Текст книги "Природа. Дети"

Автор книги: Александр Ивич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Время действия (осталось около полугода до конца войны) определяется и тем, кто едет – солдаты, офицеры, ленинградцы, возвращающиеся в свой город,– и содержанием разговоров. В них та же перебивка тем военной и мирной жизни, что перед эвакуацией, но в обратном соотношении: заботы и планы теперь связаны с устройством в мирной жизни, а война уходит в воспоминания.

Главный микросюжет в первый день пути – офицер и девушка, полюбившие друг друга в дни войны. Их диалог лиричен. Но им предстоит разлука. Девушка плачет. Валя думает: «Он, должно быть, в отпуску был и снова едет воевать. А с войны, бывает, не возвращаются...» Их разговор перед прощанием производит на Валю такое же – нет, более сильное впечатление, чем уход «большой девочки» к любимому в первой части. Соотнесенность этих эпизодов, их зеркальность (тогда все расставались – двое любящих соединились; теперь, когда разлученные войной накануне встречи или уже встретились с близкими – двое любящих разлучаются) акцентирована автором.

Валя думает: «Гражданочка, что вы сделали, испортили вашими слезами прекрасный разговор! Гражданочка, гражданочка... Я знала другую, та смеялась. Без паспорта, без карточек, в чем была – шла и смеялась...» (стр. 390).

Отсчет времени, тягучесть дорожных часов и дней переданы теми же средствами, что в первой части ожидание посадки.

Начало шестой главы:

«Второй дорожный день. Почти полпути проехали.

Высадился солдат в шерстяных носках. Высадилась девушка, та, что плакала. Один, темней тучи, едет девушкин офицер, ни на кого не глядит» (ср. начало восьмой главы первой части: «Люди с химкомбината уехали. Артисты оперы и балета уехали...» и т. д. Повторен и синтаксический строй фраз, но тоже зеркально – в первой части фразы перечисления начинаются с подлежащего, во второй части две первые фразы – со сказуемого).

Центральный эпизод второго дня пути – встреча с Володей.

«Стоит молодой парень, или большой мальчик, в ватнике, ушанке, через плечо переброшен полупустой рюкзак.

Лицо чистое, можно сказать – красивое. Темный пушок над губой...» (стр. 393).

Идет комический разговор Люси с Володей. Он не понимает смысла замечаний и вопросов девочки, повторяющей слова воспитательницы.

Несколькими репликами обменивается Володя с Валей. Она не привыкла разговаривать с незнакомыми парнями, робеет и негодует на свою дикость. Очень коротко и невыразительно отвечая на Володины вопросы, Валя дополняет свои ответы содержательными внутренними монологами.

Когда Володю уводит контролер – он едет в Ленинград без билета и без пропуска,– в вагоне обсуждают инцидент. Одни возмущаются, что человек едет зайцем, другие возражают – иногда всякому приходится, третьи решают – просто жулик. Разговор перекликается с обсуждением в первой части ухода «большой девочки».

«Какие несправедливые есть люди. Не может быть у жулика такое лицо». После этой, заключающей эпизод, мысли Вали идет ее внутренний монолог. Значительность его подчеркнута двумя способами: выделением монолога в главу и необычной краткостью главы – в ней всего десять строк.

«...Вот запало в голову чужое окошечко и месяц над черной сосной.

Тонкий месяц светит. Краснеется окошечко. Зовет дорожка, бегущая к домику».

Это Валя вспоминает прощальный разговор лейтенанта с его девушкой. Последняя фраза – «Зовет дорожка [...]» – дает толчок мыслям о своем будущем:

«Что будет у меня, что? Какая предстоит мне любовь?

Какие подвиги, какие переломы судьбы?»

Мысль о любви связана с двумя впечатлениями – прощанием лейтенанта и встречей с Володей. Мысль о подвиге естественна – какого же юношу, какую девушку в те годы она могла миновать. Но тут есть связь и с близкими впечатлениями дня – Валя в поезде читает книгу о войне.

От будущего размышление переходит к прошлому и настоящему:

«Это со всеми так или только со мной, что все время уходят от меня те, кто мне нужен, или я от них ухожу?»

Погибли родители, рассталась Валя со Светланой, которая должна бы стать подругой на всю жизнь. Но главное:

«И этот тоже – на минутку подсел, и нет его, увели.

Будет ли встреча прочная, вечная?» (стр. 396).

Этот монолог (я вразбивку процитировал его полностью) проясняет замысел образа Вали. В ее судьбе и мыслях концентрированы многие судьбы, характерные размышления тех, кто вступал в пору юности к концу войны. Горечь потерь и расставаний сочетается с готовностью к душевно богатой жизни, с ожиданием счастья.

Поезд подходит к Ленинграду. Изображение Вали и Люси в потоке вернувшихся симметрично соотнесено с потоком уезжавших в первой части – повторены некоторые детали, но тональность иная: тогда Валю уносило «в душном потоке», теперь «свежий воздух в лицо». Провожавшая эшелон тетя Дуся теперь встречает Валю – «постаревшая, потемневшая, но она, она!»

Валя идет с Люсей посмотреть место, где был их дом.

«Но почему-то думала Валя не о том, как она ходила тут маленькой,– ей снова вспомнилось ее поездное знакомство, молодой человек Володя, которого увел контролер.

«Он все равно доберется до Ленинграда,– подумала она,– и я смогу его встретить. Даже сейчас могу его встретить, почему нет, как будто это так уж невозможно».

И на всякий случай стала смотреть на прохожих» (стр. 398).

Вечером – у тети Дуси; после разговора о том, что Вале нужно пойти работать на ту фабрику, где помнят ее мать и где работает тетя Дуся, ложатся спать.

«Я приехала? – спросила Валя у кого-то.– Здравствуйте! Нет, я еду, еду, буду ехать всю жизнь...»

Это ощущение пути, только начавшегося, выражает общую для обоих рассказов – «Валя» и «Володя» – тему, определяет глубинную связь между ними и поддерживается обобщающим заключением «Володи» (о нем – позже).

Но еще несколько фраз осталось до конца рассказа. Валя засыпает. В полусне ей вспоминаются отрывочные фразы из разговора в поезде:

«– Нам даст чаю проводник,– сказала Люська.

– Приготовьте билеты! – сказала проводница.

Музыка заиграла. Кто-то запел «Вышел в степь донецкую парень молодой». Парень был в ушанке и ватнике. Черными глазами он смотрел на Валю» (стр. 401). Это последние слова повествования.

На протяжении всего рассказа мы Валю не видели, а слышали. Приметы войны даны в первой части рассказа голосами радио, гудков паровоза и звуками слова «Мга». И кончается рассказ не зрительными воспоминаниями засыпающей Вали, а слуховыми образами,– она вспоминает фразы, музыку, песню, за которыми стоит образ Володи. Это еще одно свидетельство цельности структуры рассказа, строго последовательного проведения ее элементов сквозь все повествование.

Последовательность сказывается и в том, что все мысли, все переживания Вали обусловлены впечатлениями, событиями текущего дня или более ранними (кроме «воспоминания из будущего», о котором говорено выше). Между событиями и переработкой их в сознании девушки прямая причинно-следственная связь. Нет ни одного рассуждения или переживания «вообще», не связанного с впечатлениями дня или событиями времени, или думами о своем будущем.

В том, что Валю читатель не видит, а только слышит, в том, что ее думы и чувства отражают текущие события,– ключ к пониманию художественной задачи рассказа.

Некоторая обобщенность образа Вали (сняты все приметы внешности, а поступков вовсе нет) не исключает индивидуализации ее мыслей и переживаний. Она сказывается в подаренной автором героине рассказа проницательности, приметливости, позволившей Валиным голосом передавать многие тонкие наблюдения. Как в первой части Валя остро почувствовала с одного взгляда на Светлану, что она должна стать подругой на всю жизнь, так во второй части встреча с Володей вызывает у девушки мысль о любви прочной, вечной и надежду на новую встречу с Володей.

Отношение Вали к этим встречам характеризует ее душевный облик. Но функциональная значимость встреч и расставаний Вали со Светланой и Володей этим не исчерпывается. Они, вместе с историей «большой девочки», историей лейтенанта и его любимой, образуют возникающий из ряда сопоставлений лейтмотив рассказа: в изображении «потока», движущегося во времени – от начала к концу войны, и в пространстве – из Ленинграда в эвакуацию, из эвакуации и с фронта в Ленинград,– доминируют судьбы молодых.

Валя – рупор автора в изображении двух моментов, выхваченных из потока жизни: «Отъезд» и «Возвращение».

Сцепление мотивов рассказа подчинено двуединому художественному замыслу: изображение облика и душевного состояния «потока» в дни эвакуации и в дни возвращения, эпизоды в вагоне совмещаются с изображением душевного облика героини рассказа.

Мы вправе говорить о «потоке» как обобщенном герое произведения наряду с Валей, в частности, потому что на тридцати пяти страницах рассказа то одной фразой, то целым эпизодом характеризованы двадцать четыре действующих лица, не считая «статистов»,– населенность необычная[40]40
  Чехов, работая над повестью «Дуэль», писал А. С. Суворину (6 февраля 1891 года): «До конца еще далеко, а действующих лиц чертова пропасть. У меня жадность на лица». А в «Дуэли» всего четырнадцать характеризованных персонажей.


[Закрыть].

Способ сопряжения двух тем (характеристики «потока» и обрисовки душевного облика Вали) – переходы от авторского голоса к Валиному и обратно. В изображении душевного состояния уезжающих доминирует авторское слово, лишь изредка переходящее в Валино, а настроение и характеристика возвращающихся (Валя повзрослела—она больше размышляет о своих впечатлениях) пропущены сквозь восприятие, осмысление и сопереживание их Валей.

Структура рассказа, как видим, непроста и целостна. Но в то же время она входит в состав более сложной структуры: пары рассказов – «Валя» и «Володя».

Рассказ «Володя» традиционнее. Героя здесь мы не только слышим, но и видим, его размышления, внутренние монологи четко отделены от авторского слова. В рассказе есть фабула и конфликтные ситуации, есть и многочисленные диалоги Володи с другими действующими лицами рассказа[41]41
  В беседе с В. Пановой вскоре после опубликования «Вали» и «Володи» я выразил ей свое восхищение этими рассказами. Вера Федоровна спросила: «Какой вам больше нравится?» Я ответил: «Володя». – «А мне – «Валя». Давно уж я понял, что авторская оценка была справедливее моей, читательской. Я не обратил тогда должного внимания на своеобразие и глубину решения художественной задачи «Вали».


[Закрыть].

В том или ином выражении, в той или иной мере мы находим сопоставления в большей части произведений Пановой, но в «малой форме» – рассказе – они проступают особенно отчетливо, как метод художественной реализации замысла. «Володя» построен на сопоставлениях и противопоставлениях. Сопоставления проводятся на разных уровнях—деталь с деталью, характер с характером, судьба с судьбой; особенно отчетливо сопоставление нравственных позиций.

В начальных эпизодах «Володи» время и место действия те же, что в соответствующих эпизодах «Вали»: разговоры в вагоне и размышления девушки в первом рассказе, разговоры в том же поезде двух проводниц с Володей и размышления юноши – во втором.

Соотнесены и некоторые размышления героев. В «Вале» один из спутников принес девушке картофельную шаньгу; Володя отвернулся, и Валя догадывается, что он голоден, но разделить с ним шаньгу постеснялась. В другом вагоне Володя – это мы узнаем во втором рассказе – видит, как выбрасывают пустую банку от тушенки, но приказывает себе о ней не думать. «Уже не раз он имел случай убедиться, что такие бесплодные мысли не ведут ни к чему хорошему: недостойную зависть порождают эти мысли и жалость к себе, человек размагничивается и слабеет,– а Володя не хотел быть слабым...» (стр. 404). Это внутреннее задание – не быть слабым – реализуется героем на протяжении всего рассказа.

Пожилая проводница дала Володе чаю и сухарей, расспрашивает его. Отвечает Володя скупо: мать работает в сберкассе, отца нет, есть маленькая сестренка.

Приходит в купе молодая проводница – Зайчиком она называет Володю. И заливается мелким смехом. «Володя, опустив глаза, допивал чай. Он знал этот женский смех без причины и этот отчаянно блестящий женский взгляд. То же было у его матери» (стр. 406). Снова сопоставление. Но это только одна из функций трех коротких фраз. Интересны их емкость и многозначность. Кроме сопоставления матери с проводницей, в них содержится косвенное указание на возраст Володи – он уже понимает значение блестящего взгляда и беспричинного смеха женщины, смущается этим, опускает глаза. Подтверждается привлекательность юноши – он произвел впечатление и на скромную, застенчивую Валю, и на разбитную проводницу.

Психический склад, характеры героев двух рассказов противопоставлены: Валя только размышляет и наблюдает, не совершая ни одного поступка; Володя на протяжении всего рассказа принимает ответственные решения и действует, сообразуясь с ними. Активное мужское начало в облике Володи противопоставлено более пассивному, девическому складу Валиного душевного мира. Он, как и Валя, много думает, наблюдает, но это приводит его к решениям, а решения – к поступкам. В «Вале» обозначены два душевных состояния героини – в начале и в конце войны. В «Володе» прослежено внутреннее развитие героя во времени – переход от детства к отрочеству и потом к юности в сложных условиях войны и семейного неблагополучия.

В построении рассказа характерные для прозы Пановой временные инверсии. Три первых эпизода – в том же поезде, в котором Валя возвращается в Ленинград; потом семь эпизодов посвящены предыстории Володиной поездки – обстоятельствам его жизни до войны и в эвакуации. Восьмистрочная переходная главка возвращает читателей в поезд, и дальше идет последовательный во времени рассказ о первом дне Володи в Ленинграде (ему соответствуют последние главы «Вали», посвященные тому же дню).

Художественный замысел определил строй произведения, резко отличный от первого рассказа, несмотря на крепкие связи с ним, то явные, то едва заметные.

Пример скрытого сопоставления – во втором эпизоде. Эмоциональная значимость названия станции «Мга» в «Вале» соотносится с параллельными эмоциями Володи, но на этот раз развернутыми на материале нескольких звучаний – снова названий станций.

В первый день пути на душе у Володи тревожно – не высадят ли (он едет в Ленинград без пропуска и без билета).

«Нерусские названия у станций на этой дороге: «Кез, Чепца, Пибаньшур, Туктым [...]. А может, эти названия остались от племен, обитавших тут в глубокой древности? Как их: чудь, меря, мурома?[42]42
  Не строкой ли А. Блока «Чудь начудила, да Меря намерила» (из стихотворения «Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться») навеяно это перечисление?


[Закрыть] [...] А из тех станций, что зовутся по-русски, у некоторых такие горькие, безотрадные имена: «Убыть, Безум [...]. Сколько горя должен был нахлебаться народ, думал Володя, чтобы назвать так свои поселения. Деревня Безум...»

И дальше на той же странице:

«– Балезино? – спросил кто-то за Володиной спиной.

Младшая проводница прокричала в ответ:

– Балезино! Балезино!

Поезд замедлял ход.

Так. Сейчас, значит, придет контролер. Придет контролер с документами (что он забрал их, мы знаем из рассказа «Валя».– А. И.) и скажет: «Слезай, приехали».

Володя в тревоге. Но контролер не пришел. И тогда то же название станции выразило смену эмоций: «Вспыхнув алмазами в морозных разводах на стекле, брызнул в глаза свет над станционной вывеской: Балезино» (стр. 405). Теперь в звуках названия слышится надежда. И правда, тут же светлеет на душе – проводницы заботливо устраивают Володю в своем купе, кормят его.

Мысли героя передаются или в авторском изложении, или в формах не собственно прямой речи, или, наконец, во внутренних монологах, четко отделенных от авторского слова. Тут нет и следа свободных переходов от авторского голоса к голосу героини, которые определяют своеобразие «Вали». Больше того: автор иногда вторгается в повествование со своей резко и определенно выраженной оценкой позиции действующего лица.

Володя живет с матерью. У отца теперь другая семья. Жена отца просит не сообщать ее сыну Олегу, что у него есть брат. «Она хотела бы, чтобы Олег услышал это от нее самой... в свое время». (Позже мы узнаем, что и через пять лет не наступило «свое время».) Мать испуганно и торопливо обещает за Володю, что он не проговорится, «как будто это желание мачехи, о котором давным-давно было известно и которое почему-то исполняли беспрекословно, не было желанием глупым, низким и глубоко возмутительным» (стр. 408). (Этой резкой характеристике противопоставлен позже портрет матери Олега, обнаруживающий ее интеллектуальность и умелое воспитание сына.)

Важный элемент поэтики Пановой – тщательность и разносторонность психологических мотивировок поведения героя.

Здесь это проявилось особенно ясно в обозначении поводов, которые привели Володю к первому ответственному решению и его выполнению.

Летом Володя ездил со школой помогать колхозникам. Ему там понравилась Аленка, девушка из другой школы. Прощаясь перед возвращением в город, она сказала Володе вполголоса, опустив ресницы: «Придешь?»

«Он каждый день собирался пойти к ней, его звало и жгло [...]. После того «придешь» – какие должны быть слова! Из-под тех опущенных ресниц – какой должен вырваться свет! Чтоб сбылись неизвестные радостные обещания, данные в тот миг. Чтоб не уйти с отвратительным чувством разрушения и пустоты...

Ночные зовы были сильны,– он все-таки собрался» (стр. 411—412).

Но оказалось, что ему стали коротки штаны и рукава – Володя вырос. «Нельзя к ней в таком виде». Латышки, которые жили в одной комнате с Володей и его матерью, перестали ходить при нем полуодетыми и отгородили свою половину комнаты.

Все эти признаки перехода от отрочества к юности вызвали важные психологические последствия. Осознав возрастной перелом, Володя задумался не о новых правах и преимуществах, а о новой ответственности. Раскалывая дрова в сарае, Володя размышлял о том, что он втрое сильнее мамы, а она его кормит. Отец перестал им помогать, не отвечает на письма. «Хватит детства»,– думал Володя, яростно набрасываясь с топором на полено».

Ситуация разработана безукоризненно. Каждый повод в отдельности недостаточен для крутого решения – его вызвала их совокупность. Увлечение Аленкой, интерес к нему девушки, «ночные зовы», отгородившиеся ширмой латышки – впечатления одного порядка. Другой ряд наблюдений и мыслей, связанный с первым: ужас до чего коротки стали штаны, он ходит чучелом, а рука у него теперь хоть небольшая, но крепкая, «мужская, подходящая рука», она может его прокормить и одеть.

Наблюдения и мысли приводят к решению, а решение порождает действие. «Октябрьским дождливым утром он отправился искать работу». Прошел курсы и поступил слесарем на военный завод. Завод был далеко от города, с матерью Володя долго не виделся.

Приехав на Первое мая, Володя застал у матери немолодого лысоватого капитана. На столе – водка, закуска. Вот тут Володя и увидел тот блеск глаз, услышал тот смех, которые припомнились ему в разговоре с молодой проводницей.

«У матери родилась девочка.

Капитан перестал появляться раньше, чем это случилось. К нему приехала жена. Она ходила на квартиру к матери и жаловалась квартирной хозяйке и соседям, и плакала, и все ополчились на мать, разрушительницу семьи».

А Володя не мог защитить мать. «Почем он знал, какими словами защищают в таких случаях? И как защищать, когда он тоже осудил ее в своем сердце – гораздо суровее осудил, чем эти простые женщины» (стр. 417—418).

Так возникает конфликт между нравственным чувством и нравственным долгом Володи. Он осуждает мать, но ей плохо, она беспомощна – значит, он обязан ей помочь. И снова от решения к действию у него путь прямой.

Психический склад своего героя Панова обозначает последовательно. У Володи ум не только ясный, но и практически трезвый. Выход один, решает он: нужно перевезти мать в Ленинград. Володя пишет отцу: мать больна, пришли ей вызов. Получает раздраженный ответ. Тогда он и решает ехать один, без пропуска, а потому и без билета, чтобы подготовить переезд матери.

Здесь снова сопоставляются позиции разных людей в сходных обстоятельствах. Родной отец не прислал Володе вызова, а у сироты Ромки, товарища по заводской работе, «в Ленинграде нашелся двоюродный дядька, он вызвал Ромку – бывают же такие двоюродные дядьки». Хороший человек помог, чтобы Володю отпустили с завода. Контролер поезда не высадил его.

Добрая готовность помочь – и знакомых людей и чужих – фон, на котором отчетливо выделяется бессердечие отца.

...Ленинград. Комната пуста, как сарай,– вся мебель исчезла. Но Ромка не подвел – о работе на заводе для Володи договорился, а жить пока предлагает у него. Идет Володя к отцу и думает: «Человек везет в поезде человека, у которого нет билета. Человек говорит человеку: «Живи у меня».

Это размышление – пролог к встрече с человеком, который ничего такого не говорит. Свидание тягостно для обоих.

Сходству внешности и манер противопоставлено резкое различие нравственных позиций отца и сына, понимания ими обоими морального долга. Володя требует помощи для матери – одному ему не справиться: от помощи для себя он отказывается.

Отец выходит из себя, он кричит:

«По какому закону я обязан расхлебывать кашу, которую она заварила, мы четырнадцать лет врозь, смешно!»

Что ответил Володя, пока остается неизвестным читателю. Начинается предпоследняя глава – и в ней появляется новое лицо: широко разработанный образ Олега, от которого так и осталось скрытым, что у него есть старший брат.

То, что второй герой рассказа, Олег, появляется только в предпоследней главе, в сущности, определяет структуру рассказа. До главы, где появляется Олег, сопоставлялись нравственные позиции действующих лиц. В двух последних главах предмет сопоставления иной: интеллектуальный облик братьев и условия их жизни. У Олега есть все, чего лишен Володя. Никаких материальных забот, внимательное, умелое воспитание. Способный, очевидно даже талантливый, с необъятным количеством самых разнообразных интересов, Олег не похож на Володю, но столь же привлекателен. «От многообразия интересов, от взволнованности и некоторой растерянности перед рассыпанными на его пути сокровищами он постоянно был нервно приподнят и глаза его возбужденно блестели, серые узкие, чуть раскосые глаза» (стр. 429).

Мать, «любящая без чувствительности, внимательная без назойливости, она старалась не упустить ничего, что должно было дать ему силу, знания, людское расположение». Олег пользовался полной свободой, имел свою комнату, его занятия и знакомые уважались.

Тут очевидное противопоставление детству Володи. Полной свободой он тоже пользовался, но был не опекаемым, а опекающим, на него легли заботы о себе и о матери. Волевой облик матери Олега противопоставлен облику Володиной матери, ее беспомощности и безответственности.

Войдя в соседнюю с кабинетом комнату, Олег услышал громкий разговор. Внимание мальчика задело, что кто-то чужой на «ты» с отцом, судит его и тот оправдывается.

Здесь автор повторяет несколько последних реплик отца и Володи, которые читатели уже знают. Повторение подчеркивает значительность разговора, в котором противопоставлены моральные принципы отца и его старшего сына. Разговор почти закончен. Автор оборвал его, когда отец кричал: «Но почему я должен?! Смешно!»

И тогда Олег слышит ответ Володи, которого читатели еще не знали:

« – Вот – потому что тебе смешно, а ей не смешно, вот потому ты и обязан! – сказал молодой резко [...] – Когда позвонить тебе? – спросил молодой.

– У нас сегодня что? – спросил отец покорно.– Позвони в пятницу» (стр. 432).

Олег понял, что у него есть брат. И когда Володя ушел, задает отцу прямой вопрос. А прямого ответа не получает – отец кричит гневно и бестолково: «До всего дело...»

Начинается последняя глава рассказа. Олег выскочил на улицу, догнал Володю. Братья знакомятся. Володя сдержанно доброжелателен. Олег, как всегда, возбужден.

Они обсуждают и оба не могут понять, зачем от Олега скрывали существование брата. «Оберегают наши юные души? Или боятся нашего осуждения?» – спрашивает Олег. Володю-то ни от чего не оберегали. Но словом «наши» Олег как бы объединяет себя с братом и признает их общее право судить родителей – мать Олега и отца обоих – за сокрытие истины, за ложь. Их обделили. Володя с этим согласен. Нет различия в нравственной позиции юношей.

У ворот Кировского завода ждет Ромка. И с ним Володя скрывается в заводских воротах. Уходит не только от брата – тут с ним прощаются и читатели.

«Косо летел мелкий снег, как белый дым». Володя ушел из рассказа, как Сережа из посвященной ему повести. Помните последние слова той книги. «Сверкающий снег мчится в окошечке прямо на Сережу». Сейчас он летит на Олега.

Идет по проспекту Ленинграда странный мальчик. «Он сочинял стихи на ходу, желая увековечить любимый город, не считая, что любимый город достаточно увековечен в стихах [...]. Но почем знать – а вдруг он действительно увековечит любимый город в своих стихах! Вдруг ему это удастся, как еще никому не удавалось! Почем знать, кому что удастся из этих мальчишек и девчонок; из кого что получится. Почем знать, почем знать...»

Так кончается рассказ. Упоминание о девчонках – еще одно звено, связывающее «Володю» с «Валей».

Но мы ведь сейчас обнаружили намек и на другую связь – с повестью «Сережа». Конечно, только мчащегося снега было бы недостаточно для сопоставления. Но сравним мечты Сережи с характеристикой интересов Олега.

Сережа:

«[...] Он веровал без колебаний, что ему предстоит все на свете, что только бывает вообще,– в том числе предстояло капитанство и Гонолулу. Он веровал в это так же, как в то, что никогда не умрет. Все будет перепробовано, все изведано в жизни, не имеющей конца».

Олег:

«Его интересовали науки: биология, физика, география. Особенно все касающееся космоса, межпланетных сообщений, овладения пространством поэтически волновало его до спазм в горле [...].

Так же занимала его литература, и сама по себе и все связанные с ней споры, все события этой сложной сферы. Он писал стихи, рассказы, пьесы и полагал, что при любых обстоятельствах, какую бы ни избрал профессию, он будет одновременно и писателем [...].

Если соединить это все и еще многое, до чего он пока не додумался, и всему этому посвятить жизнь,– может быть, этого и хватит Олегу Якубовскому».

Мечты Сережи в пору, когда кончалось младенчество и начался для него новый этап детства,– богатый наблюдениями и множеством раздумий, соотносится с жизненным планом Олега, вступившего в пору отрочества. Та же воодушевленность необъятными возможностями жизни, которой не видно конца,– у Сережи спокойно-уверенная, но детски фантастическая, у Олега, в соответствии с возрастом и характером, взволнованная, нервно-приподнятая и фантастичная не по характеру замыслов (каждый из них реален), а по объему.

Может быть, эта соотнесенность между жизненными планами малыша и юноши не преднамеренна, но объективно она существует и выражает общие черты, которые нашла В. Панова в представлениях шестилетнего и четырнадцатилетнего о необозримых возможностях будущего. Повесть «Сережа» и оба рассказа открыты в будущее, судьбы героев только начинаются. Все – в пути. Сережа едет в Холмогоры, Володя входит в заводские ворота, с Олегом мы расстались на «бесконечном, взвихренном, мчащемся проспекте», Валя говорит: «Я еду! Буду ехать всю жизнь...»

«Валя» и «Володя» начинаются в Ленинграде в первый месяц войны и кончаются в первый день возвращения их героев в Ленинград. И Валя и Володя вступают в новый этап жизни:

Валя, очевидно, пойдет на фабрику, где работала ее мать, как Володя – на Кировский завод, где работает его друг.

Валя возвращается сиротой, отец и мать погибли. На ее попечении сестренка. А Володя при жизни родителей сирота. На его попечении мать. Тут опять скрытое сопоставление.

Володя уходит из рассказа со сложившимся характером, почти взрослым человеком, привлекательным для всех, с кем он встречался. С Володей сопоставлен Олег, одаренный, открытый всему, что может обогатить его интеллект, весь в порыве. Ни характера, ни определившихся стремлений еще нет.

Предмет художественного изображения в «Вале» – два состояния внутренней жизни героини с четырехлетним временным разрывом между ними и характеристика «потока» уезжающих в эвакуацию и возвращающихся в Ленинград.

В «Володе» предмет художественного изображения – формирование характера, движение во времени внутренней жизни героя как раз в те годы, которые проходят между первой и второй частью «Вали».

В рассказах очень ясно проявились две характерные для всего творчества Пановой особенности ее поэтики, о которых я упоминал в начале статьи: метод изображения «потока», выделения из «потока» героев (в «Вале») и метод художественного исследования характеров, нравственных позиций героев способом явных и скрытых сопоставлений (в «Володе»).