Текст книги "Портрет художника"

Автор книги: Александр Лекаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

            Глава 29.

            – Это не поражение, но и не победа, – сказал отец Аристарх, выслушав Алешин отчет, – Кто-то вмешался в действо, неизвестно, на чьей стороне. То ли тебя спасли от беса, то ли беса спасли от тебя. Как выглядела эта женщина? – Как женщина, – Алеша пожал плечами, – Довольно красивая, но косая. И до тех пор, пока я не увидел ее лицо, я не мог понять, что это – женщина. Но когда увидел, то увидел и то, что у нее есть задница и грудь. – Как она была одета? – Синие джинсы, сапоги, черная майка и черная кожаная куртка. На голове у нее был шлем с тонированным стеклом, темно-красный, бордо. А мотоцикл был ярко-красный, хром. Но сильно побитый и поцарапанный. “Харли”, какая-то старая модель. Это имеет значение? – Понятия не имею, – теперь отец Аристарх пожал плечами, – Но очевидным является то, что мы уже не знаем, где находится тварь, не можем оценить уровень опасности и выбрать средства для ее нейтрализации. – Нам остается только ждать? – спросил Алеша

– Мы не можем просто ждать, – ответил отец Аристарх, – Пока что мы находимся на шаг впереди потому, что наши противники не знают, где мы находимся. Но нет сомнения, что они сократят дистанцию путем простого детективного расследования. Они продолжают располагать двумя телами, но чтобы уничтожить человека, не обязательно прибегать к колдовству. Для этого существуют такие простые и надежные средства, как винтовка или гранатомет. – Вы думаете, они могут использовать оружие? – Могут. Война уже началась, а на войне хороши все средства, которые являются эффективными на войне. Колдовство использовали для войны всегда, но когда оно не срабатывало, всегда брались за топор. Молебен войскового священника – это акт магии, но он не отменяет пушек и самолетов.– Мы не готовы к такой войне, – сказал Алеша. – Не готовы, – кивнул отец Аристарх, – И они не готовы. Поэтому нам не стоит ожидать прибытия авианосцев, хотя все авианосцы и прибывают, по воле вурдалаков, а вот пули в спину – вполне. – Это уже напоминает гангстерские разборки, – усмехнулся Алеша. – За всеми гангстерскими разборками, за всеми жестокими преступлениями и за всеми полномасштабными войнами, которые являются самыми гнусными гангстерскими разборками, стоят вампиры, – сказал отец Аристарх, – Человечество уже давно перестало бы играть в эти дикие неолитические игры, если бы не та дрянь, которая входит в мир через нас. Но оно и не стало бы человечеством, не играя в эти игры. Так устроен этот мир, Алексис. И все, что мы можем сделать – это воевать на стороне человечества, а не упырей. – А что мы будем делать сейчас? – спросил Алеша. – Мы не будем ждать пули в спину и не будем ждать, когда эта или другая тварь выскочит, как чертик из коробочки, – ответил отец Аристарх, – Я не могу их вычислить сам, но я соберу большой круг и мы атакуем их так, чтобы и духу их не осталось в этой части света. Мы мобилизуем все силы, мы мобилизуем свои инстинкты первоубийц, и будем рвать упырей на куски, мы зальем их кровью весь Пелопоннес, но вычистим их отсюда. – Они снова придут. – Придут. Или мы придем к ним. Потому, что эта война не заканчивается никогда. В ней никогда не будет окончательных победителей. А если бы такое и произошло, то победители вцепились бы друг другу в глотку. И даже если бы они сократили свою численность вполовину – люди уже в достаточной степени переняли дикие привычки вампиров, чтобы продолжить их благое дело – при небольшой помощи друзей, оставшихся в живых.

            Глава 30.

            В одном из отдаленных монастырей на севере Греции произошло странное и страшное событие. Пятеро монахов, собравшись ночью в церкви, предприняли некое оргиастическое действо вокруг Распятия, при этом они сорвали с себя одежду и лизали нарисованную кровь Христа. Затем они прибили одного из монахов к Распятию головой вниз и пили его кровь, несчастный, пытаясь дотянуться языком до собственных стигматов, свернул себе шею. Когда на рассвете братия вошла в церковь, четверо безумцев были еще живы, они корчились в лучах солнца, падающих через витражное окно, но к полудню, умерли все, покрывшись черными язвами и распространяя вокруг себя невыносимое зловоние. Монастырское начальство, учитывая, что монахи были приезжими, и обоснованно полагая, что обитель посетил Дьявол, попыталось скрыть произошедшее от мирян, но слухи достигли до архиепископа, и в монастырь была направлена церковная комиссия, в числе которой был и отец Аристарх.

            Примерно в то же время трое обитателей мотеля в пригороде Афин изрезали друг друга ножами, после чего, выскочив на улицу, напали на прохожих и были насмерть забиты гражданами прежде, чем приехала полиция.

            В убогой квартире в районе старого железнодорожного вокзала двое постояльцев, нанюхавшихся кокаину, зарубили топорами третьего, подожгли квартиру и задохнулись в дыму, перед этим, отрубив себе пальцы на руках и ногах.

            Самолет, арендованный фирмой “Гриззл, Гиббон энд Проктитт”, приземляясь в аэропорту Афин, потерпел крушение и загорелся, погибли все, включая нескольких руководителей фирмы. Поскольку один из двигателей самолета оказался разворочен взрывом, полиция обоснованно предположила, что это дело рук исламских террористов, и начала соответствующее расследование.

            Могущественный круг, собиравшийся в подземелье под родосским монастырем, на время распался, и члены его покинули Родос до следующего действа.

            Алеша и Афро вернулись в свою мансарду и включились в круг привычных и приятных обязанностей двух молодых любовников, влюбленных в друг друга и в свое искусство.

            В церкви, которую расписывал Алеша, работал уже другой художник, но Алеше удалось убедить его, что он будет неплохим помощником, и он продолжил работу – за небольшую оплату. Одновременно он начал эскизы для большого портрета Афро – ему хотелось запечатлеть ее такой, какой она была сейчас. Афро находилась в расцвете своей красоты и женственности, и сердце художника не могло не поддаться такому искушению. А еще он посещал студию и занятия в университете, близилось то время, когда он с полным правом сможет надеть мантию магистра искусствоведения. Ничто не нарушало нормальное течение работы в церкви, которая уже подходила к концу. Но с портретом Афро произошла некоторая неувязка. Если раньше кого бы ни рисовал Алеша, у него всегда получалась Афро, то теперь у него получалась женщина из сна. Он отложил уже два десятка эскизов – на них была женщина, у которой косил правый глаз, с несколько плутоватым и хищным выражением лица. Он пытался рисовать волосы Афро в крупных, тугих кольцах, но у него получались мелкие завитки, он пытался запечатлеть роскошные формы Афро, но у него получалось тело с маленькой грудью и небольшими, выпуклыми, как у негритянки, ягодицами. Алеша понимал, что путешествие не могло не оказать влияния на его психику, но его раздражала маниакальная зацикленность собственного подсознания, он злился, он швырял карандаш и даже рвал эскизы. Однако, собственная злость странным образом  заводила его сексуально – он снова поднимал карандаш, затачивал его и рисовал снова и снова – маленькую грудь, длинные бедра, тугие ягодицы. В конце концов, он спрятал подальше и карандаши и планшет для эскизов, он полагал себя свободным человеком, и ему не нравилась эта принудительная мастурбация карандаша и бумаги.

            На некоторое время новое знакомство отвлекло его от неудачи с портретом. Афро привела в дом девушку, с которой познакомилась на улице художников. Девушка оказалась начинающей, провинциальной художницей из греческой Македонии, она была довольно блеклой, носила очки с толстыми, дымчатыми стеклами и не могла составить конкуренции роскошной Афро. Но она писала морские пейзажи, хотя и жила очень далеко от моря, настолько великолепные, что Алеша сначала не поверил, что это ее работы. Однако, она пришла через три дня, принесла с собой маленькую акварель, которая светилась, как будто пронизанная солнцем, и закончила ее в присутствии Алеши и Афро. Помимо живописи, она занималась изготовлением небольших фигур из стекла и металла, и эти вещи были произведениями зрелого мастера. Оборудование для таких работ стоило немалых денег, и следовало полагать, что девушка не стеснена в средствах. Но одевалась она весьма скромно, не носила никаких украшений и стесняясь, продавала свои работы на улице. Разумеется, они шли нарасхват, хотя и по цене, едва превышающей стоимость ремесленных поделок – у художницы не было имени, но по Афинам болтались тысячи туристов, среди которых немало было людей, знающих толк в искусстве. Однажды девушка пригласила Алешу и Афро в ресторан – очень дорогой, французский ресторан, из числа тех, в которые не пускают без смокинга или вечернего платья. Что касается вечерних платьев, то их здесь носили не только женщины – ресторан был полон весьма респектабельных трансвеститов. Алеша решил, что девушка просто не знала о том, что заведение с душком, и веселился вовсю, глядя на увешанных жемчугом и бриллиантами пожилых фей. Они шикарно поужинали, запивая трюфеля и омаров розовым шампанским и кларетом урожая 1884-го года, Алеша пользовался бешеным успехом у некоторой части посетителей, он хохотал до слез, но не отказывал, когда дамы приглашали его танцевать.

            За все про все провинциальная художница заплатила более тысячи евро, Алеша, давно уже полагавший нужным представить ее Аристидису, посчитал себя в долгу – и представил на следующий же день.

            Аристидис был не только преподавателем рисования, он был еще и профессором, и небезызвестным портретистом, и доктором искусствоведения, и весьма влиятельной личностью в мире картинных галерей, выставок и художнических тусовок. Через месяц в арт-галерее “Каллисто” состоялась выставка Елены – так звали художницу, через неделю Государственный музей искусств купил три ее акварели и фигуру из бронзы, еще через месяц Афинский университет предложил ей стипендию. По сути дела, в срок, не стоящий упоминания, она достигла того, на что другие тратили полжизни, и никто не мог сказать, что ее продвинул какой-то меценат, заглядывающий к ней под юбку. Она переехала из отеля в скромный особняк со студией на берегу моря, где сады и виноградники террасами спускались к самым волнам, Алеша стал проводить все больше и больше времени с ней, с ней было интересно – она была умна, образована, и у нее было чему поучиться. Афро изображала радость и улыбалась, глядя ей в лицо – и кусала губы, глядя ей в спину, Афро была женщиной, она не могла не завидовать.

            Глава 31.

            Однажды, возвращаясь из университета, Алеша увидел мелькнувший на улице ярко-красный мотоцикл и черного всадника в шлеме цвета бордо за рулем. С этого момента в его жизни началась цепь странных совпадений – сон стал перетекать в реальность.

На закате того же дня он пришел к Елене и застал ее, пребывающей наедине с собой и погруженной в собственные мысли или чувства – она не заметила его. Она стояла на широком балконе, облитая золотом заходящего солнца, голая, поставив одну ногу на перила, лицо ее было поднято к небу, морю и заходящему за морем солнцу, она была без очков, глаза закрыты. Алеша хотел подать голос, обозначить свое присутствие, но, подойдя к балкону и подняв голову вверх, застыл с открытым ртом. Он увидел снизу маленькую грудь, длинное бедро и промежность, густо покрытую прядями цвета спелой пшеницы. Алеша уже не был юношей, которого могло сбить с ног такое зрелище, он был вполне зрелым мужчиной и художником, для которого не существовало тайн в женской анатомии, но то, что он увидел, поразило его, как молния.

            Не открывая глаз, обращенных к солнцу, Елена убрала ногу с перил и улыбнулась, отчего у Алеши потекли из-под мышек струи холодного пота – ему показалось, что женщина видит его через закрытые веки. Но она повернулась и ушла в дом, у нее была узкая спина с глубокой ложбинкой, ее волосы были высоко подняты на затылке, открывая шею, она двигалась танцующей походкой.

            Затратив несколько минут на восстановление внутреннего равновесия, Алеша вошел в открытую дверь, Елена встретила его в холле, одетая в шорты и майку, глаза спрятаны за дымчатыми очками, ее маленький алый рот приоткрылся, она рассмеялась, – Привет, Алексис, ты являешься, как тень.

            Они сидели под ночным небом и пили черное хиосское вино из широких бокалов, в которых отражались звезды. – Ночь, это время колдовства, – сказала Елена, – У нас в Македонии девушки, которые хотят выйти замуж, опьяняют себя вином и пляшут голыми под луной, чтобы привлечь природных духов. Считается, что девушка, которая отдалась природному духу, становится неотразимой для мужчин.– И это помогает? – спросил Алеша. – Помогает, если они и сегодня пляшут так, как плясали их прабабки и тысячу лет назад. Это очень практичные, крестьянские девушки, у них нет времени для баловства. – А как на это смотрит ваш приходской священник? – Никак не смотрит. Никто ему не показывает. – Но он знает? – Конечно, знает. В Македонии нет ни одного приходского священника, который не был бы родом из этого прихода. Когда он был молодым, он сам сидел в кустах и подглядывал за женщинами, которые тогда были молодыми. – И они знали об этом? – Конечно, знали. Зачем женщине нужна ее красота, если ее не показывать мужчинам? Голая женщина – всегда красива, ее лоно знает об этом со дня первой менструации, но сердце всегда хочет подтверждений. А если не хочет, значит, оно принадлежит Богу и Его невестой станет такая женщина. – У тебя было много мужчин? – спросил Алеша. – Ни одного, – спокойно ответила женщина и улыбнулась, сверкнув в темноте зубами, – Мое лоно не может вместить того, чего хочет мое сердце. – Гигантские запросы, – усмехнулся Алеша, – Почему же ты не стала невестой Бога? – Потому, что по земле ходит достаточно богов, которым можно себя предложить. – Ты предлагаешь себя бестелесным духам? – удивился Алеша.

– Мы все – духи, только не знаем об этом, – ответила женщина, – Поэтому всегда остаемся неудовлетворенными, – она легко встала и потянулась, – Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

В студии, погруженной в тень, она зажгла одну, очень яркую лампу над круглым столом черного лака. В центре черного круга, возвышалась стеклянная фигура женщины, около полуметра высотой. Женщина стояла, напряженно выпрямившись и прогнув поясницу, ее сияющий живот выступал, ноги были плотно сжаты, в поднятых руках она держала ярко-алый предмет, напоминающий вишню или виноградину. – Как тебе удается, сотворять из стекла такие вещи? – спросил восхищенный Алеша. – Это не стекло, – ответила Елена, – Это хрусталь.– А что у нее в руках? – спросил Алеша. Предмет оказался незакрепленным, Елена взяла его двумя пальцами, и он вспыхнул в ярком свете лампы, как капля крови, – Кровь, – сказала она, – Жизнь. Дух. – А кто эта женщина? – спросил Алеша. – Жизнь, – ответила Елена, – Дух. Кровь. – Она вложила рубиновую каплю обратно в чашу поднятых рук, и теперь Алеша заметил, что стопы ног женщины, вырастающие из черной поверхности стола, окрашены красным и стоят на красном хрустальном круге – как в луже крови. – Я дарю эту женщину тебе, – сказала Елена. – Я не могу это взять, – после мгновенной паузы ответил Алеша, – Она стоит пару тысяч долларов, а на аукционе – и все пять. – Она стоит намного больше, – спокойно заметила Елена, – Ну и что? Капля – это рубин, изготовленный в специальной машине под очень большим давлением. Он – произведение искусства, природа не умеет делать камни такого размера, плотности и чистоты. Тело женщины – это линза, световод, изготовленный по правилам искусства оптики и с учетом внутренних осей светопроводимости, которые собирают свет и направляют его вверх, – она выключила верхнюю лампу и включила боковую, тело женщины пронзило розовым сиянием, – Посмотри вверх. – Алеша посмотрел вверх и увидел розовое пятно на потолке

– Теперь присмотрись внимательно к пространству между каплей и потолком, – сказала Елена. Алеша выполнил указание и увидел черный луч, бьющий в потолок из чаши сложенных рук. Алеша помигал глазами, но луч не исчез – это не был фотонный след на сетчатке глаза, это был черный свет. – Как ты это делаешь? – изумился он. – Тайна искусства, – усмехнулась Елена, – Ты можешь играть с этой штукой, когда тебе наскучит белый свет, Алексис. Ты не можешь отказаться поиграть с женщиной – ты ответственен за ее существование, она изготовлена специально для тебя.

            Глава 32.

            На следующий день Алеша снова достал планшет и быстро, не отвлекаясь ни на секунду, не раздражаясь и не мудрствуя лукаво, сделал первый эскиз. – Ты уже успел увидеть ее голой? – нейтрально спросила Афро, заглянув ему через плечо. – Да, – отрывисто ответил Алеша, – Случайно. Она загорала на балконе, когда я пришел к ней. – Она загорала стоя, растопырив ноги? – С ядовитым безразличием, спросила Афро. – Да, – сквозь зубы ответил Алеша, – Я не обязан перед тобой отчитываться.– Не обязан, – кивнула Афро, – А я не обязана отчитываться перед тобой.

            С этого дня между ними пролегла трещина.

            За этот день, Алеша сделал девять эскизов по памяти, а вечером начал готовить холст. Не долго поразмыслив, он решил работать акриловыми красками, а не маслом. Он чувствовал, что сюрреалистическая лаковость акрила более всего подходит для проявления картины, которая фотографически отпечаталась на сетчатке его глаз. Он работал всю ночь, работа продвигалась быстро, акрил сам лез в руки и не требовал дополнительного смещения, он был ярким, быстрым, жестким и наглым. Алеша понимал, что картина, написанная такими красками, будет вызывающей, как порноплакат, но именно этого ему и хотелось – вызвать. Еще ему хотелось сбросить с себя одежду и, хотя Афро уже спала, его впервые отяготило ее присутствие.

            К утру он почти закончил общий абрис тела, но ее поднятая на перила нога зависла в пространстве холста, не найдя единения с телом, и слепым оставалось лицо, он не нашел в себе сил прикоснуться кистью к ее закрытым глазам и волосам цвета спелой пшеницы – это было слишком мучительно. Когда рассвело, он рухнул на диван, стоявший в противоположном конце комнаты от кровати, где спала Афро, и мгновенно заснул. Во сне он видел хрустальную женщину, пляшущую, с поднятой ногой и каплей крови в руках, и луч фары, бьющий на черную дорогу, по которой он мчался на алом мотоцикле. Он проснулся, на ходу сбросил с себя запачканную красками тряпку, которой укрывался и с ходу встал к мольберту, мельком отметив, что Афро в комнате нет. Слепая женщина с пляшущей в пространстве ногой смутно проступала из холста в блеклом свете фонаря, падающем из окна, только тогда он понял, что уже ночь и включил лампу.

            Он забыл помыть кисти, и они засохли намертво, не тратя времени, он схватил новые, облизал одну из них и застыл с поднятой кистью в руке. Затем бросил кисть, побежал на кухню, выпил стакан вина и снова встал к мольберту. Через несколько ударов сердца, он коснулся кистью бедра женщины, и ее слепые веки дрогнули.

            Кисть полетела, его зрачки расширились черными кольцами, отбросив прочь все, что не проступало из зазеркалья холста, проступили волосы цвета спелой пшеницы, и он ощутил их запах.

            Вечером следующего дня Афро разбудила его и молча протянула стакан еще теплой крови, смешанной с вином. Он молча выпил и, пошатываясь, пошел к мольберту. – Алеша, тебе плохо, – сказала Афро ему в спину, – Ты должен прекратить это. – Но он не обратил на нее внимания.

            В эту ночь он несколько раз прерывал работу и становился под ледяной душ – его тело горело, дрожали руки, но он не сделал ни единого неверного мазка, и к утру женщина с закрытыми глазами, смутно похожая на Елену, заглянула в комнату из рамы мольберта вместе с первыми лучами солнца.

            Вечером он проснулся в доме один и долго лежал неподвижно, глядя на завешенный тряпкой портрет. Затем встал, выпил бутылку вина, почти не глядя скатал в трубку холст и без звонка поехал к Елене.

            Он застал ее, выходящей из моря, обнаженной, пена, покрывавшая ее тело, призрачно сияла в свете луны. Они молча пошли друг другу навстречу, холст выпал из его рук, скатившись к воде, и они молча, яростно совокупились на холодных камнях пляжа. Затем Алеша заснул или впал в короткое беспамятство, а когда очнулся, Елена заглядывала ему в лицо. Он хотел встать, но не смог пошевелить ни рукой, ни ногой, однако, это ничуть не озаботило его, и он остался лежать, глядя в глаза звезд, не заметив, как женщина исчезла, пока звезды не побледнели, и из-за моря ударили лучи солнца. Тогда он встал и вошел в дом. Он обошел все комнаты, но нигде не нашел Елену.

            Она не появилась, ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Она исчезла и вместе с ней исчезла картина, Алеша так никогда и не узнал, женщина ли ее забрала – или море забрало ее.

            Глава 33.

            Роспись церкви подошла к концу, и Алеша получил кое-какие деньги – за вычетом тех дней, когда болел картиной. Он продал на барахолке свой старый “фольксваген” и на вырученный капитал приобрел на той же барахолке старый “Харли” образца 50-х годов. Он сам восстановил мотоцикл так, что от антикварной машины осталась только рама, руль и бензобак, разумеется, с крылатой хромированной эмблемой. Он поставил новые, сияющие дуги, купил два роскошных кожаных багажника, украшенных серебряными гвоздиками, и сам окрасил мотоцикл ярко-алым лаком. Когда он впервые сел за руль и погнал машину через городские улицы – за город, у него возникло мгновенное чувство дежа-вю, как будто он видят, или видел, или увидит сейчас самого себя, мелькающего в конце улицы в черной куртке и шлеме цвета бордо. С того дня у него появилось хобби – он гонял по пустынным дорогам вдоль моря, преследуя мгновенье между прошлым и будущим, в котором жили призраки его снов.

            Жизнь, перетекая алыми каплями изо дня в день, вынесла его из стен университета и из-под крыши мансарды – вместе с Афро и при небольшой поддержке мамы он переселился в дом, который покинула Елена. Теперь, Аристидис называл его “коллега”, теперь, надувая щеки и уперев руку в бок, он мог указывать пальцем хохочущей Афро, не получившей еще красивой картонки с надписью “Diploma”, на воображаемые недостатки в ее работах и под руку ходил с ней на тусовки профессионалов от искусства. У него не случилось ни одной персональной выставки, и его картины не шли нарасхват, но неплохо продавались через магазины, и коллега Аристидис подыскал ему работу по росписи одной из университетских студий – этого хватало на скромную жизнь и на французские духи для Афро.

            В своем новом жилище он не нашел никаких следов прежней насельницы, и даже Афро, обнюхавшая в его отсутствие каждый угол, не обнаружила ничего. Но однажды, ведомый неким неопределенным чувством, он вышел на балкон и поставил ногу на перила – его пронзило такое ощущение присутствия, что закружилась голова – больше он так никогда не делал.

            Хрустальная женщина содержалась под замком в его кабинете, Афро знала о ней, никогда не говорила о ней и молча смирялась с тем, чего не могла избежать.

            В одну из лунных ночей, когда утомленная луной и любовью Афро глубоко заснула, он оседлал мотоцикл и погнал его по прямой дороге, идущей вдоль моря. Он любил ездить ночью, луч фары, пронзающий тьму, включал в нем некую психическую оптику, концентрирующую сознание, а чувство опасности, вызываемое скоростью, обостряло ее. Любая мысль или любое впечатление, влетающее в голову через глаза, вспыхивало в луче его сознания, как бриллиант – холодный, острый, сияющий. Его реакции становились молниеносными, если он мчался долго, то терял сцепку с землей, приобретая взамен чувство полета и забираясь все выше и выше в небо, но при этом, воспринимал реалии ночного пространства – всем своим телом и телом машины.

            Он вернулся домой, километров через сто мягко спланировав с небес на красном драконе – прямо к крепостным воротам гаража. Двигатель смолк, обрушив на него тишину, наполненную дыханием моря, но его сердце, наполненное скоростью, рвалось вперед, он не мог остановиться. Он сбросил одежду и вошел в воду, море приняло его в холодные руки, море заглянул  в его глаза глазами звезд. Он лежал на волнах, обнимал море и думал о том, что дом, в который он сейчас вернется, никогда не станет его домом, никогда не утихнет шум крови в его жизни, как никогда не утихнет шум моря – взрослея, Алеша постигал, что мир проходит через него, даже если он пытается стоять на месте, а если бежит – это ничего не меняет в потоке жизни.

            И он хохотал, глядя я глаза Вечности и обнимал море, утекающее сквозь пальцы, и он плакал безысходными слезами существа, осознающего реальный ужас своего бессмертия и иллюзорность любой реальности, и слезы его переполняли море, состоящее из слез миллионов поколений. Ему хотелось вдохнуть море, но он не сделал этого. Он уперся ногами в его дно, он прополоскал рот и выплюнул море ему в лицо. Он стиснул клыки, он пошел по холодным камням к дому – все дальше и дальше от холодного моря, все ближе и ближе к теплым человеческим огням.

            Глава 34.

            Так получилось, что первый успех у публики пришел к Алеше не без содействия отца Аристарха. Отец Аристарх провел немало времени в Богом проклятом монастыре и привез оттуда серию фотографий, сделанных им в ходе расследования. Церковь все еще обладала гигантским авторитетом в Греции – полиция не осмелилась вмешаться в ее дела, и снимки были уникальными. Отец Аристарх имел неосторожность показать их Алеше, и у того сразу возник замысел картины, прежде чем был сделан первый эскиз, у него уже было название – “Проклятие”.

            Отец Аристарх не одобрил замысла и не позволил Алеше воспользоваться фотографиями, но Алеша был художником, и одного взгляда на них ему оказалось достаточно.

            Через два месяца картину показали в университете, и она привлекла немалое, хотя и противоречивое внимание художнической общественности. Затем картина была выставлена в “Каллисто” – не в персональной экспозиции, но в отдельном, специально затемненном зале и подсвеченной снизу белым фонарем. Галерея не объявляла торгов, однако через три дня некий меценат из Америки предложил за полотно через посредника очень солидные деньги и получил его в собственность, неожиданно обогатив как владельцев галереи, так и автора – но Алеше осталось неизвестным, что меценатом была фирма “Гриззл, Гиббон энд Проктитт”.

            Ветер возвращался на круги своя, выдувая из дому призрак Елены, Алеша закончил роспись университетской аудитории и взялся за следующую, Афро приобрела привычку ходить по “бутикам” и перестала носить джинсы, уже никто не предлагал ей работу натурщицы, да она ей была и не нужна. Несколько раз Афро осторожно затрагивала тему семьи, но Алеша уходил от темы – он не был готов принять ответственность за собственную кровь и не хотел ответственности, он точно знал, что ветер придет и уйдет, но барабаны рока никогда не утихнут в его сердце. Он жил размеренной жизнью, зная, что мера его иллюзорна, он жил в ожидании перемен и гнал свой алый мотоцикл по черной дороге, не зная, что ждет его за поворотом судьбы.

            Алешина мама все больше времени проводила с Калликандзаридисом, что очень нравилось Калликакдзаридису и не нравилось его жене, у мамы появились ранее неизвестные ей проблемы, и она уже не могла или не хотела общаться с Алешей так часто, как хотелось бы ему.

            Отец Аристарх после того, как Алеша ослушался его, замкнулся в неприязненном молчании и не отвечал на звонки. – “ Ну и черт с ними “, – думал Алеша, лаская живую Афро или тело Афро, проступающее на картине, – “Я пишу свою жизнь своими красками и не нуждаюсь в наставниках “. – Он увлекся древнегреческими философами и с наслаждением читал Пирра, Зенона и Эпикура, постигая их учение об автаркии – самодостаточности философа, он еще не понимал, как наивен он, и как наивны были мудрые греки, он слышал плач Иеремии, Иезекииля и Иова, но не внимал их плачу, он уже был там, где был мало кто из людей, он был молнией в ночи, но молния погасла, и остался мальчик, играющий в ночи со своими игрушками, чтобы не заплакать.

            Портрет Афро давался ему с большими усилиями, но это были усилия любви, дающие наслаждение, он поливал полотно своим потом, но его творение принадлежало только ему, и его пот, смешиваясь с красками, прорастал портретом так, как рождается ребенок – в муках и с кровью, открывая глаза, навстречу жизни.

            И все же Афро обманула его, как обманывают все женщины всех мужчин от начала мира. Когда портрет был закончен, она сказала Алеше, что беременна на втором месяце. Алеша молча ушел в свой кабинет и заперся в нем. А когда вышел, чтобы обнять Афро и поцеловать ее, ее не было в доме.

            Он поехал к Марго, но Марго не видела подругу. Он обошел кампус, стуча во все двери, ко всем знакомым, но Афро нигде не появлялась. Он объехал все кафе, рестораны и забегаловки, куда могла зайти Афро, но ее там не было. К утру, раздавая деньги клеркам, он прочесал все отели, мотели и пансионаты – но не нашел Афро. Она могла поехать к своим родителям, которые жили в турецкой Анатолии, но вернувшись домой, он обнаружил ее паспорт в ее платяном шкафу. Без всякой надежды на успех, он все же позвонил своей матери – но мама ничего не знала об Афро. Тогда он начал обзванивать больницы и полицейские. участки, но и туда Афро не попадала.

            Когда солнце, выплыв из-за моря, поползло к зениту, он, после долгого раздумья, начал набирать номер отца Аристарха.

            Глава 35.

            Прошла неделя, и три недели прошло – только портрет в заброшенной студии напоминал об Афро. Полиция хранила многозначительное молчание, как и положено полиции, отец Аристарх, удивительно холодно отнесшийся к известию об исчезновении Афро, почти сразу уехал в Богом проклятый монастырь и не давал о себе знать. Мама волновалась, она звонила и даже предлагала приехать, чтобы поддержать Алешу, но Алеша резко отказал.

            Теперь он находился в своем кабинете, была ночь, он достал из шкафа хрустальную женщину и поставил ее на стеклянный диск с галогеновой лампой внутри – вверх ударил черный луч и уперся в потолок пятном розового света.