Текст книги "Природа. Дети"

Автор книги: Александр Ивич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Мы не найдем здесь, как в романе «Горе одному», разработанных биографий, которые определяют склад характера и мотивы поведения действующих лиц. В «Мальчике у моря» изображение поступков человека отчетливо обозначает его характер, поведение объясняет его судьбу (например, Жоркину тюрьму). Такой метод психологического раскрытия образа доступнее восприятию детей младшего возраста.

Но в этой доступности, простоте нет и следа упрощений – «Мальчик у моря», как все зрелые повести Дубова, увлекает, волнует в равной мере и детей и взрослых. Психологическое содержание не обеднено – изменен только способ его раскрытия. И десятилетним читателям ясно, что столкновения между героями повести обусловлены различием их характеров и отношения к людям; ясна им и направленность повести – к защите добра и справедливости. А взрослых обогатит образ Сашука. Писатель с такой отчетливостью и эмоциональной силой изобразил переживания, которые вызывают у мальчика поступки взрослых, что наша мысль невольно идет за пределы изображения, вызывает раздумья об опасности небрежного отношения взрослых к детям, о душевных последствиях этой небрежности для маленького человека.

Злобность Игната, который презирает, ненавидит все, что не дает выгоды, приводит к драме для Сашука. Рыбаки вернулись с моря; в суете на причале азартное участие принимает Бимс – так Жорка назвал Сашиного кутенка. Щепок «подкатывается под ноги Игнату. Тот зло пинает его сапогом. Бимс коротко, будто подавившись, вякает, взлетает в воздух и падает в море». Его вытаскивают, но щенок мертв.

Молча стоят рыбаки. «Сашук слепнет от слез, отчаяния и ненависти». А Жорка «медленно и страшно распрямляется [...] сгребает Игната за грудки и заносит над ним кулак». Ударить не дал Иван Данилович. «Несколько секунд Жорка сумасшедшими глазами смотрит на Ивана Даниловича, жилы у него на шее так вздуваются, что кажется, сейчас лопнут. Он опускает кулак и отталкивает Игната [...] – Иди, гад... чтоб я тебя больше не видел!» (стр. 219—220).

Тут и становится очевидным, что привело в тюрьму Жорку сочетание ненависти ко злу с бешеным темпераментом.

Беспомощности Жорки, который пытается расправиться со злом кулаками, противостоит сильная спокойствием и разумом справедливость бригадира Ивана Даниловича. Беспомощность Жорки роднит его с Сашуком. Оба беззащитны перед злом – один по свойствам характера, другой – по возрасту.

Потрясение, которое пережил в тот день Сашук, очевидно, запомнится ему навсегда. Одна из самых важных для Дубова тем – она проходит почти во всех его повестях: огромная значимость впечатлений детства для всей жизни человека и, пожалуй, в первую очередь для формирования его нравственного облика. Правда, не всегда бывает, что зло, нечестность или жестокость, с которыми сталкивается ребенок, возбуждают в нем благородное отвращение, вырабатывают моральную щепетильность и жаркое стремление к борьбе со всяческой низостью, как у Алексея Горбачева. Все знают, что часто дурная среда оказывает разлагающее влияние. Тем важнее, что Дубов знакомит читателей с подростками, которые убегают от зла и пытаются противостоять ему, знакомит с малышами, глубоко переживающими несправедливость и жестокое равнодушие.

Чему научит Сашука его ранняя встреча с бессмысленной жестокостью и злобой? Этого мы не знаем – ведь всего несколько дней его жизни изображены в повести. Впрочем, намек на то, как отложатся в памяти Сашука события тех дней, в повести есть. Игнат оказывается не только жестоким, скупым, он еще вор и негодяй. В тот же день, когда он погубил щенка, выясняется, что Игнат украл и спрятал в свой сундучок артельное сало, да еще попытался оклеветать больную мать Сашука, и мальчика, и щенка – они, мол, сало съели. Артель его выгоняет.

Показано сцепление качеств, определяющих облик человека. Любовь к стяжанию приводит к воровству, презрение ко всему, что не приносит выгоды,– к расправе над щенком, стремление выгородить себя – к клевете. Таким, очевидно, и запомнится Сашуку весь этот эпизод его детства – клубок нравственной грязи. И у здоровой натуры, а именно таким изображен Сашук, должно родиться отвращение к моральной нечисти, стремление противодействовать ей.

Не так уж много злых на страницах повести – хороших больше. Добрые и внимательные формируют душу мальчика, жестокие наносят ей раны – шрамы от них остаются надолго, может быть навсегда...

Эпизод гибели щенка – в конце повести. А прежде было важное для мальчика знакомство со Звездочетом – так отрекомендовался Сашуку астрофизик, путешествующий на «Москвиче» с женой и дочерью. «Бородатый чудик» в трусах и разрисованной рубашке – определяет его Сашук. Первый разговор с ним философский – мальчик интересуется, правда ли, что своя звезда есть у каждого человека. Звездочет подтверждает, но ставит перед Сашуком сложную задачу – перевести поэтичное представление о реальной «своей» звезде в небе в план метафорический. Звезда низводится с неба на землю, поиски ее становятся делом, трудом. Для начала надо рано вставать, советует Звездочет, преодолевать лень, а то можно и жизнь проспать. И тогда не найдешь своей звезды... Дидактично это только в кратком пересказе – разговор в повести не надуман и серьезен.

Тайный поход ночью к пограничникам, чтобы посмотреть, как они ловят шпионов, отношение Сашука к богу и его чудесам, о которых рассказывала бабка, встреча с подлинным чудом, с «оранжевым богом» – автомобилем, в котором путешествует Звездочет... Все эти эпизоды значительны, психологически достоверны, во многом определяют тональность «Мальчика у моря». Но останемся в пределах стержневой темы повести.

С Анусей, дочкой Звездочета, Сашук быстро находит общий язык. Он подарил ей дохлого краба, и Ануся, по совету отца, приняла подарок. Но вот жена Звездочета...

«– Где ты взяла эту вонючую гадость? – с отвращением говорит Анусина мама, выхватывает у нее из рук краба и отшвыривает в сторону».

Она из тех, кто отшвыривает и дохлых крабов и живых людей. Эта избалованная, себялюбивая дама по душевной грубости оказывается во внутреннем родстве с Игнатом. Ни слова не говорит автор об этом родстве – сопоставление он предоставляет читателям.

«– Зачем ты привела этого грязного мальчишку? Вон у него болячки какие-то на носу... Подцепишь какую-нибудь инфекцию [...].

Дальше Сашук не слушает. Он поворачивается, засовывает сжатые кулаки в карманы и уходит. Уши у него снова горят. От обиды» (стр. 176).

Это только первая обида. Дружба с Анусей налаживается, но снова мать грубо гонит Сашука – ей нет дела до чужих сопливых детенышей. Трудно с ней Звездочету, доброму, но с характером слишком мягким для такой жены. Тут опять соседство злого с добрым, прямое их противопоставление. Звездочет страдает и всякий раз, несмотря на противодействие жены, восстанавливает справедливость. Он доставляет Сашуку высшую радость – катает его на «оранжевом боге» и даже позволяет погудеть. Всякий раз, как Звездочет делает добро, жена его бесится и требует зла. Образ ее вполне реалистичен, но все же это в какой-то мере и мачеха народных сказок (впрочем, и мачехи сказок ведь не придуманы – фантастичны только счастливые похождения их падчериц). Как раз для сказок характерно такое прямое противопоставление добра и зла, как в «Мальчике у моря».

Заболела мать Сашука, она может погибнуть, если не отвезти ее немедленно в больницу. Бегает отец,– ни лошади, ни машины нигде нет. Только у одного сытого бюрократа «газик». Но ему чужая беда – не беда. Неохота ему время терять – ждать, пока обернется машина. Тут всплывает в памяти Сашука, свидетеля разговора отца с бюрократом, образ злого начальника, которого побил Жорка, и непонятное слово, которым его назвал рыбак. «Сам себя не помня, Сашук сжимает кулаки и что есть силы, со всей злостью, на какую способен, кричит в налитую, обтянутую рубашкой спину: «Самордуй!» У него уже составилось представление о типе людей, которых можно обозвать этим словом.

А матери все хуже. На счастье, приезжает с прогулки Звездочет. Сашук ведет к нему отца. У Звездочета, конечно, сомнений нет – надо везти. У жены его тоже сомнений нет – везти не надо: «Хватит с меня грязи, благотворительности, паршивых мальчишек...»

Не потерявший совести Звездочет отвозит мать Сашука в больницу, но и жена на своем настояла – на следующий день семья уезжает на курорт.

А Сашуку снится сон. Звездочет везет его проведать мать в больницу – то есть не везет, Сашук сам ведет машину, а Звездочет рядом, пассажиром. На дороге встречают развалившуюся машину самордуя. Тот униженно просит подвезти его. Но Сашук и Звездочет непреклонны: «Пусть теперь сидит здесь. Пускай знает про справедливость».

Мчится машина, сигналит Сашук, и встречает их мамка, веселая, совсем здоровая. Доктор говорит Жоркиным голосом:

«У нас в два счета. Наука!»

«Тогда садитесь,—говорит Звездочет,– и я отвезу вас на край света. Или прямо в космос...»

Тут Сашука разбудили, и он заходится отчаянным плачем.

«– Ты чего, дурной? – удивляется Жорка.

– Не-правда!..– захлебывается слезами Сашук.

– Что – неправда? – спрашивает Иван Данилович.

– Все неправда! – кричит Сашук и плачет, спрятав лицо в согнутый локоть» (стр. 213).

В сказках справедливость восстанавливается волшебством, в реалистической повести Дубова – во сне.

Только во сне оказывается здоровой мать, только во сне может Сашук научить самордуя справедливости...

Уезжает Звездочет с семьей. И Сашук дарит Анусе самое дорогое, что у него осталось,– кухтыль из зеленого стекла. Сашук счастлив своей щедростью, Ануся счастлива подарком.

«Мать смотрит на кухтыль, ноздри у нее начинают раздуваться и белеют.

– Опять какая-то грязная гадость?

Она выхватывает у Ануси кухтыль, яростно отбрасывает его в сторону [...]. Ануся в ужасе всплескивает руками, поднимает опавший мешок из сетки – там звякают стеклянные обломки.

– Зачем! Как не стыдно! – кричит Ануся и, заливаясь слезами, бросается к отцу: – Папа, папа, ну скажи же ей!..

[...] Вместе с кухтылем разбивается еще что-то такое, чего Сашук не умеет сказать словами, но отчего ему становится невыносимо горько».

Вот так и ранят детские души равнодушные или злые люди.

Потом та история с Игнатом – гибель щенка. Сашук корит себя: оставь он кутенка дома, может, жил и жил бы...

Насыщенны событиями, переживаниями, мыслями дни мальчика у моря. Были радости – дружба с Жоркой, Звездочетом, Анусей, знакомство с «оранжевым богом». Были горечи, встречи, жгущие душу несправедливостью плохих людей.

Всю гамму переживаний пройдет десятилетний читатель вместе с Сашуком. С ним будет счастлив поездкой на автомобиле, с ним будет плакать над погубленным бессмысленной злобой щенком, над чем-то разбитым вместе с кухтылем...

И взрослый читатель не останется равнодушным к этой глубоко эмоциональной, трогательной повести о справедливости и зле.

Трудно быть маленьким. Не забудем об этом. Постараемся помочь каждому Сашуку, с которым столкнет нас жизнь, чтобы меньше было вокруг него непонятного зла, чтобы жил он в мире справедливости – в мире Жорки, Ивана Даниловича, Звездочета, а не Игната и Анусиной мамы. К этому зовет Дубов, об этом его мечта, тревога и забота.

5

Не буду говорить о двух повестях Дубова, опубликованных в 1963 году. Одна из них – «У отдельно стоящего дерева» – не связана с нашей темой. Ее герои – взрослые; действие происходит во время войны, и написана она под свежим впечатлением недавних событий. Время работы над повестью указано 1945– 1963, и первая дата чувствуется отчетливее, чем вторая,– повести не хватает той художественной зрелости и глубины психологической трактовки, которыми вполне обладал Дубов к 1963 году.

Другая повесть – «Небо с овчинку» – о подростках, их приключениях в лесном поселке. Повесть написана мастерски. Лепка образов, изображения быта, пейзажи – все это на уровне тех повестей, о которых мы говорили в последних главах. Не разбираю эту повесть, написанную увлекательно и добротно, лишь потому, что в творческой биографии Дубова мне представляются особенно интересными его взлеты к новому литературному качеству, к новой силе художественного исследования, к большей значительности в изображении детей и взрослых, их психологии и взаимоотношений.

Такие качественные взлеты, как мне представляется,– «Сирота», «Мальчик у моря» и, наконец, повесть «Беглец» (1966), последняя опубликованная ко времени, когда я пишу эти строки. Снова она адресована взрослым и подросткам. Психологический строй «Беглеца» очень не прост и во всей глубине доступен только взрослым. Мальчик у моря, маленький Сашук, страдает оттого, что непонятно – зачем плохие люди; для подростков все обстоит несколько иначе. О соседстве и борьбе дурного с добрым они уже кое-что знают, их жизненный опыт шире. Кое в чем ранимость уменьшилась, загрубели внешние покровы души, но только формируются ее глубинные слои – они теперь самые нужные, самые ранимые. На этом построена одна из психологических линий «Беглеца». Она понятна юным читателям. Но есть и другие линии – связанные с переживаниями взрослых героев повести. И тут Юрка, будущий беглец, оказывается примерно в том же положении, что и его ровесники – читатели этой повести. Понять во всей их сложности психологические коллизии, возникающие между взрослыми героями, не всем подросткам под силу, но почувствовать, уловить умом и сердцем главное, определяющее, они могут.

Интуитивное восприятие внутренней ценности людей, их душевного строя нередко опережает осмысление и у взрослых участников или наблюдателей событий. А у детей – почти всегда. Именно на это чутье и ориентируются писатели, которые, как Житков, как Дубов, не считают нужным упрощать жизненные ситуации и душевные конфликты, адресуя свои книги юным читателям.

Я вспоминаю здесь Бориса Житкова, потому что он первым в нашей детской литературе решился писать о гибели людей, об убийствах не в книгах о войне и не в детективах или приключенческих повестях, а раскрывая психологические драмы. Секрет доступности подросткам таких рассказов Житкова – в отчетливости моральной идеи. Она не высказывается прямо, она поставлена перед читателем как проблема, которую он должен решить для себя, переживая события рассказа, обдумывая поведение его героев.

Литературный метод Дубова в таких книгах, как «Горе одному», «Мальчик у моря», несколько иной. Моральный вывод здесь вытекает из ситуаций более непосредственно, прямо, чем, например, в «Механике Солерно» или в «Погибели» Житкова. Справедливо – несправедливо, добро – зло, благородно – неблагородно, все это в повестях Дубова, о которых мы говорили, настолько очевидно, что задача нравственной оценки поведения или характера героя перед читателем не возникает – она отчетливо решена автором.

Для писателя важно в этих книгах другое – создать характеры и ситуации, возбуждающие эмоции достаточно сильные, чтобы вызвать у читателей стремление к действенной защите справедливости, к борьбе со злом всюду, где бы оно ни встретилось на его пути.

В психологических и моральных проблемах «Беглеца» пет такой очевидности противопоставления зла добру, как в «Горе одному» и «Мальчике у моря». В решении этических задач, поставленных повестью, должны принять участие читатели (потому в связи с «Беглецом» я и вспоминаю о рассказах Житкова). Книга требует от них душевной и умственной работы, которую возбуждает вживание в события и в нравственные коллизии повести.

...Живет Юрка в уединенном домике с добрым дедом – дорожным мастером, бабкой (все зовут ее Максимовной), с инвалидом войны, сильно пьющим отцом и громкоголосой матерью. До ближайшего поселка километра четыре.

Эта уединенность жизни и труда – вне коллектива, вне всяких общественных интересов и связей (мать Юрки работает по ремонту дороги, которым ведает дед) – очевидно, и породила, укрепила затхлую атмосферу мещанства, в которой, до начала событий повести, совсем неплохо чувствовал себя ее герой – Юрка.

Домик стоит у моря, в степной части Крыма. События в жизни героев, их переживания у Дубова всегда органически связаны с пейзажем, и прежде всего с морем или рекой – это стойкая особенность его произведений. Море или река даже не фон, а, хочется сказать, действующее лицо повестей – так неразрывно связаны с ними сюжеты «Огней на реке», «Мальчика у моря», «Беглеца», и отчасти «Сироты».

Жизнью Юрка в общем доволен – правда, ребят маловато: двое малышей и брат, Славка. Да еще школа далеко. Но хороший человек, шофер, по прозвищу Сенька-Ангел, часто подвозит. И велосипед есть. Все лето можно купаться хоть каждые пять минут. В семье Юрку не слишком обижают, хотя ругают часто, иногда и затрещину получит.

Обыкновенность жизни нарушается приездом людей из другого мира – москвичей Виталия Сергеевича и Юлии Ивановны. Они путешествуют на автомобиле и пленились пейзажем, особенно бугром близ Юркиного дома – он «был окутан бледно-розовым дымом – тамариск цвел». Цветущий тамариск – лирический фон «Беглеца».

Там, на бугре, и поставили свою палатку приезжие. Первое открытие для Юрки: «Он жил и жил и никогда не думал, красиво здесь или нет. И никто не думал об этом и не говорил [...]. Наоборот, все жаловались, как плохо тут жить на отшибе – ни людей, ни магазина, ни клуба» (т. 3, стр. 274). И никто не любовался тамариском – его в этом безлесном краю рубили на топливо.

Как будто не очень значительно открытие, что место, где живет Юрка, красиво. На самом же деле тут вступает одна из стержневых тем повести, и с каждым эпизодом она раскрывается все шире и полнее. Юрка открывает, что мир и людей можно воспринимать иначе, чем привыкли в его среде. И это другое восприятие ценнее, глубже, обогащает ум и сердце, помогает разглядеть красоту не только природы – нет, красоту и безобразие людей, их душевного и нравственного облика. Юрка учится видеть, размышлять и критически оценивать. Конечно, сам он еще не может понять, что внесли в его жизнь приезжие, чему он учится. Но Юрка как раз в том возрасте перелома, брожения, когда уходит детское восприятие мира.

Снова, как и в «Мальчике у моря», возраст не назван, но уверенно угадывается. «Досаждало ему только одно: он начал стесняться. Раньше этого как-то не было или он не замечал, а теперь стал замечать и стеснялся все больше [...] при других становился неловким и неуклюжим, спотыкался и все ронял, ходил, как спутанная лошадь, руки и ноги делались большими, нескладными, их некуда было девать, он старался держаться свободнее, развязнее, от этого получалось еще хуже, и его начинали ругать, а он улыбался. Не потому, что ему было смешно, а потому, что очень стеснялся, но другие этого не понимали и ругали его еще больше. И для полного счастья ему не хватало только одного – чтобы исчезла эта скованность и он держался уверенно и свободно, ну, например, как папка...» (стр. 284).

Взрослый читатель, конечно, оценит мастерство, с которым Дубов дает психологический портрет возраста: одной деталью душевного самочувствия мальчика – скованностью – и одной деталью внешнего выражения этого самочувствия – улыбкой некстати.

Дед помогал Виталию Сергеевичу ставить палатку, и вечером его с Максимовной приезжие пригласили закусить. Выпили. Дед быстро захмелел, и Максимовна на обратном пути его «костила последними словами за то, что наклюкался, как свинья...» И наутро костила. Припомнила, что ласки от него не видит.

« – Да ты что, Максимовна, неуж мне на старости за тобой сызнова ухаживать?

– А что старость? Вон этот: голова седая, а сам так и норовит, чем ей догодить. «Юленька да Юленька»... То-то она такая гладкая да ухоженная. А ты за кобылой больше глядишь...»

«Юрка с удивлением подумал, что и на самом деле эти приезжие держатся, разговаривают друг с другом совсем не так, как дед и Максимовна [...]. А папка и мамка ругаются то и дело. Особенно, когда выпьют [...]. И никто из всех, кого Юрка знал, никогда не разговаривал друг с другом так ласково и не смотрел так, и не улыбался, что видно – улыбаются они потому, что им приятно смотреть друг на друга...» (стр. 282—283).

Так возникает у отрока критическая работа сознания. Со сравнения привычного и, как думалось Юрке, естественного, всеобщего характера общения близких людей друг с другом с иным стилем отношений, в котором мальчик почувствовал внутреннюю красоту.

С первого дня знакомства с приезжими, когда он узнал, что бугор с тамариском красив, а разговаривать с близкими, смотреть на них можно совсем не так, как дед и Максимовна или мать с отцом, начинается для Юрки цепь открытий, критических переоценок.

Еще недавно, страдая от своей вдруг появившейся скованности, Юрка завидовал развязности отца. Но, увидев, как всегда ровен, нетороплив Виталий Сергеевич, Юрка заметил, что отец неприятно суетлив и «даже стал стесняться, будто суетился не папка, а он сам».

Виталий Сергеевич со всеми одинаков. «Голос у него спокойный, не громкий, но почему-то, когда он заговаривал, все умолкали и слушали, и он будто знал, был уверен, что так и будет, даже не пытался говорить громче, перекрикивать других. Ну, прямо как Сенька-Ангел сказал – авторитетный [...]. Вот таким и захотелось стать Юрке. Спокойным, сильным и авторитетным» (стр. 286).

Потрясающее открытие: Юрка почувствовал, что ему не нравится среда, в которой он живет, он не хочет быть таким, как его близкие. Тут начало самопознания; тут характерный для вдумчивых мальчиков его возраста поиск идеала, эталона для своего будущего. Одни его находят в книгах, другие – в жизни. Юрка не приучен читать книги. Свой эталон он нашел благодаря способности наблюдать и критически осмысливать наблюдения. Мы еще ничего не знаем о том, что произойдет с Юркой в ближайшие недели, и не узнаем из повести, как сложится его характер и судьба в грядущие годы. Но уже по первым страницам, по первым мыслям Юрки, чувствуем, что натура его не вовсе заурядна – Юрка начинает раздумывать об укладе среды, в которой живет, едва появился материал для сравнения. Мальчик умнее, интеллектуальнее своего окружения.

После критической переоценки быта в своем доме (или, вернее, параллельно и в связи с ней) рушатся детские, бездумные представления Юрки о том, что такое искусство. Его папка пишет картины. «Конечно, Юрка понимал еще мало, но что папка здорово рисует, это он понимал хорошо. У него все такое похожее. Видно каждый камешек, каждую веточку. И все такое красивое. Даже красивее, чем на самом деле. Если уж луна, так желтая-прежелтая, солнце краснее, чем светофор в городе перед базаром, а таких зеленых листьев и травы не было даже в городе...» (стр. 300).

И вот оказывается, что это плохо, если красивее, чем на самом деле. Юркин папка рисовать, а тем более писать картины не умеет – это объясняет незадачливому художнику Виталий Сергеевич. Базарный лубок, который портит вкус народа. Не для себя, не по внутренней потребности пишет картины (перерисовывая с открыток) Юркин папка, а на продажу. И от покупателей, хвастает он, отбою нет: «Народ ведь стал культурнее, все хотят жить красивше...» Вот и предлагает он красивую жизнь – «...озеро, все заросшее широкими, с тарелку, листьями и белыми цветами, а поверх листьев и цветов лежала тетка с угольно-черными глазами. Сама она была розовая, как семейное мыло, и совсем голая, только стыдное место прикрывал белый шарфик, который сам по себе висел в воздухе. И здесь тоже были белые гуси с длинными шеями и желтая луна. Юрка не понимал, почему эта толстомясая тетка не тонет, и про себя думал, что, если б он умел рисовать, он бы рисовал не этих голых теток, а самолеты и танки, Чапаева, как он летит на белом коне, или космонавтов, как они гуляют в космосе (стр. 299– 300).

Юрку не устраивали сюжеты, Виталий Сергеевич в ужасе и от сюжетов и от выполнения картин. Неожиданно сильное впечатление произвело на него художество Нечаева, Юркиного папки. Ему захотелось напиться. И за бутылкой коньяка он раздумывает вслух, говорит Нечаеву об искусстве, о своей работе, вспоминает о художнике Расторгуеве: «Уж если нарисует мопса – на нем все шерстинки можно пересчитать», вспоминает о статуях в садах: «Серийные пионерчики с горнами, гигантские бабы с веслами, которых белят два раза в год [...]. Это же пропаганда пошлости!»

Но, бросив камни в пошлость Расторгуева, стандартных статуй, в изделия Нечаева, Виталий Сергеевич бросает камень и в себя... «Если по большому счету, то мы с вами одного поля ягоды...» И развивает эту тему. «Помесь ласточки со свиньей» – называет он здания, построенные по его проектам, поправленным другими.

Виталий Сергеевич не хотел создавать роскошные дворцы спорта, бракосочетаний, пионеров, которые были в моде одно время. Он тогда бросил проектировать – и тут его драма художника. «Не выдержал, сбежал на кафедру. И что? Создал школу, воспитал смелых новаторов? Чего достиг?» (стр. 307).

В малевании Нечаева Виталий Сергеевич увидел злую пародию на свои испорченные безвкусными поправками проекты.

Что же понял Юрка в этой драме? Не много, конечно. Но он узнал, что папкины картины никуда не годятся, и почувствовал, что искусство не развлечение, не промысел, а содержание жизни художника. Папка уехал в поселок, пил там и хвастал, что их таких только два – он и академик-лауреат по фамилии Расторгуев. «Если уж что и нарисует, так уж в точности, все как есть».

Юрка в отчаянии: «Как же это могло у папки все перевернуться? Или он нарочно врет и выдумывает? Зачем?» Решить эту психологическую задачу мальчику, разумеется, не под силу – откуда ему знать, в какой форме может проявляться чувство собственной неполноценности, сознание неудачливости, пропавшей жизни. Но остро переживает Юрка, что чужим, неприятным, неуважаемым становится для него отец. Юрка стал свидетелем его хвастовства, потому что мать послала мальчика привести отца домой. На обратном пути пьяный отец разбивает Юркин велосипед и уходит куда-то – еще пить и еще хвастаться.

А Юрка сильно ушиб лоб, кружится голова, тошнит – и в школу теперь придется пешком ходить. Он, почти теряя сознание, тянет на себе останки велосипеда. Никогда ему еще не было так плохо. А дома мать больно ударила за то, что поломал велосипед и отца не привел.

Не обиду испытывает Юрка – его охватывает злость. На фоне гармоничных отношений приезжих – там, в розовом дыму цветущего тамариска,– отвратительной становится для Юрки жизнь в его семье.

«Он отчетливо увидел, как все было уже много раз, как будет и теперь: мамка приведет упирающегося отца и станет укладывать его спать, а он будет хорохориться, обзывать ее всякими словами, а мамка его тоже, он полезет драться, и она даст ему сдачи, потом они помирятся и лягут вместе спать, а может, и не помирятся, просто папка свалится и захрапит...» (стр. 316) .

Не хочет, не может он этого больше видеть. И уходит к бугру, где стоит палатка, зарывается в стог сена.

Прежнее восхищение развязностью отца сменилось стыдом за него, прежнее бездумное отношение к укладу жизни в семье сперва вызвало критические мысли, а потом и ненависть. В сущности Юрка уже внутренне ничем не связан с родителями, его уход из дому психологически подготовлен. Он тянется всем сердцем к тому строю и культуре отношений между людьми, которым он учился в палатке приезжих. Но еще много должно произойти прежде, чем Юрка убежит.

Утром Юливанна, как зовет ее Юрка, нашла мальчика около стога, перевязала ему ранку на лбу. У нее были ласковые, нежные руки, и тут, когда она осторожно промывала ранку, Юрке «почему-то вдруг стало отчаянно жалко себя, и он впервые за все время заплакал».

А потом снова приходится сравнивать. Виталий Сергеевич ни о чем не расспрашивает. А прибегает мамка – и говорит, говорит, стараясь угадать, рассказал ли Юрка, как все было. «Юрка понимал, что она пытается заговорить зубы, видел, что и приезжие тоже понимают это, ему стало стыдно за нее – зачем она врет, и изворачивается, никто ведь ее ни о чем не спрашивал, а она все объясняла и объясняла» (стр. 319). Вот теперь и за мать ему стыдно. Все понял Виталий Сергеевич – увел Юрку купаться.

«Зачем люди пьют?» – спрашивает на берегу Юрка Виталия Сергеевича. «Это прилипчиво, как зараза, как неизлечимая болезнь. А попросту – это трусливое бегство. Трусливое и бессмысленное – в бутылку. Из нее-то уж во всяком случае выхода нет. Только один смерть...» (стр. 321).

Ответ Юрке – это может быть и напоминание себе? Мы уже видели и увидим дальше, что Виталий Сергеевич от мучительных раздумий убегал в бутылку.

И тут, на берегу, в задушевном разговоре, Юрка окончательно понял, чего требует его душа: «Уйду я от них. Совсем». Он не может объяснить почему, и Виталий Сергеевич снова не расспрашивает. Только говорит, что «бегство – не выход. Бегство – тоже от слабости, малодушия». А это только к Юрке обращено или, быть может, и к себе?

Одна из черт своеобразия повести, глубины ее подтекста в том, что переживания мало что видавшего мальчика и взрослого человека с трудной судьбой оказываются как бы параллельными.

Тут на берегу моря Виталий Сергеевич сделал необыкновенный рисунок: смотришь вблизи – заросший тамариском бугор, тент, натянутый у палатки, и крыша дома, где живет Юрка; смотришь издали – на рисунке весело смеются глаза Юливанны. И называется рисунок «Счастье». Но Юливанна сказала, что счастье куцее и ничего само собой не уладится. У обоих испортилось настроение, и Виталий Сергеевич пошел пить коньяк.

Так копятся от страницы к странице предвестия драмы, ее психологические предпосылки. Как обычно у Дубова, пока не происходит событие, поглощающее все душевные силы героев, определяющее их поступки, ломающее жизнь, предвестия проходят на фоне обыденности, в которой много и радостных дней и небольших огорчений, обид, омрачающих настроение.

Радостен был день, когда Юрка с мальчиками ходил ловить рыбу и не очень-то съедобных крабов, чтобы угостить друзей в палатке. Тяжелым был день, когда Юрка, подходя к бугру, услышал, как Юливанна раздраженно говорила о нем, о вечной его улыбке, назвала мальчика непонятным ему словом «кретин». Она не поняла того, что знал Виталий Сергеевич, покрасневший, когда оказалось, что Юрка слышал сердитые слова: улыбался Юрка от смущения, от скованности. Самое глупое, что он и тут продолжал улыбаться.

Он невольно все думал о словах Юливанны – почему они так задели, так обидели его. Ведь его дома и в школе часто ругали, привык. Один дед его не ругал – он добрый. И после этого размышления идет эпизод, казалось бы проходной, но психологически очень важный. Мальчики как-то нашли гнездо с птенцами и с нежностью следили, как они живут, как прилетает мать их кормить. А добрый дед тоже нашел это гнездо и бросил птенцов своему коту.