой портретом Афро. Горели свечи, оставляя в тени чьи-то забытые в углу трусы и высвечивая кокаиновую пыль, рассыпанную на поцарапанном столе, девушка вела себя вполне раскованно и пила наравне с хозяином, вынимающим бутылки прямо из разорванного пальцами ящика, но когда он начал задирать ей юбку почему-то заартачилась. В раздражении он швырнул ее на продавленный диван, он был готов на все, но наступил на перевернутую бутылку и рухнул на пол – девушка вырвалась, оставлял в его руках клочья нижнего белья, и убежала. Не вставая с полу, он плюнул ей вслед и вынюхал со столешницы остатки кокаину, взгляд его упал на замызганный ковер, и губы растянулись в злорадной усмешке.

            Той же ночью он предпринял вызывание на крови, воспользовавшись прокладкой, которую обронила беглянка и парой ее лобковых волос.

            Она шла к нему через паутину улиц – к бледному пауку с пересохшими от жажды и похоти жвалами, ее руки были безвольно опущены, тени длинных ресниц падали на щеки, ее полные губы – приоткрыты, ее полная грудь – безоглядно открыта навстречу ночи, ее ноги двигались ритмично, ее шелковое платье скользило по холодным бедрам.

            Она стояла перед ним, спящая девочка с закрытыми глазами, ее платье – у ее ног, ее руки – как ночные цветы, ее живот – беззащитней лепестка лилии. Он ухмыльнулся, он обнажил клыки, он протянул к ее глубокому пупку длинный палец, замаранный красным.

            Вверху развернулись черные крылья, хрустальная женщина шевельнулась в своем запертом склепе, он поднял голову вверх и некто, тянувший коготь к его горькому мозгу, ударил в алую молнию ненависти, ударившую в него.

            Он покатился по черной дороге, намертво впившись в монаха с изгрызенным язвами лицом, пока не заметил, что монах мертв. Он встал на ноги. Впереди и сзади дорога исчезала в непрозрачном пространстве, с небесной тверди к плоским, глинистым холмам, свисали желтые пряди испарений. Из непрозрачного пространства вышли четверо в драных монашеских рясах. Он сунул руку в задний карман и вынул пружинный нож. Четверо, беспорядочно размахивая руками, пошли на него. Но они были никчемными противниками – сначала он располосовал им руки, двигая нож молниеносным зигзагом, потом – животы, потом перерезал горла. Потом он тщательно растоптал их головы каблуками сапог – так, что осталась только черная грязь с торчащими зубами и осколками костей. И пошел вперед, приплясывая и притопывая по дорожному покрытию, чтобы сбить с сапог клочья их горького мозга.

            Дорога превратилась в мостовую из серого морского булыжника, и справа от нее поднялся дом, очень похожий на его собственный. Он вошел через распахнутую дверь и поднялся в студию. Афро, завернутая в запачканную красками тряпку, бросилась ему навстречу, он впился губами в ее рот, существо с лысой, морщинистой головой и без признаков пола наблюдало за ними через пыльное окно. Афро засосом втянула его язык, вырывая язык из горла, он замычал от боли и ударил ее в грудь обеими руками. В пространстве раздался хрустальный звук, оконное стекло разлетелось медленными осколками, пространство за рамой окна вспыхнуло багрово-алым, срывая с него запачканную красками тряпку. Он вынул изо рта осколок стекла, волосы упали на его лицо черными кольцами, он закричал, раскрывая окровавленный рот, и существо прыгнуло. Сияющая женщина, визжа, закрутилась юлой на пьедестале из крови, алая капля скатилась из разведенных крестом рук – покатилась лысая голова, облепленная черным прахом, и алая капля стала пространством жара.

            Все горело. Он сидел на ковре, раскинув ноги и обхватив голову руками, плавились в огне перевернутые свечи.

            Девушка стояла посреди огня, разведя в стороны растерянные руки, ее ноги подрагивали, огонь подрагивал в ее распахнутых глазах, она всхлипнула. Он вскочил на ноги, чтобы броситься к своим игрушкам, но его тело бросилось к девушке, стоящей посреди огня, он смял ее в руках и, оттолкнувшись ногой от перил балкона, спрыгнул вниз.

            Его ноги хрустнули под двойной тяжестью, девушка ударилась задом о землю и вскрикнула.

            Он сидел, раскинув ноги, и улыбался в ожидании вспышки боли, но боль не пришла. Он пошевелился – но боль не пришла. Он посмотрел на свои сапоги и увидел, что оба каблука сломаны, он ухмыльнулся.

            Девушка сидела рядом с ним на корточках и всхлипывала, глядя на догорающий дом, отсветы пожара достигали холодного моря и отражались в нем.

            Глава 38.

            Дом сгорел дотла и вместе с ним – все его начатые и часть законченных работ, а также то, что он полагал своими ценностями.

            Первую ночь после пожара он провел в мотеле, куда заявился вместе с американкой, и голый по пояс, поскольку отдал ей свою майку, доходящую ей до колен. Клерк потребовал денег за три дня вперед, скалясь на них обоих. Алеша схватил его за горло, девушка выдернула из заднего кармана Алешиных джинсов пачку долларов, на пол выпал пружинный нож, запачканный кровью, глаза клерка полезли на лоб, девушка, сверкнув белыми ягодицами, подняла нож и бросила его себе за пазуху, нож тут же выпал снизу, она вцепилась ногтями в Алешино предплечье, швырнула через стойку четыре сотенные бумажки, снова подняла нож и, зажав его в кулаке, прошипела в лицо перепуганному клерку, – Давай ключ!

            Эту ночь и большую часть следующего дня они провели вместе – в глубоком сне без сновидений, рухнув рядом на застеленную кровать, она – без штанов, он – голый по пояс и в сапогах. И остаток следующего дня, и всю ночь – почти не расплетая тел. И следующие. И следующие. И следующие – выходя только за провизией и за вином. Ее кровь была вкусной, она не жалела ее, она ничему не удивлялась, ни о чем не спрашивала, ничего не рассказывала сама и ей понравилась смешанная с вином кровь Алеши.

            Надо было где-то жить, он мог бы купить три дома, подобных сгоревшему, но он больше не хотел иметь дом на земле, ничто не связывало его с землей. Он купил старый японский траулер, переделал его в яхту и стал жить на ней, курсируя между островами, американка с ирландским именем Меган – вместе с ним. Он бросил занятия живописью, они стали ему неинтересны, он с удовольствием ловил рыбу пропитания ради и изредка перевозил мелкие грузы – не уведомляя об этом властей. Он стал слегка рыбаком, слегка контрабандистом, слегка плэйбоем, а в общем – бездельником, извлекающим немало кайфа из своего безделья. Ему не хотелось плыть за горизонт и не хотелось суетиться на земле, он был вполне доволен, под солнцем и под луной, лежа на палубе своего дома и покачиваясь на волнах вместе с Меган. Он приобрел привычку курить марихуану, стал меньше пить, научился готовить рыбу и тренькать на гитаре, отпустил длинные волосы и мало чем отличался от сотен таких же бездельников, вслед за теплом и, избегая штормов, болтающихся по Средиземному морю. Денег пока хватало, а что будет дальше, он не думал, да он и вообще не думал. Иногда, заходя в порты, они с Меган забывали одеваться и вспоминали только тогда, когда с проходящих судов, раздавался восхищенный свист. Меган перестала быть беленькой сероглазкой с розовыми щеками и пухлой попкой – она превратилась в бронзовую красавицу с крепкими от постоянной качки бедрами, глазами цвета грозы и алым ртом женщины-вамп. Она не заботилась о том, чтобы сбривать волосы с тела и выглядела потрясающе сексуальной, с черными завитками, украшающими ее подмышки и низ живота, ее прическа “под мальчика”, превратилась в густую гриву, стоящую дыбом от ветра и соленых брызг, она даже сама подросла, став выше на пару сантиметров.

            Глядя на нее, Алеша вспоминал отца Аристарха и думал о том, что, пожалуй, удавил бы самого наставника за эту американскую Мэри – и хохотал, затягиваясь пахучей самокруткой.

            Он наслаждался запахами моря и соленого ветра, запахом живой рыбы и запахом Мега, похожим на запах живой рыбы и моря, он наслаждался сиянием солнца и медленным вращением звездного неба над головой, барабаны рока утихли в его сердце, он ничего, ничего, ничего, не думал о них.

            Глава 39.

            Алеша никому не давал свой номер, тем не менее, отец Аристарх разыскал его по телефону. – Мама серьезно больна, – сказал он, – Настолько больна, что не может позвонить сама – и дал отбой. Алеша взял курс на Родос.

            Он поставил яхту ввиду монастыря и приплыл на лодке прямо к ступеням, спускавшимся к воде и поднимавшимся по обрывистому склону, прямо к монастырским воротам.

            Прежде, чем войти к маме, Алеша имел беседу с отцом Аристархом. Их встреча была холодной. Отец Аристарх благословил его, но Алеша не поцеловал ему руку и остался стоять, склонив голову и глядя в угол кельи. – Что с ней? – спросил он. – Врач говорит, что прогрессирует анемия, – сказал отец Аристарх, – Фактически, это так и есть. Но конкретная причина неизвестна. Мы делаем ей переливания, но это не помогает. – Есть ли другие средства? – спросил Алеша. – Есть, – кивнул отец Аристарх, – Любовь. Все наши болезни происходят от упадка духа. Она тяжело переживала то, что ты перестал с ней общаться. – Она сама этого хотела, – Алеша с вызовом поднял голову. – Нет, – спокойно ответил отец Аристарх, – Это ты хотел, чтобы она хотела этого. Тебе нужна была причина, чтобы погрузиться в собственную жизнь и в свои пороки. – Ей вполне хватало Калликандзаридиса, – огрызнулся Алеша. – Не тебе ее осуждать! – повысил голос отец Аристарх, – Ты взрослый мужчина и не имеешь права ревновать мать к другому мужчине. Причина в том, что, научившись задирать все юбки, ты не можешь оторваться от юбки своей мамы. – Где она? В больнице? – спросил Алеша, опуская голову. – Нет. Она в отдельном помещении, рядом с моим.

            Женщины не имели права находиться на территории монастыря. Но ни один монастырский священник или монах, не мог отказать любому человеку, будь то женщина, мужчина или ребенок, в духовной или телесной помощи. Восточная Церковь полагала помощь ближнему превыше личного спасения души, которое является целью монашества. Миряне не могли присутствовать на некоторых таинствах, но они могли входить в храм, открытый для всех, и могли получать помощь от монастырских врачей, среди которых имелись весьма подготовленные специалисты. Для многих окрестных жителей, и не только окрестных, это была единственная форма медицинской помощи, а сам монастырь – единственным прибежищем в нужде, телесной хвори или болезни духа. Монастырь был небеден, обладал огромной интеллектуальной базой, и именно здесь получил образование один из президентов страны. Священники пользовались непререкаемым авторитетом, они решали семейные проблемы и проблемы собственности, очень часто их слово было выше слова суда или местных властей. Греческая церковь была отделена от государства, но государство не было отделено от нее, поскольку любой из госчиновников, составлявших государственный аппарат, являлся православным христианином. В силу этих причин и учитывая, что белые иерархи, которым формально подчиняется черное духовенство, не лезли со своим уставом в монастырь, монастырь почти никак ни от кого не зависел и даже пользовался фактическим правом экстерриториальности.

            Мама спала, когда Алеша вошел к ней, она выглядела исхудавшей и бледной, она выглядела так, как выглядела Афро после визита к вампиру. Алеша вопросительно посмотрел на отца Аристарха. – Не знаю, – покачал головой отец Аристарх, – Мне не удалось зафиксировать никакого вмешательства. Но она угасает.

            Алеша посидел у постели матери около часу, но она так и не проснулась.

            Вечером он сидел под звездами, курил марихуану и клял себя за то, что ему не удается ощутить подлинное сочувствие к маме. На интеллектуальном уровне он осознавал всю гибельность, происходящего с ней, но сердце его оставалось холодным. После безуспешных попыток выжать из себя хоть каплю эмоций, он швырнул окурок в воду, поймал за ногу проходящую мимо Меган и повалил ее на теплые доски палубы. Пуповина, соединявшая его с мамой, оборвалась, теперь она стала башней, пронзавшей тело Меган и соединявшей его с холодными звездами.

            Потом он долго плавал в тихо дышащем море, Афро плыла рядом с ним среди звезд – и вдруг его начали душить слезы. Меган удивленно посмотрела на него и усмехнулась, увидев, что Алеша хохочет, задирая мокрое лицо к звездному небу.

            Под утро позвонил отец Аристарх и сообщил, что мама умерла.

            Глава 40.

            – Как это могло произойти?! Как?! – рычал Алеша, – Вы же говорили мне, что вампиры бессмертны! – Отец Аристарх молчал. – Чего стоит вся ваша болтовня о величии, если вы не могли спасти одну-единственную жизнь! – рычал Алеша, он не чувствовал горя, он чувствовал злость, его переполняла холодная ярость, он готов был разорвать на куски этого бледного упыря в черной рясе с изгрызенным морщинами лицом. Отец Аристарх молчал.

            Он молчал, когда тело мамы в каменном гробу опустили в глубокий склеп и засыпали склеп землей. Калликандзаридис плакал, его жена стояла рядом в черном платке, она перебирала четки, пальцы ее подрагивали.

            – “Как это могло произойти?! Как?!“ – молча кричал Алеша, стискивая кулаки, запачканные черной грязью, в которую опустили маму. Отец Аристарх молчал. Он молчал, когда Алеша плюнул в сторону храма, и молча смотрел в его удаляющуюся спину, и только когда спина исчезла за воротами, растворившись в сиянии моря, за пределами освященной земли, он прошептал, едва разлепляя губы, – От тебя нет спасения.

            Алеша и его гетера устроили эпическую тризну в храме неба и моря, они пели орфические гимны, выливая в море хиосское вино из золотой чаши и заливали священным вином жертвенное мясо дельфина, они любили друг друга в воде, подобно дельфинам, и дельфины наблюдали их жертвенные игры, чуя, подобно людям, что все повиснут на остроге судьбы.

            Они веселились трое суток, ни разу не преклонив головы, торя путь душе, отошедшей в страну мертвых, они плясали, осыпая друг друга цветами, и радовались смерти, а на рассвете четвертого дня, Алеша бросил в море золотую чашу и встал к штурвалу.

            Еще через три дня он загрузил судно полным запасом горючего, воды, провианта, потратив на это последние деньги, и взял курс к африканскому побережью.

            Цель рейса, заявленная им своей команде, выглядела вполне прагматично – взять на борт черный марокканский киф, то есть, ферментированную коноплю, контрабандой привезти в Чивита-Веккию и там продать. Была, однако, и другая цель, незаявленная –  Алеше насточертела игрушечная Греция, ему хотелось на простор, он и не знал толком, что такое Африка, ему просто хотелось, чтобы ветхие ясли европейской цивилизации, с их монастырями, респектабельными развалинами и хрестоматийными островками утонули в море за его спиной, а его матрос, который нюхом чуял эти настроения, был вовсе не против и только усмехался Алешиным бредням о наркобизнесе.

            Черт знает где потому, что электронное устройство для определения координат сдохло, а ориентироваться с помощью секстанта и астролябии Алеша не умел и не имел их – их застал шторм. Они шли с поднятыми мачтами, оборудованными складными, металлическими элеронами, вместо парусов – эти игрушечные мачты из алюминия мгновенно вырвало. Все, что мог делать Алеша – это держать яхту на двигателе против ветра, но ветер постоянно менялся, винты месили воздух и завывали, Меган хохотала, прикладываясь к бутылке, капитан танцевал на пляшущей палубе, цепляясь за штурвал, и вслух проклинал морских богов, не удовлетворившихся взяткой.

            Море было по колено налитой водкой Меган, а в капитане, налитом злобой, не оставалось места для страха, но вода заливала трюм через рваные дыры от мачт – игра явно подходила к концу.

            Но играющий игроками не закончил свою игру – ветер стих, умерив рычание моря, не успевшего переполнить чашу терпения судна, и мерно заныли проглоченные морем винты.

Хронометр встал, замученный штормом, в мутном воздухе бредово бродил туман, звезды, луна или солнце исчезли или не появились, с сизой небесной тверди, свисали пряди холодных испарений.

            Без ветрил, руля в пространство без времени они двигались через плоские холмы мерно дышавшего моря, утопая в его дыхании, погружаясь в свое отсутствие.

            Но капитан не хотел утопать, и команда взбунтовалась против тишины, в них было слишком много ярости, слишком много похоти, слишком много любви и слишком много ненависти, чтобы отсутствовать. Они включили сирену, они откачали воду из трюма, они стреляли ракетами в небесную твердь, освещая ее алыми вспышками, а потом принялись плясать на носу судна, они плыли к зеленым холмам Африки, и им не хотелось воткнуться в какую-нибудь дрянь. Постепенно и мурашки сползли с обнаженного тела Меган к ее побелевшим от соленой воды пяткам, бредовый туман разошелся в стороны, пропускал их к земле, обетованной ими самим себе, посветлело, но ни солнца, ни звезд по-прежнему не было видно.

            – Уж не поднялась ли вся Европа в небо, за нашей спиной? – говорил Алеша, озабоченно пережевывая черную икру. – Ну и черт с ней! – беззаботно хохотала Меган, поигрывая на столе раздвинутыми ногами, – Мы найдем Африку и поселимся в ней! -

Время ушло насовсем, они плыли и плыли и плыли, покачивая пространство габаритными огнями и ориентируясь только по компасу, не встречал ни кораблей, ни птиц, ни света небесного, радио задушено хрипело, половина провизии была съедена соленым морем, вода подходила к концу, они пили шампанское.

            – Может быть, Африка уже утонула, – сказал Алеша, – И теперь нам навстречу плывут жирафы, крокодилы и слоны? – Я вижу землю, – сказала Меган.

            Судно село на мель в трехстах футах от берега, сползающего в море полями песка и полями песка уползающего в желтоватую дымку, следов носорогов видно не было.

            – Это Африка, – уверенно сказал Алеша, – Нигде, кроме Африки не может быть так много желтого цвета. Но где африканское солнце? Уж не закатилось ли оно навсегда за горизонт? – А где горизонт? – расхохоталась Меган, – Солнце закатилось под небесную твердь.

            Они нагрузилась шоколадом, марихуаной, перелили шампанское в пластиковые

фляги, и пошли к пропавшему горизонту – две черные фигурки под обморочным бельмом пропавшего солнца.

            Идти становилось все тяжелее, время мерялось мириадами песчинок, утекавших сквозь пальцы босых ног, наполняя их тяжестью прошедшего времени, где-то между ребер песка застрял сморщенный Алешин рюкзак, не содержащий ничего, кроме пустых надежд. Теперь гетера вела под руку капитана, потерявшего ориентиры, и питала его кровью своих устремлений, и несла свой мешок, полный веселящих игрушек.

            Алеша шел и шел, кроша клыки, становящийся сухим песком в его рту, выбрасывая из-под себя прямые ноги, которых не чувствовал, приводимый в чувство болью от ногтей, вцепившихся в его предплечье, с неба свисали пряди желтоватых испарений и плавали в его глазах, как мертвые водоросли. Так они вышли на вершины плоских, глинистых холмов и увидели внизу прямую дорогу, пронзенную белым пунктиром разделительной полосы.

            Они шли по дороге, разделяющей миражи, исчезающей за их спинами в желтом тумане, они шли к несуществующему горизонту в поисках утраченного Эдема по дороге, пронзающей туман столбом черного света, он вел себя под руку руками Гетеры, подаренной ему собственной кровью, в желтом тумане повисали хрустальные звуки и утопали в нем.