Текст книги "Портрет художника"

Автор книги: Александр Лекаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава 16.

Они двигались через паутину улиц, ночной город проходил сквозь них струями света и тени, время текло, не двигаясь с места, как свет в люминесцентной трубке, и смыкалось за их спинами – тьма звала.

Их тела лежали рядом, переплетенные кистями рук, горели свечи, женщина с остановившимися глазами покачивалась в дыму курений.

Во тьме открылись ворота в каменной стене – они прошли сквозь око тьмы и сквозь туннель несуществующего времени прошли они, не открывал глаз – в комнату с фиолетовыми стенами.

Вампир сидел голый посреди фиолетового колодца, амулет свисал черной змеей через его стиснутые пальцы, его глаза – колодцы багровой тьмы.

Девушка встала перед ним, безвольно опустив руки, ее брат – за ее спиной, черный дым поднимался из медной чаши, губы твари искривила усмешка.

Тело Алеши дернулось в мансарде, его пальцы стиснули руку Афро, его губы свела судорога ненависти.

Упырь встал на ноги и навис над жертвой, как бледный червяк, его палец потянулся к животу Афро, его вялый член набух синеватой кровью.

Алеша получил наставления, Алеша знал, что он – ничто, точка сознания в чужом сне, но багровая тьма, смывая сознание, хлынула из ниоткуда в несуществующую точку – и ангел расправил черные крылья за спиной Афро.

Женщина в мансарде почуяла неладное, она схватила за руки спящих, но сил ее было недостаточно, чтобы разомкнуть замок их рук.

Черный ангел поднялся над своей головой и над бледной змеей, согнувшейся над согбенной Афро, тьма стала огнем в сердце тьмы, которым он стал – и ударил сверху, вспыхнув, как молния.

Глава 17.

– Человек не может помочь человеку, держа его за руку, – сказал отец Аристарх, – Находясь внутри человечества, он не видит возможностей и не может помочь даже самому себе. Спасение – это вопрос позиции, а не ничтожного человеческого самомнения. – Человек должен встать на точку зрения Бога? – усмехнулся Алеша. – Откуда человеку знать, где эта точка находится,– усмехнулся в ответ отец Аристарх, – Его ничтожные теологии, – отец Аристарх мельком глянул на книжные шкафы, – Это самомнение червя, перенесенное в точку над его головой. – Вспышка молнии – это факт из сферы физики, а не морали, – заметил Алеша. – Точно так, – кивнул отец Аристарх, – Человек обречен вспыхивать и гаснуть. Он может выпрыгнуть вверх, но не может задерживаться там долго – земля притягивает его. Движение того, кто движется происходит между плюсом и минусом, это электронная вспышка, прыжок. Мир – это квантовая физика, в нем не существует ничего не физического, и кванты сознания так же материальны, как и кванты света. – Почему же мысль не влияет на материю? – Она влияет, но в такой неуловимой степени, что это не фиксируется сознанием. Эффективность сознания зависит от его интенсивности. Любое сознание, как и сама жизнь – это горение. Но гниение – это тоже горение, только медленное. Тот, кто прыгает в небо, вспыхивает, а тот, кто таращится в небо – гниет. – Прыжки в небо недешево обходятся, – Алеша приподнял забинтованную руку. – Тебя подержала за руку смерть, – сказал отец Аристарх, – И отпустила, забрав твоего врага очень эффектно. Но не совершай ошибку, не впадай в гордыню, полагая, что это сделал ты. Ты вызвал силу, но кто кем воспользовался – это большой вопрос. Я не понимаю, как ты это сделал, но мое понимание этого не имеет никакого значения. Твое понимание того, что когда ты замыкаешь кольцо силы, начало и конец перестают существовать – вот, что имеет значение. Ты становишься причиной и следствием, а твое понимание этого, остается точкой, вынесенной за пределы процесса, из которой ты можешь контролировать процесс. – Как я могу находиться в двух точках одновременно? – озадаченно спросил Алеша. – Это не укладывается в эвклидову геометрию, -усмехнулся отец Аристарх, – Но геометрия психического пространства не является эвклидовой, а физика пространства, в котором мы живем, не принадлежит ни Ньютону, ни Эйнштейну, хотя последний и мог бы тебе объяснить, как можно находиться в двух точках одновременно. То, что ты делаешь, не укладывается в известные законы физики, но это не значит, что не существует неизвестных. Ты можешь посвятить жизнь поиску объяснений, но тогда у тебя не останется времени жить. Ты уже знаешь, где находится педаль газа и знаешь теперь, где находится педаль тормоза, – отец Аристарх расхохотался, – Зачем тебе знать, зачем Господь допускает такую мерзость, как автомобиль? – А не является ли мое знание самомнением червя, вынесенным в точку над его головой? – спросил Алеша. Отец Аристарх перестал смеяться и застыл с открытым ртом. Потом медленно закрыл его, помолчал, почесал бороду и вдруг крепко схватил Алешу за больную руку. Алеша вскрикнул. – Тебе больно? – спросил отец Аристарх. – Больно, – сквозь стиснутые зубы, ответил Алеша. – Какие тебе еще нужны доказательства? – отец Аристарх приблизил свое лицо к его лицу, – Жизнь – это боль. Мы платим болью за каждый опыт. А если ничему не учимся, то платим жизнью. Ты дешево заплатил за прыжок в небо – жизнью твоего врага. И ты, как и каждое живое существо – обречен на последний прыжок. Только от тебя зависит, будет ли это прыжок в небо – или самомнение червя, вбитое в точку под его ногами. Ты понял? – Не знаю, – ответил Алеша. – Нет, знаешь! – крикнул отец Аристарх ему в лицо, – Ты знаешь, но ты юлишь, как червяк, под пятой собственного знания! Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты – сверхчеловек. Я могу сказать тебе это тысячу раз, но это не освободит тебя от необходимости убрать ногу с собственной головы. Не сомневайся! Не юли! Верь! Если надо – отгрызи себе руку, но не позволяй ничему удержать тебя от веры в себя. Критицизм – это яд, разъедающий душу, – не смей критиковать себя! Если тебе нужен дурак, меня считай дураком, я буду очень хорошим дураком, не сомневайся ни во мне, ни в себе, – отец Аристарх перевел дух и улыбнулся, – У тебя есть долг перед собой. Ты – центр сферы. Не имеет значения, сколько точек можно разместить на ее поверхности, вокруг тебя вращается твой мир. Никто не может быть для тебя авторитетом, кроме тебя самого – это твой мир, и ты несешь за него ответственность. – Вы предостерегали меня от гордыни, – с трудом, ухмыльнулся Алеша, – А теперь убеждаете в том, что я – Бог. – Здесь нет Бога, – вразумляюще сказал отец Аристарх, – Вселенная имеет столько центров, сколько дискретных точек зрения, способных осознать себя таковыми. Бог – вне Творения, если бы Бог находился в центре Своего Творения, то в Творении не осталось бы места ни для чего, кроме Бога. Но Вселенная существует, а ты – факт Вселенной, и это не имеет ничего общего со сферой морали, это физический факт. Никто не мешает мне осознавать себя таким же центром, но смогу ли я? – Как Бог может творить Вселенную, не будучи ее центром? – изумился Алеша. – Так же, как плотник делает табуретку, не будучи табуреткой, черт возьми! – вспылил отец Аристарх. – Зачем Он это делает? – не отставал Алеша. – Чтобы подложить ее себе под задницу! – отец Аристарх воздел руки к небу, – Какая тебе разница? Ты – балбес, ты должен усвоить, наконец, тот закон мироздания, который касается персонально тебя, если не хочешь превратиться в Венеру Милосскую! Как вверху, так и внизу. У Бога столько точек влияния, сколько осознающих центров в Его Творении, через них Он творит. Каждое осознающее существо – это Бог в своей сфере, который не может влиять ни на что, оставаясь ее центром. Центр – это источник времени внутри сферы. Время внутри сферы начинается тогда, когда центр прилагает свое внимание вовне – так возникает сфера. Перемещая предел своего внимания, центр создает сферу так, как один-единственный электрон, рисует картинку на экране телевизора – всегда возвращаясь к исходной точке. Центр всегда прикован к точке настоящего мгновения, для него не существует прошлого и будущего, существующих одновременно и всегда внутри сферы. Так существует все, от атома до Вселенной, прикованным к центру, только Бог свободен. – Никто ни к чему не прикован, – усмехнулся Алеша, – Ошибаетесь, господин учитель. – Неужели? – удивился отец Аристарх. – Сфера – это картинка на экране персонального компьютера, – сказал Алеша, – Ее не существует. – Ну, наконец-то, – вздохнул отец Аристарх, – И что же надо сделать, чтобы встать на точку зрения Бога? – Выключить компьютер. – Туше, – улыбнулся отец Аристарх, – Надо вернуться в собственный центр, тогда он может оказаться где угодно, в том числе – и в оке Господнем. Отказ – вот средство, освобождающее от иллюзий, – отец Аристарх откинулся на спинку кресла и задумчиво огладил бороду, – Воистину, время понеслось вскачь черт знает куда. То, на что раньше уходили годы упорного труда, сегодня можно объяснять просто, указав пальцем на компьютер. Отказ – это медитация. Это то, о чем были написаны тысячи толстых томов, и что тысячи учителей безуспешно пытались объяснять на пальцах тысячам учеников, не имевших базы для такого понимания. Мы живем в цифровой Вселенной, мы отцифровываем сырую энергию в соответствии с программой – и так создаем реальность, персональную и групповую. Мы можем создавать программы, перепрограммировать себя, если хватает мозгов. А если не хватает – то жить в одном, персонально-общественном туннеле реальности, как в подземном переходе, от рождения до смерти. Предельный отказ и предельное усилие – вот, что вытолкнуло тебя за пределы программы и самого себя. Ты отказался от себя дважды – когда вошел в тело сновидения, и когда вышел из себя, пытаясь освободить Афро. Медитация – это неправильный термин, придуманный в импотентной Европе, думающей свою тугую думу, безрезультатно протирая задницами импортированные циновки. “Огненное усилие” – вот правильное, санскритское название процесса, которым ты стал, выйдя за пределы иллюзии – в око Бога – и испепелил все. – То есть, я все-таки, стал Богом? – осторожно спросил Алеша. – Ты стал тем, чем тебе хотелось стать, на данный момент, – усмехнулся отец Аристарх, – Молнией. В следующий раз ты можешь стать кучкой собачьего дерьма, если не будешь сохранять контроль – о чем я толкую тебе, Богу, уже добрых полтора часа. Бог может все, – отец Аристарх расхохотался, – А кучка собачьего дерьма – это такой же факт Вселенной, как и Галактика.

Глава 18.

Газеты сообщили о трагедии на улице Бабулинас, и на телевидении мелькнул сюжет о пожаре, унесшем жизнь американского гражданина. Старое четырехэтажное здание, построенное сто лет назад в стиле “греческий ампир”, занялось от неизвестных причин и выгорело дотла, жертв могло бы быть намного больше, но, к счастью, нижние три этажа оказались нежилыми. Зато четвертый, который занимал американец, провалился сквозь деревянные перекрытия в геенну огненную, в которую превратилась каменная коробка, и вылетел в ночное небо, как в печную трубу – от насельника не осталось ничего. Нашлись, однако, люди, которые усомнились в том, что мистер Дзампо исчез бесследно, растворившись в небе над Грецией, и взяли на себя труд докопаться до истины – в буквальном смысле слова. У мистера Дзампо оказалось застрахованным буквально все: не только его драгоценные жизнь и здоровье, и не только его недвижимость, его банковские вклады и проценты на вклады, но и каждая часть тела в отдельности, включая не стоящий упоминания детородный орган, а также его чемоданы крокодиловой кожи, тряпки, набитые в чемоданы, перстень, который он носил на пальце, часы, запонки, зубные протезы и мемуары, которые он повсюду таскал с собой – все на очень крупную сумму. Но мистер Дзампо был один, как перст в этом мире, и вся сладостность его предусмотрительности вкупе с медом по капле накопленного капитала и в соответствий с завещанием доставалась страховой компании, при условии, что означенная компания, с которой мистера Дзампо связывали некие особые узы, гарантирует ему страховой полис в посмертное существование. Где бы тяжкая рука смерти, ни прихлопнула бегущего в поисках вечной молодости мистера Дзампо, страховщики и душеприказчики обязаны были разыскать, по велению души и в соответствии с заключенным договором, его тело или то, что от него осталось, чтобы поместить бренные останки в специально подготовленный для этой цели мавзолей и запечатать оный в соответствии с разработанной мистером Дзампо технологией.. Вот почему уже на следующий день после того, как посольство получило известие о трагической гибели американского гражданина, в Афины прибыли детективы страховой фирмы “Гриззл, Гиббон энд Проктитт” – чтобы получить лакомые деньги, требовалось найти хоть кусочек от беспокойного мистера Дзампо.

– Что-то здесь нечисто, – сказал мистер Вич перепачканному пеплом мистеру Гриззлу-младшему, опираясь на лопату, которой ковырялся в обгорелых головешках, и вытирая с залысого лба  черный пот, – Хоть что-то должно было остаться в любом случае. – Что-то и осталось, – заметил Гриззл-младший, – Полиция нашла его зубные протезы, перстень с монограммой и оправу от очков. – Если он инсценировал смерть с целью получить страховку на подставное лицо, о котором мы пока еще ничего не знаем, – менторским тоном произнес мистер Вич, – То он должен был подбросить что-то, чтобы не оставалось сомнений в его смерти. Но это что-то не дает нам оснований предъявить свои права на наследство, согласно завещанию, – мы должны предъявить тело или фрагмент тела. В противном случае, мы распрощаемся и со страховой премией, которую заберут Соединенные Штаты Америки, если старый хитрец Дзампо не унаследует ее через внезапно возникшую племянницу. – Мы безрезультатно долбаемся здесь уже четвертый час, – вздохнул Гриззл-младший, оставляя еще одну грязную полосу на своем потном подбородке, – А температура не могла быть такой, чтобы сжечь даже остатки его зубов. Его не могли похитить? – Могли, – кивнул мистер Вич, – Если только старый козел сам не похитил себя. Согласно заключенному с ним договору, мы обязаны заплатить выкуп, не втягивая в это дело полицию. Выкуп заменяет страховую премию и служит запасным вариантом в том случае, если номер с самосожжением не проходит. Старая гадина может легко воскреснуть, став вдвое богаче. – А если не может? – Тогда, мы найдем кость, исключим оба варианта и станем богатыми. – А если не найдем? – Тогда, – мистер Вич оскалился, – Мы будем искать того черта, который унес нашего дорогого мистера Дзампо и его кости.

Виновник причины загадочного исчезновения дорогого мистера Дзампо, в это время занимался изысканной любовью с причиной вины – в шезлонге, торчащем посреди безлюдного пляжа на острове Кос. Особое изящество их камасутрической позиции состояло в том, что шезлонг к тому времени уже давно перевернулся, и ноги Алеши торчали в том же направлении, что и ножки шезлонга, в то время как Афро, опираясь спиной о сиденье, вбивала Алешу в песок вместе с шезлонговой спинкой. Предполагалось, что Афро ненавязчиво присядет на колени к Алеше таким образом, чтобы их невинные шалости не бросались в глаза с палубы яхты, стоящей в трехстах футах от берега, но когда шезлонг сменил позицию, стало еще лучше – теперь мама и Калликандзаридис могли видеть только взлетающую в воздух, гриву волос Афро и Алешины пятки. Особо тонкий слух мог бы различить через шум волн и крики чаек, сдавленные вопли, которыми сопровождались прыжки Афро, а особо опытный глаз мог бы уловить тонкий налет сюрреализма в общей картине, поскольку забинтованные руки любовников, левая – Афро и правая – Алеши, торчали из картины, соответственно, в зенит и на юго-восток.. Но Калликандзаридис был занят созерцанием своей очаровательной пассажирки, которая созерцала заходящее солнце, через бокал рубиново-красного вина, а пассажирка наслаждалась легким перебором гитарных струн, которым услаждал ее слух капитан. Однако, когда огненный шар солнца коснулся зеленого горизонта, выбив из него изумрудный луч, сдавленный вопль взлетел к небу через шум волн вместе с гитарным аккордом и, взглянув в сторону берега, они увидели, как Алеша и Афро выкатываются из обломков шезлонга, путаясь в полосатой парусине, подобно потерпевшим кораблекрушение.

Ночью они сидели у костра из смолистых сучьев приморской сосны.

– Да, – сказал Калликандзаридис и надолго замолчал. – Что? – спросила мама, минуты через три. – Небо, – Калликандзаридис двинул бровями вверх, – Оно меня изумляет. – Чем тебя изумляет небо, Марко? – спросила мама. – Когда я смотрю в ночное небо, – сказал Калликандзаридис, – Мне ничто не кажется невероятным. – Ничто не существует в соответствии с твоим неверием, Марко, – сказала мама, – Оно существует в соответствии с твоей верой. – Почему же мне не воздается по моей вере? – вздохнул Калликандзаридис, – Я хочу быть богатым, а я беден. – Ты беден? – изумилась мама, – У тебя есть дом, лодка, море, молодые девчонки смотрят на тебя, ты никогда не голодал и ни от кого не зависишь, чего тебе еще надо? – Не знаю, – честно ответил Калликандзаридис. – “Не знаю” нельзя купить за деньги. “Не знаю” – не продается, – сказала мама, – Вот когда ты будешьточно знать, что тебе надо и получишь это, тогда ты будешь бедным. – А если я точно знаю, что мне надо, – хитро прищурился Калликандзаридис, – Но не могу получить этого, пока живу, и не стану богатым, если получу – что это? – Это смерть, – ответила мама. – Правильно, – изумленно ответил Калликандзаридис, – Что толку в счастливой жизни, если покидаешь ее в слезах и тоске? Что надо делать, чтобы не покинуть эту жизнь в слезах и тоске? – Надо не быть богатым, надо не быть нищим духом, не быть трусом, не быть подлецом, а после этого, – мама улыбнулась, – Надо ждать смерть, как невесту и быть ей верным, пока жизнь не разлучит вас. – Яне могу понять тебя своими мозгами, женщина, – ухмыльнулся Калликандзаридис, – Но я понимаю тебя своими яйцами. Ты очень мудра. Моя теща говорит, что ты – ведьма, а она сама ведьма и знает в этом толк. – Калликандзаридис повернулся к Алеше, – Твоя мать – ведьма, Алексис, бойся ее. Если ты не будешь послушным, она превратит тебя в лягушку или, не к ночи будь сказано – в женщину. Тогда, может быть, ты перестанешь ломать мои шезлонги. – Это не я, – кем бы ни был Алеша, но краснеть он не разучился. – Я знаю, – кивнул Калликандзаридис, – Если бы Афро села на колени мне, я бы сломал не только шезлонг, я бы сломал палубу своей яхты, я бы пробил ее дно и дно Эгейского моря и выпал бы где-нибудь возле Эйфелевой башни с ней в обнимку. – С башней? – хихикнула Афро. – Ты еще не знаешь, что такое настоящая башня, девчонка, – угрожающе произнес Калликандзаридис. – А ты не знаешь географию, капитан, – расхохоталась Алешина мама, – Вы бы выпали где-нибудь возле статуи Свободы, вместе с твоей башней. – Ни в коем случае, – запротестовал Калликандзаридис, – Я бы сделал оверштаг, чтобы попасть в Париж. Терпеть не могу американцев, они суют тебе свои вонючие доллары, а потом блюют и ссут на палубу, потому, что не могут попасть членом выше фальшборта. – А как поступают их женщины? – поинтересовалась Афро. – Женщины? – удивился капитан, – Я не видел никаких женщин. То, что они с собой привозят, похоже на пластиковых кукол из секс-шопа, и непременно выпадает за борт каждый раз, когда присаживается на корме. Пацаны с берега завидуют мне оттого, что я вижу этот товар, в чем он сошел с конвейера, но ей-богу, когда я смотрю, как он елозит своими голыми задницами по моей палубе, то начинаю думать, что моя жена не так уж и плоха, хотя она старше Акрополя и ядовитей, чем мурена. – Не лги, Маркос, – строго сказала Алешина мама, – Я точно знаю, что месяц назад ты набил морду торговцу на базаре, когда он сказал, что твоя жена орет, как ослица во время случки. – Да, набил, – вызывающе ответил Калликандзаридис, – Хотя, тот ишакоёб был совершенно прав, она именно так и орет. Он хорошо знает, как орут ослицы во время случки, но только я имею право знать, как орет во время случки моя жена. Он нюхал следы Коры еще когда ей было четырнадцать лет, мы выросли в одном квартале, и с тех пор я бью ему морду регулярно, на Покров и на Пасху – не могу же я нарушать традицию. – Конечно, нет, – согласилась Алешина мама, – Традиции, это то, что скрепляет наше общество и повышает его культуру. В России есть очень похожие народные обычаи. – Русские – братский народ, – кивнул Калликандзаридис, – Я чувствую это особенно остро, когда смотрю на Афро с Алексисом и на обломки моего шезлонга, который обошелся мне в четыре драхмы на барахолке. – Не лукавь, Марко, – улыбнулась Алешина мама, – Наверное, его забыл кто-то из туристов. – Туристов? – возмутился Калликандзаридис, – Американцы не забывают даже использованных гондонов – они просто выплевывают сперму в кок-пит, а русские не таскают с собой шезлонгов – они приходят со своим ящиком водки, на котором и сидят. Они не жадничают и всегда зовут меня выпить, но если их приезд, упаси господь, совпадает с каким-нибудь престольным праздником, то возникает массовое народное гуляние. В прошлый раз, мне выбили два зуба, наверное, какой-то брат, дай ему бог здоровья, взял их себе, в качестве сувенира со Святой земли. – Наверное, такой обычай, – серьезно заметила Афро, – Не могли же они взять гвозди из твоего креста. – Им слишком долго пришлось бы ждать, пока я дозрею до нужной степени святости, – ухмыльнулся Калликандзаридис, – А гвозди они могут купить за доллары возле любой церкви, вместе с церковью. У них на шее такие цепи, Афро, на которых можно якорь поднимать – они подняли бы и церковь с крестом, и тело на кресте, если бы попы его имели, чтобы продать. – Я поймала тебя на богохульстве, Марко – удивленно подняла брови Алешина мама. – Ты никогда не поймаешь меня на богохульстве, женщина, – ответил Калликандзаридис, – Ни у кого нет такой наживки, чтобы меня поймать. Никакая цепь не выдержит меру моей веры – я держу ее в сердце, а не на цепи, и нет такой хулы, которая не подошла бы по размеру нашим попам – это понимает даже моя жена, когда целует руку приходскому священнику. – И все же, она ее целует? – с любопытством спросила мама. – Целует, потому, что лучше целовать руку, чем жопу. Только жопа нам и остается, если вообще не ходить в церковь. Церковь – это опора. Пусть там сидит хоть черт – я почитаю сан, а не человека, и не черта. Мое почитание делает размалеванную доску, которую можно купить на базаре – Богом, который не продается. Если я способен на пафос дистанции между собой и тем, что выше моей головы – я человек. А если я не способен смотреть вверх, я – собака, которая ищет кость под своими ногами. Вот чего не понимаешь ты, при всей твоей мудрости, женщина. И вот, что понимаю я, – Калликандзаридис. – Да, – мама тихо покачала головой, – Потому, что ты – человек.

Глава 19.

Тропы, по которым ходил беспокойный мистер Дзампо, не являлись тайной для его душеприказчиков, именно поэтому он им и доверил заботу о своем теле. Ничего не найдя в обгорелой руине, кроме пары оплавленных замков от чемоданов, мистер Вич я мистер Гриззл-младший, вышли на охотничью тропу – с фотографией Дзампо в руках. Посещение банков крови не могло дать им в руки конец запутанной нити, на конце которой притаился мистер Дзампо, или болтался на крючке кусок его мяса. Но они получили тот ее отрезок, который соединял дату последней закупки крови и дату пожара. Отрезок равнялся семи дням. Из чего следовало, что в этот период мистер Дзампо должен был искать и мог найти другой источник – или свою смерть, весьма вероятно связанную с этим источником. Где мог искать источник жизни, иссушенный жаждой и искушенный в охоте на человека, доктор и преподаватель искусствоведения, чья жизнь проходила в университетской среде и околобогемных тусовках, если грелся у огней большого города, а не сидел у костра в амазонских джунглях, грызя чью-то ногу? Даже в Нью-Йорке узок был круг лиц, лицезреющих святой огонь искусства и греющихся от него, страшно далеки они были от народа, а уж в маленьких-то Афинах двое опытных детективов имели все шансы увидеть лица и не без пользы протусоваться через хоровод ликующих – просто приблизившись к огню. Вооружившись фотографией охотника и толстой пачкой мелких долларовых бумажек, мистер Вич и Гриззл-младшяй пошли по музеям, выставкам и арт-галереям, где и наткнулись, в конце-концов, на курчавого охранника. Охранник не отказал себе в удовольствии наступить на штиблеты наглым американцам, сующим ему свою замусоленную пятерку, и с радостью сообщил им, что самолично и коленом под зад выставил из галереи их соотечественника, пристававшего к местной девушке. Мистер Вич, упрятывая пятерку в потертый бумажник, ухмыльнулся мистеру Гриззлу – момент истины еще не настал, но они нашли точку отсчета и завязали первый узел.

А тот, кто разрубал узлы, сидел в это время в студии и делал набросок карандашом. – Почему ты рисуешь Афро, которой здесь нет, – спросил, подходя к нему, Аристидис, учитель рисования, – Вместо того, чтобы рисовать натурщицу? – Потому, что у меня всегда получается Афро, – ответил Алеша, – Что бы я ни рисовал. – Это и плохо и хорошо, – Аристидис задумчиво покачал лысой головой, – Хорошо потому, что любое творчество выжимается из сексуальной любви. И плохо, если артист не умеет дозировать его по капле. Некоторые пропивают свой талант. Другие, – Аристидис не был учителем хороших манер, он был хорошим учителем рисования, – Проёбывают его. Если ты хочешь стать художником, ты должен брать от Афро то, что она дает, и делать из этого то, что хочешь. Я твой учитель рисования и я хочу видеть на этом листе бумаги натурщицу, а не Афро, которую видишь ты. Знаешь, почему я этого хочу? – Почему? – Потому, что у тебя есть талант. И я обязан научить тебя, продавливать этот талант по капле, – Аристидис ухмыльнулся в бороду, – Через узкую щель. И превращать каждую каплю – в палитру. Ты никогда не научишься делать вещи, если будешь делать только одну вещь. Я – надсмотрщик, я буду муштровать тебя, а ты будешь смиренно подвергаться муштре, которая называется школой. Иначе, мы закончим рядом – под забором. Ты – потому, что твой талант разорвет тебя. А я – потому, что я дерьмовый учитель. Понял? – Да. – Рисуй натурщицу. У нее есть то,– Аристидис усмехнулся, отходя от Алеши, – Что есть и у Афро.

Это понимал не только Аристидис, это понимал и мистер Вич. – Нам нужна натурщица, – сказал он Младшему, – Из числа тех, которые подрабатывают мандой. – Это может быть опасно, – ответил не совсем уж глупый Младший. – Ну, тогда пойди и поработай грузчиком в порту, – раздраженно повысил голос Вич, – Может  заработаешь четырнадцать миллионов долларов без риска. – Младший сник – в порту работать не хотелось.

Тяжело и стиснув зубы, отработав четыре часа в студии, Алеша отправился домой – теперь его и Афро домом, была мансарда, расположенная по соседству с бывшим жилищем Афро. Трясясь в автобусе рядом с измотанными работягами, он думал о том, что легкой жизни нет ни у кого, а если и есть, то она еще тяжелее. Каждый получает то, чего хочет, но и платит соответственно. Только за малое хотение всегда платят больше. У Алеши был приятель-студент, простой и добрый сельский парень. Какая-то гадость сожрала урожай винограда, и родители потеряли возможность платить за его обучение. Тогда этот парень пошел грабить ликеро-водочный магазин, прихватив с собой обрез, сделанный из отцовского ружья. Все, что он хотел – это заплатить за семестр Он получил деньги, но что-то там произошло, и этот несчастный убил другого несчастного – продавца этого магазина. И его пристрелили полицейские, такие же сельские парни, как и он сам, когда он выходил из магазина – с несколькими сотнями драхм в руке я бутылкой граппы под мышкой.

Младший привел натурщицу, которая по вечерам превращалась в проститутку, чтобы заработать на жилье и хлеб, как раз в то время, когда Алеша заходил в свой дом.

Афро почувствовала себя плохо, когда Алеша засветил свечи, освещавшие их скромный ужин, разлил в бокалы вино и разломил хлеб.

Упыри в пригородном мотеле распяли девушку на железной сетке кровати и воткнули иглы в ее вены и нервные узлы.

Афро схватилась руками сначала за виски, потом за уши и упала на спину, глаза ее закатились.

Алеша, в панике, вскочил на ноги, переворачивая стол – он не понимал, что происходит.

Алешина мама в своем доме на Родосе чувствовала, но не понимала. Зато, отец Аристарх в своем монастыре чувствовал и понимал все – он был очень стар, очень опытен и волок на себе груз ответственности за всех.

Настойчиво заверещал мобильник, и Алеша схватил его, – Что? – Быстро положи ее в ванну, – сказал отец Аристарх, – И открой холодную воду. – Не раздумывая, Алеша исполнил, – Что дальше? – придерживай голову, бей по щекам кричи в уши – не давай заснуть, ты понял? – Понял.– Вода будет нагреваться, добавляй холодной, щипай за нос, открывай ей глаза пальцами, не дай заснуть, понял? – Понял. Что еще? – Ничего. Исполняй.

Отец Аристарх лег на спину в своей узкой келье и закрыл глаза.

Мистер Вич подбросил пахучей смолы я курильницу и пошевелил иглу, воткнутую в лоб девушки, распятой на железной сетке, – Имя? – И-и-мя-а-а, – повторила девушка детским голоском. – Имя, сука, – мистер Вич выдернул клок волос из ее головы и бросил в огонь, – Скажи имя, тварь.

– Я люблю тебя, люблю тебя, – орал Алеша в мокрое ухо Афро и дергал ее за волосы и бил по белым щекам, – Не смей уходить!

Отец Аристарх сжал белые кулаки в своей узкой келье и перестал дышать.Алешина мама уронила бокал с вином и запрокинула белое лицо к небу в своем шезлонге на крыше дома в Родосе.

– Имя – Смерть, – произнес голос в убогом номере пригородного мотеля. – Фак! – взвизгнул мистер Вич, – Младший, гаси свечи! – Младший, сшибая стулья, заметался по комнате, в то время, как опытный мистер Вич, вылетал вон через оконное стекло.

Когда полиция, вызванная менеджером, прибыла в мотель, она обнаружила труп мистера Гризэла рядом с привязанной к кровати вопящей проституткой, не понимающей, как она здесь оказалась.

Так начинались войны вампиров – никак не начинаясь для непонимающих.

Глава 20

– Когда начали осваивать Америку, туда ринулись упыри со всей Европы, – сказал отец Аристарх, – Потому, что там свободно можно было делать то, за что в Европе вгоняли осиновый кол в сердце. – Вы преувеличиваете, – сказал Алеша, – жестокость присуща всем народам, а не только американцам. – Преувеличиваю? – отец Аристарх удивленно поднял брови, – Войди в сайт библиотеки американского Конгресса и прочитай о том, как американские кавалеристы пили кровь и носили на шляпах половые органы, вырезанные из тел индийских женщин – это факт, а не сказки, и такого не делали даже нацисты. Американцы подвергли геноциду около двадцати миллионов аборигенов, такое не снилось ни Тамерлану, ни Чингиз-Хану, ни Гитлеру. Они возродили рабство, когда все цивилизованные народы уже отказались от него, и построили свою сатанинскую свободу на крови черных рабов. – Есть множество наций, в которые можно бросить камень, – заметил Алеша. – Есть, – согласился отец Аристарх, – Но они враждуют, как люди, а не как упыри. Американцы – это линия упырей, возникшая на их Богом проклятом острове и сосущая кровь из всего человечества. – Все? – удивился Алеша. – Возможно и не все, – усмехнулся отец Аристарх, – Ну и что? Ты знаешь, что такое куриный грипп, о котором сегодня, так много говорят? – Ну и что это? – Это вирус человеческого гриппа, который возник в теле птицы около двухсот десяти лет назад и мутировал в теле человека, создавая новый штамм каждые тридцать лет. Птицы – самые многочисленные существа на планете из числа включенных в пищевой цикл человека, включенного в пищевой цикл вируса вместе с птицей. Восемь лет назад, по прошествии семи раз по тридцать лет, вирус эволюционировал внутри цикла в такой штамм, против которого нет вакцины. Вирус – это таинственное существо, которое приспосабливается к окружению и паразитирует на нем, подобно человеку. Латентный вирус – это крупица кремния, несущая код развития существа и не имеющая никаких следов органики. Но при каких-то обстоятельствах он становится живым и убивает своего носителя. Это не вопрос жизни и смерти двух отдельных существ – это вопрос жизни и смерти двух разных видов. Если ты хочешь уничтожить вирус гриппа, ты должен разорвать его цикл, уничтожить либо всех людей, либо всех кур, даже если их зовут Джон и Мэри. А если не уничтожить этот Богом проклятый курятник, то Джон и Мэри склюют тебя. – Как можно практически осуществить такую дезинфекцию? – усмехнулся Алеша.