Текст книги "Портрет художника"

Автор книги: Александр Лекаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

В крохотной, но обшитой красным деревом кают-компании, она достала из своей сумки одноразовый шприц, уверенным движением ввела иглу себе в вену и извлекла 50 миллилитров крови. Затем вылила кровь я бокал с вином и протянула Алеше, – Пей.

Алеша принял бокал и выпил. Коктейль не был неприятен, в нем едва чувствовался медный привкус крови, но этого оказалось достаточно, чтобы Алеша ощутил дурноту. Он сел на узкий диван. Мама наклонилась и, коснувшись губами его щеки, прошептала в ухо, – Расслабься. Это твое тело реагирует на знание.

То ли от вина, то ли от маминого шепота, Алешу бросило в жар. И вдруг его пронзило острое, как игла, желание – ужасом и провальным восторгом.

Глава 7.

– Итак, мы переходим к следующему циклу, – сказал отец Аристарх, – Мы переходим к вопросу о том, почему люди сегодня не покупают в магазине колбасу из человечины, и как им удалось не залюбить друг друга насмерть уже много тысяч лет назад.

В этот раз собеседование происходило поздним вечером, горели свечи и пахло церковным воском, пахло книжным пергаментом и мудростью веков, мама в этот раз не присутствовала.

– Этого не произошло потому, – сказал отец Аристарх, – Что кто-то в очередной раз встряхнул кости, и первобытные адельфофаги вымерли. Ученые путаются в хронологии тех событий, потому, что оледенений было несколько, и были катаклизмы, неучтенные современной наукой, но для нашего с тобой расклада не суть важно, как и куда легли кости нашего несчастного предка. Суть в том, что снова потеплело, и появились новые источники питания, лучи солнца разомкнули цикл, и человечество, грызясь и огрызаясь, начало разбегаться от самого себя, пользуясь возможностью питаться подножным кормом и уходя все дальше и дальше от собратьев – адельфофагов. Ловить кроликов, удить рыбу и собирать плоды было намного легче, чем охотиться на человека, и люди стали забывать о братской любви, развивая иные качества на ее основе. А те, которые не забыли – стали ужасом ушедшего вперед человечества, существующим на грани ледниковой ночи и утра новой эры. Они стали тем, что ходит во тьме, собирая дань с ходящих в свете – кощеями, кикиморами и гоблинами из сказок, восходящих к неолиту. Полагаю, что последнего из этих мрачных и не очень умных существ убили уже в историческое время здесь, в Греции. – Почему вы так полагаете? – спросил Алеша. – Я полагаю свое знание под твои ноги, – ответил отец Аристарх, – Как ступеньку для восхождения вверх. А истина находится в твоей крови, и тебе предстоит познать ее самому. Итак, ужас темных ночей закончился. Но человечество не закончилось. Оно выросло из тех темных ночей, оно само было тем ужасом. Поэтому, время от времени и по вполне научно объяснимым причинам, генотип восстанавливается. – Что это значит? – спросил Алеша. – Это значит, что рождается адельфофаг. Это существо ледниковой ночи, которое слепнет от света дня. Это хищник, который лишен сырого мяса. Он ни хороший, ни плохой – он просто умирает от железодефицитной анемии. То, что было нормой в ледниковой ночи, в свете дня – страшная болезнь. Его организм не способен вырабатывать гемоглобин. Если он не получает человеческий гемоглобин извне, то начинает вырабатывать порфирин, который превращается в яд под воздействием ультрафиолета. Этот яд изменяет суставы и кости, так, что человек теряет способность передвигаться вертикально, черты лица теряют человеческое подобие, зубы вылазят из десен. То, что ты видел в фильмах про вурдалаков, описано в медицинских учебниках, и происходит на самом деле, только не так быстро. Яд влияет не только на тело, но и на психику, он превращает человека в бешеное животное, рыщущее по ночам в поисках крови. В наше время, такое происходит уже очень редко, поскольку порфироген, лишенный свежей крови, умирает намного раньше, чем болезнь достигнет стадии, превращающей его в вурдалака. Он похож на тигра, которого взращивают в клетке и кормят консервами – он способен прожить некоторое время, страдая от анемии, но гарантированно умрет, не достигнув зрелого возраста. Тигр не знает, что он тигр, и умрет, даже если его выпустить из клетки – он не умеет охотиться. Но, не в столь отдаленные времена, когда внутри человечества еще могли существовать замкнутые общины и была возможна охота на человека, существовало сообщества порфирогенов, которые давали новорожденному необходимый тренинг и учили его выживать. – Семьи вурдалаков? – спросил Алеша. – Да. Порфирия – наследственная болезнь. Внутри такой семьи мог вырасти полноценный адельфофаг, но не мог развиться полноценный человек. Внутри такой семьи эмпирически развивались способы выживания и передавались потомству, но она была лишена доступа к человеческой культуре и человеческим знаниям. Поэтому, адельфофаг почти гарантированно вырастал полудебильным и почти гарантированно погибал от серебряной пули, от осинового кола в сердце или на костре. А если ему удавалось избежать металла, дерева и огня – его все равно доставала порфирия и опускала на четвереньки, потому, что он не владел научными способами борьбы с ней. Тогда он издыхал, как животное, где-нибудь в темном овраге или сгорал в свете дня. Адельфофаг – существо давно прошедшей ледниковой ночи, ему противопоказано ультрафиолетовое излучение нынешнего мира. Он покрывается ожогами, порфирин начинает разъедать его изнутри, как кислота, и он сгорает в лучах солнца – медленнее, чем это показывают в кино, но намного более мучительно. У него почти нет шансов. – Вы говорите “почти”, – заметил Алеша. – Я говорю, “почти”. Порфирия – это наследственная болезнь. А факт рождения человека – это рок. Никто не посмеет проткнуть колом наследника княжеского престола, даже если он – урожденный вампир. Особенно, – отец Аристарх усмехнулся, – Если вампиром является и его папа. – Вы имеете ввиду, что существовали аристократические линии вампиров? – спросил Алеша. – И существуют. Именно им удалось выжить в свете дня. Порфирия – наследственная болезнь. Шансы заболеть ею повышаются внутри семьи, где практикуются браки между родственниками. Аристократы систематически практиковали инцест, так же, как и темные селюки – только по другим причинам. Только, в отличие от селюков, у них было больше возможностей разработать научную технику выживания, пользуясь достижениями науки, даже если тогда она еще называлась магией. Совсем не случайно все исторически известные маги были аристократами – они могли не опасаться костра. – А Жиль-де-Рец? – Бедняга Жиль угодил в число редких исключений, так же, как и Якоб де Моле, магистр тамплиеров, потому, что был слишком богат, а не потому, что химичил с кровью детей. Зато бюрократические записи не столь давних лет полны упоминаний о расправах над вампирами попроще, – отец Аристарх взял со стола томик Руссо и открыл его на заложенной странице, – Иначе как великий Жан-Жак мог бы писать: “Если существовала когда-нибудь на свете часть истории, за которую можно поручиться, и снабженная доказательствами, это история вампиров; здесь ничего не упущено: официальные донесения, свидетельства уважаемых людей – врачей, священников, судей; полная очевидность.” – Вы доверяете свидетельству великого гуманиста? – Я доверяю свидетельству собственной крови, – ответил отец Аристарх, – И данным науки. Что и тебе настоятельно рекомендую. – Как мог восстановиться генотип адельфофага, существа ледниковой ночи? – Последний зубр на планете был убит в 1911-м году каким-то поляком, – сказал отец Аристарх, – И был восстановлен учеными в середине прошлого века на основе генотипа американского бизона. Который, в свою очередь, был полностью уничтожен пятьюдесятью годами раньше и восстановлен на основе быка зебу. Такая же селекция происходит случайно или практикуется спонтанно внутри ограниченных популяций людей. Наследственные признаки, которые не способствуют выживанию, не закрепляются и большинство мутантов вымирает. Но, в некоторых особых случаях, они выживают и передают эти признаки потомству. Если это происходят достаточно долго, то такие признаки, при искусственной поддержке, переходят в иное качество. – Какое? – Человек становится больше, чем человеком. Охотничья собака, выращенная таким образом – лучший охотник, чем любое дикое животное, но она не способна выжить в естественной среде. Порфироген, выращенный таким образом, приобретает сверхчеловеческие качества, но он не способен выжить вне сообщества себе подобных, которое его кормит. – Это правда, что вампиризм передается через укус? – Неправда. Но употребление крови вампира делает порфирогена вампиром. Поэтому, – отец Аристарх усмехнулся, – Такие поцелуи любви практикуются только между родственниками. Такой поцелуй является даром, избавляющим от мучений, а не средством пропитания для дарящего себя. – Вампиры питаются друг другом? – Они дарят друг другу свою любовь. Или берут ее силой. – Все вампиры – родственники? – Все. Поэтому, они и враждуют, как братья и сестры – кровной враждой. -Почему враждуют? – Отец Аристарх пожал плечами, – А почему враждуют люди? Все люди – родственники, только не такие близкие. Они унаследовали эту вражду от предка-адельфофага, который замкнул эту вражду на самом себе, но унаследовал ее из трофической цепи, в которую связаны все пищевые циклы на планете. Все живое питается друг другом, враждует друг с другом и не может существовать друг без друга. Так устроена эта машина, Алексис, – отец Аристарх усмехнулся, – Человек выучился питаться всем, он жрет даже минералы и прогрызает дыры в атмосфере, поэтому он оставил в покое тела друзей – теперь он их просто скармливает червям. Но вампир не может существовать без любви вампира – он умрет без нее. – Разве вампир не пьет кровь людей? –  Нет. Так поступали те, кого называют вурдалаками, они ничего не знали о природе собственного естества. Кровь человека может поддержать жизнь порфирогена, но она не может удержать его от падения в животность. – Это правда, что вурдалака можно убить серебряной пулей? – Его можно убить и обычной. Но его жизненная сила намного больше, чем у человека, он залижет рану, как волк, если пуля не задела сердце или мозг. Однако, серебро является окислителем порфирина, который с избытком содержится в его крови. Вот почему от ранения серебряной пулей он умрет, почти наверняка. – Вампир тоже умрет? – Нет. И тебе не следует мыслить ребяческими категориями, Алексис. Жизнь – это не компьютерная игра. И смерть – это не менее сложное явление, чем жизнь. В некотором смысле, мы все уже мертвы. И в некотором смысле – никто никогда не умирает. – Это слишком сложно для меня. – Это слишком сложно для всех. Но мы приходим в этот мир, чтобы найти ответы на вопросы жизни и смерти. А не для того, чтобы рыскать по миру, удобряя его телами жертв, и сдохнуть, подобно животному. Мы были пожирателями падали – и перестали имя быть. Мы были первоубийцами – и перестали ими быть. Мы вынуждены сражаться с себе подобными потому, что так этот мир устроен. Но мы преодолеваем его первоустройство, преодолевая себя, чтобы сомкнуть клыки на горле того, кто заставил нас это сделать. Он этого хотел – он это получит. Вот кто твой враг, Алексис, а не человек, не зверь, не вурдалак и не вампир. Он научил нас смыкать клыки, и мы умеем это делать лучше, чем любое другое существо во Вселенной. Он стравливал нас, он бил нас ураганами и потопами, пока не создал демона, сгорающего в собственном огне. Нам нечего терять, мы веками рвали свою плоть и не заслужили у Создателя ничего, кроме гарантированной геенны огненной. И мы будем прыгать, и прыгать, и прыгать – вверх, пока не достанем его горло, он это заслужил. – Вы говорите о Боге? – потрясенно спросил Алеша. – Отец Аристарх встал и прошелся по библиотеке, рассеянно касаясь темных от времени корешков книг своей белой рукой. – Я монах, – сказал он, после долгого молчания, – Я всю жизнь искал благого Бога – и не нашел Его. Поколения искателей, подобных мне, оставили нам гору бесполезно исписанной бумаги – в ней нет Бога. Если кто-нибудь скажет тебе, что знает, кто такой Бог – он солжет. Люди, как дети, запертые в темной комнате. Они желают верить, что в мире существует некая Сумма Блага, которую они называют Богом, что все не так страшно. На самом деле – страшно. Я искал Бога, чтобы спросить у Него, за что Он, с самого рождения, обрек меня на нечеловеческие муки, за что каждый человек обречен. Но куда бы я ни посмотрел – вовнутрь или вовне – я видел Зло и не видел Блага. Тогда я понял, что добро – это фикция, семантический призрак в человеческой речи, а все истинно сущее есть Зло. – Значит, вы все-таки нашли Бога, – потрясенно произнес Алеша. Отец Аристарх в упор глянул в Алешины глаза, и Алеша впервые почувствовал, что этот человек – больше, чем человек. – Я увидел Его там, где Он есть, – сказал монах, – В книгах есть ответы на все вопросы, но они лживы. Истина находится в твоей крови. – Но зачем Он там, где Он есть? – с замиранием сердца, спросил Алеша. – Там Он создает подобного Себе, – сказал отец Аристарх, – Он есть Зло, или Хаос, или Сила, или Энергия – назови Это так, как тебе будет угодно. Ты можешь назвать Это даже добром, если хочешь,  любое слово – это только слово и не более того. Все человеческие, дочеловеческие и сверхчеловеческие существа, равно как и все солнца, все планеты, все галактики – это Его несовершенные попытки создать совершенство. – Зачем? – Чтобы бороться с ним. Все во Вселенной – живое и все живое: солнца, планеты, люди и пауки – борется между собой путем притяжения, отталкивания и пожирания. Все следует путем Господа – Господа Войны. Иллюзия добра нужна Господу, чтобы все живое, стремясь к миру, продолжало воевать, чтобы не впало во грех спокойствия, чтобы не остановилась машина войны. Каждое живое существо понимает Благо, как свое Благо и воюет с чужим Благом. Христианин ненавидит язычника, а язычник ненавидит христианина по той же причине, по которой два паука не могут ужиться в одной банке, и все – от паука до Папы римского, следуют Закону Войны. Это та самая истина, о которой всегда знал человек, и от которой он прячется в своей темной комнате. Чтобы взглянуть в глаза такой истине, нужны особые глаза – глаза орла, которые не слепнут от света солнца. Такие глаза есть у существа, которое сгорает в лучах солнца – оно не может тешить себя иллюзиями, истина находится в его крови. Господь создал тебя, чтобы ты мучался, Он Сам мучается в твоей крови, создавая подобного Себе. Ты можешь назвать Его Богом или Дьяволом, но ты сам есть капля Его жертвенной крови, пролитая в пыль Земли. Ты можешь ненавидеть и себя и Его – это ничего не изменит. – А что изменит? – горько спросил Алеша. – Любовь. Полюби себя и Его, живущего в твоей крови, у тебя нет другого выхода. Полюби Его так, чтобы допрыгнуть до Его горла, Он хочет этого. – Откуда вы можете это знать? –  спросил Алеша с испугавшей его самого злостью. – Я жизнь провел, кусая самого себя, – усмехнулся отец Аристарх, – И я понял, так же как и ты поймешь в свое время, что у меня есть два выхода – либо загрызть себя насмерть, либо возлюбить себя, как Бога. Я выбрал второй. Так же, как и ты выберешь в свое время. Иначе тебе не выжить с этим Богом в твоей крови. У человека есть средний путь – оставаться человеком. У тебя нет такого пути. Либо ты научишься почитать себя, как Бога, либо сдохнешь на помойке, как вурдалак. – Вы учите меня любви и ненависти одновременно, – сказал Алеша, – Вы говорите, что мой враг, является моим Богом. – Да. Так же, как твоя кровь, является твоим врагом. Ты можешь облечь это противоречие в любую речевую форму, но именно твоя кровь тебя убивает, и ты не можешь выжить без противоборства с ней. Я ничему тебя не учу, я ставлю тебя перед фактом, как он есть. Ты можешь обозначить этот факт какими угодно словами, ты можешь назвать себя вампиром, порфирогеном или человеком, больным железодефицитной анемией – это не избавит тебя от необходимости потреблять чужую кровь. Но если ты назовешь себя вампиром, ты будешь вампиром. А если ты назовешь себя больным, ты будешь больным.  Слова не меняют факта, но они меняют его интерпретацию. А от интерпретации зависит, будешь ли ты жить или влачить жалкое существование. Это понятно? – Понятно. – Все, что я рассказываю тебе, ты можешь прочитать в Большой Медицинской Энциклопедии на букву “П” – порфирия, и станешь навсегда больным. А можешь услышать от меня – и стать вечно здоровым. Вот, что я делаю для тебя – я настраиваю твои глаза так, чтобы они могли встретиться с солнцем. – О вампирах нельзя прочитать ни в каких энциклопедиях, – возразил Алеша. – Можно. И намного больше того, что рассказал тебе я. Но все эти энциклопедии называются “Энциклопедии Глупостей и Суеверий” – вот в чем разница. – Значит то, чем вы занимаетесь со мной, называется психоанализом, – сделал вывод Алеша. – Нет. Психоанализ выводит на поверхность сознания, фикции сознания, которые не становятся от этого фактами. А я указываю тебе на факты, о которых тебе кричит в уши твоя собственная кровь, но ты не понимаешь ее языка. – Вы настраиваете мои уши, – улыбнулся Алеша. – Я настраиваю твои уши, – улыбнулся отец Аристарх, – Мы уже начинаем понимать друг друга. – Но я не понимаю, – сказал Алеша, – Почему солнечные лучи не причиняют мне никакого вреда? Я люблю солнце. – Потому, что твоя мать любит тебя, – ответил отец Аристарх, – Она дает тебе свою кровь, ее любовь избавляет тебя от избыточного порфирина, ты сгоришь без ее любви. – Извне, из-за толстых стен монастырской библиотеки, донесся крик петуха. Отец Аристарх встал и снял с книжной полки небольшой футляр черного китайского лака с серебряными драконами на крышке. В специальном углублении внутри лежал шприц. – Эта вещь изготовлена из серебра и хрусталя, содержащего серебро, – сказал он, – Она потемнеет, от соприкосновения с порфирином. Это – индикатор, теперь он твой. Тебе не нужны ежедневные переливания крови и не понадобятся чаще двух-трех раз в год, если ты будешь ежедневно следовать простому правилу: 50-70 миллилитров крови – родной крови внутрь в красном вине, плюс то, что тебе рекомендовал врач – препараты железа, мясная пища и в меру солнца.

Первый солнечный луч ударил из-за горизонта. – Иди, – сказал отец Аристарх,

– Ничего не бойся, никогда не плачь, возьми все, что захочешь – и прыгни выше всех.

Глава 8.

Свое шестнадцатилетние Алеша встретил в кампусе Афинского университета. Мама настояла на том, чтобы он учился на искусствоведческом факультете. – Почему искусствоведческий? – спросил Алеша. – Потому, – ответила мама, – Что ты имеешь склонность к живописи и ваянию, о твоих работах хорошо отзываются специалисты. Учеба в университете, ничуть не помешает тебе учиться ремеслу у какого-нибудь мастера, но диплом искусствоведа придаст вес твоим работам. У тебя нет нужды сражаться за кусок хлеба, у тебя нет нужды загонять себя в рамки специализации. Ты с детства получал классическое образование, а теперь ты будешь получать академическое гуманитарное образование, ты будешь учиться культуре. Тебе всего шестнадцать лет, и в перспективе ты сможешь выбрать любую специальность, например – инженерную. Или две, или три специальности. Но университет даст тебе базу, он даст тебе свободу выбора и пространство для маневра в любом направлении. Ты должен смотреть за горизонт, Алеша. Даже, если ты проживешь двести лет – это все равно слишком мало, чтобы проводить жизнь, закручивая одну и ту же гайку. – А почему бы мне, – усмехнулся тогда Алеша, – Не проводить жизнь, плебействуя на каком-нибудь пляже и глядя оттуда за горизонт? – Потому, что если ты будешь сидеть, протирая голой задницей песок на этом пляже, ты не увидишь, что за горизонтом, – усмехнулась в ответ мама. – Потому, что для такой жизни требуются не такие мозги, как у тебя и ... – Ну-ну, договаривай, – вызывающе сказал тогда Алеша, выпячивая мускулистую грудь. – ... И твоя собственная кровь погонит тебя с этого пляжа за горизонт, хочешь ты того или не хочешь. Я не настраиваю тебя на то, чтобы ты сидел под пальмой, с бокалом “дайкири” в руках. Ты должен и будешь работать до кровавого пота – над собой. А не для увеличения капитала какого-нибудь дяди. Ты должен и будешь делать то, что хочешь сам. А не то, что хочет кто-то. Но, для этого надо никогда не попадать в обстоятельства, когда кто-то сможет надеть на тебя хомут. Первым шагом к независимости является приобщение к культуре. Без этого ты – дикарь, Тарзан и будешь прыгать под луной, тряся своими большими яйцами, или кто-нибудь посадит тебя в клетку и будет показывать за деньги. Специализация – это ловушка, в которую ловят дикарей. Охотники лишают их доступа к подлинной культуре и подвешивают в клетке суррогат – поп-культуру. Доступ к подлинной культуре – это вопрос различения между подлинным и фиктивным, это вопрос выживания в этом жестоком мире, а не пища для интеллигентской рефлексии. Культурный человек – вооружен. А бескультурный – беззащитен. Тарзан не способен противостоять напору поп-цивилизации, у него нет точки опоры, и он сам становится в очередь за хомутом. Понял? – Да.– Нет, ты не понял. Когда ты поймешь, что весь пот и вся кровь, пролитые рабом в синем или белом ошейнике не стоят одной строчки Сапфо – вот тогда, ты поймешь.

А пока ты считаешь, что компьютер – это подлинная ценность, ты не способен к различению и не способен воспользоваться, ни компьютером, ни собственным талантом.

Алеша оказался способным студентом. Ему нравились преподаватели, ведающие искусство, и жизнь в студенческой среде, внутри искусства – тоже нравилась, а когда он выходил вовне, то ступал по камням, лежащим в основе европейской культуры. Он немного лепил, немного мастерил из стекла и металла – и всерьез учился живописи в хорошей студии. Он не был богатым студентом, поэтому, продавал кое-что из своих работ на улице – там он познакомился с Афродитой.

Все называли ее Афро – она и была похожа на африканку, у нее были роскошные волосы в черных кольцах и фигура бронзовой богини, она двигалась, как пантера и имела весьма острый язык. Как и многие в этой среде, она была и студенткой, и художницей, и продавщицей собственных работ, и натурщицей – всем одновременно. А еще она была женщиной, от которой у любого мужчины старше пяти лет и младше девяноста пяти сжималось сердце и высыхало во рту. Когда она шла по улице, лица мужчин поворачивались к ней, как подсолнухи к солнцу – только намного быстрее, она любила улыбаться, любила себя, не имела никаких комплексов и не настолько нуждалась в деньгах, чтобы дарить свою любовь за деньги.

– Ты умеешь читать мысли? – спросила Афро. Они лежали на горячих скалах, над ними было голубое небо, пронизанное солнцем, под ними – пронизанные солнцем, голубые волны Эгейского моря. – Почему ты так решила? – удивился Алеша. – Ты подарил мне бирюзу, а я люблю бирюзу, но никогда не говорила тебе об этом. И ты привел меня в место, которое я больше всего люблю на побережье. – Мне дешево предложили камни, и я сделал это ожерелье сам, вот и все, – усмехнулся Алеша, – А это место, действительно, самое красивое на побережье. Ничего удивительного. – Много чего удивительного, – задумчиво сказала Афро. – Кто эта женщина, которая приезжает к тебе? – Это моя мать. – Ты шутишь? – Афро удивленно вскинула красивые брови, – Она старше тебя едва ли на десять лет. – Двадцатитрехлетняя Афро, считала Алешу своим ровесником и удивилась бы еще больше, узнав, что ее другу еще не исполнилось семнадцати. – А ты что, не знаешь, что женщины рожают иногда и в тринадцать? – с улыбкой, спросил Алеша. – Знаю. Но такие женщины, не выглядят в тридцать шесть так, как выглядит твоя мать. – Она хорошо питается, – расхохотался Алеша, – Много бывает на свежем воздухе и плавает. – А что еще она делает, чтобы иметь такого сына, как ты? – прищурилась Афро. Алеша перестал смеяться, – Я не думаю, что тебе следует говорить так о женщине, которую ты не знаешь. – А ты знаешь, что в этих местах существует легенда о женщинах, которые не стареют? – спросила Афро. – Понятия не имею, – беспечно ответил Алеша. – Так вот, они действительно существуют, могу тебя уверить. – Откуда такая уверенность? – ухмыльнулся Алеша, – Мадам Шанель и мсье Диор давно переловили бы их всех и увезли их кровь в банках для своей парфюмерии. – Они сами пьют кровь, они вампиры, – повысила голос Афро, – Мою прабабку утопили в море за это. – Что за ерунду ты несешь? – нахмурился Алеша. – Ты можешь пойти в университетскую библиотеку и прочитать, как это было, – сказала Афро, – Ей привязали к ногам пушечное ядро и бросили в море. Это сделал не мсье Диор, а кавалер д’Амбюмонт, капитан французского фрегата “Лисица”. В те времена капитан фрегата был царь и бог – захотел и сделал. – Что здесь делали французы? – С турками воевали. “Лисица” исчезла потом, при невыясненных обстоятельствах. Но корабельный журнал как-то сохранился и попал сначала в Морской архив, а затем – к нам. – От кого попал? – От турок. Может, турки и пустили “Лисицу” на дно, вслед за моей чертовой бабушкой. И теперь они лежат рядом где-то там, – усмехнувшись, Афро махнула рукой в сторону моря, – Кавалер д’Амбюмонт и бабулька де Модро, со своим ядром на ногах. – Откуда приставка “де”? – Тебе следует лучше знать историю страны, в которой живешь, Алексис, – Афро, с насмешливой укоризной, покачала головой, – Франки двести лет сидели на Крите и Родосе, там были их рыцарские ордена. Кое-что, долго сохранялось с тех времен, франкские имена в том числе. Сейчас уже ими не пользуются, но мои родственники по материнской линии когда-то носили фамилию де Модро. – Если с тех времен сохранилась не только аристократическая приставка, – задумчиво сказал Алеша, – То у тебя могут возникнуть серьезные проблемы, Афро.

Глава 9.

– В каком возрасте проявляется порфирия? – спросил Алеша. – В любом, – ответила мама, – Она может быть явной с рождения, а может обозначиться лет в 20-25. Некоторые, заболевают уже в старости. А почему ты спрашиваешь? – Алеша молча опустил голову. – А-а-а, – улыбнулась мама, – Любовь.

Алеша не был уверен, что любит Афро, и не был уверен, что она нуждается в его любви. Но время расставило все знаки – как следы, от любовных укусов.

Афро перестала появляться на улице художников, ее не было видно в университете и, в конце концов, Алеша нашел ее я мансарде, которую она снимала на паях с другой девушкой, неподалеку от кампуса.

– Что случилось? – спросил Алеша. Афро лежала в постели с книгой в руках и была бледна.– Неважно себя чувствую, – ответила она, – Ничего страшного, такое со мной бывает, иногда. – Но Алеша настоял, чтобы она сделала анализ крови, и сам отвез ее в университетскую клинику. Выходя из дому, Афро надела темные очки.

– Пониженный гемоглобин, – сказал врач. – Возможно, это связано с менструальным циклом, – сказал врач. Но Алеша уже знал, с каким циклом это связано.

Алеша уже знал, что ничто никогда не проходит и, начавшись, не заканчивается, что девица де Модро не исчезла бесследно в волнах Средиземного моря. Теперь Алеша знал, что любовь Господа беспощадна и не убьет Афро милосердно. Афро будет терять силы, она будет терять свои роскошные волосы, ее красота потускнеет, ее зубы покроются налетом и вылезут из побелевших десен, а глаза перестанут выносить солнечный свет. Любовь Господа преследует избранных через века и приводит их в место без жалости, где они либо умирают в нечеловеческих муках, либо преодолевают в себе человеческое, научаясь пить кровь человеков. Алеша знал это и знал, что без его любви Афро превратится в больное животное и умрет в тупике, не найдя выхода. Алеша знал, что на нем лежит обязанность, что Афро – его сестра, и печать Господа, написанная рунами крови, уже проступила на ее лбу.

Вечером они сидели в мансарде, горели свечи, на столе стояли вино и хлеб, соседка Афро, снабженная достаточной суммой из Алешиного кармана, ушла погулять с друзьями в ближайшее кафе.

– Ты знаешь, что такое красота? – спросил Алеша. – Красота? – Афро подняла изящные от природы брови, – А что есть красота? “Сосуд, в котором пустота? Или вино, налитое в сосуде?“ Никто не знает этого. – Я знаю, – сказал Алеша. – Неужели? И что же это? – Красота – это ты. Твои губы, твои глаза, твое лоно. – Мое анальное отверстие, – усмехнулась Афро. – Твое анальное отверстие, – серьезно кивнул Алеша, – Красота – это то, что мы отбираем у смерти. Это то, что мы отбираем у хаоса и присваиваем себе. – Есть красота смерти, – становясь серьезной, сказала Афро. – Нет красоты смерти. Есть красота жизни, наблюдающей смерть. Вне человека красоты не существует. Ее нет на земле, нет в воде, нет в небе – ее нет в природе, если ее не наблюдает человек. Человек – вне природы, он создает красоту фактом своего присутствия. Человек выпал из цепи, связующей все живое, он выломился из природы и настолько же не нужен ей, как и красота, которую он создает. В природе нет ничего, что могло бы конкурировать с ним, как Бог – он всемогущ и так же никчемен со своим всемогуществом. Красота – это апофеоз бесполезности, созданный Богом, создавшим человека, который играет, создавая красоту, потому, что ему больше нечего делать на этой Земле. – Значит красота – это богатство, создаваемое на небе? – усмехнулась Афро, – Это слегка похоже на то, что нам говорил приходской священник, хотя и сильно отдает богохульством. Но при чем здесь мои губы и анальное отверстие? – Притом, что одно без другого не существует. Как не существует богатство на небе без того, кто создает его на земле своим взглядом. – Взглядом идеалиста, – улыбнулась Афро. – Нет. Идеалист – это тот, кто отказывается признать, что твои прекрасные губы и твой анус – это две части одного пищевода и не может принять твою красоту, признав это и все то, что находится между ними. Я принимаю тебя такой, какова ты есть – прекрасной, вместе с содержанием твоего кишечника и анализом твоей крови. – Ты издеваешься надо мной? – Афро отвернулась в сторону, закусив губу. – Нет. Я принимаю сосуд и вино в сосуде. Я сделаю тебя еще прекрасней, я научу тебя красоте крови. В твоих жилах – очень древнее и очень горькое вино, оно свело с ума не одну мадам де Модро, – он выложил на стол футляр черного лака с серебряными драконами на крышке, – Я твой брат, я научу тебя пить вино жизни и расплачиваться за жизнь, не спрашивая о цене, – он наклонился и посмотрел ей в глаза, – Ты умираешь, Афро. Я пришел, чтобы спасти тебя.