Текст книги "Природа. Дети"

Автор книги: Александр Ивич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Событие, определяющее новый этап Сережиной жизни, начинается с сообщения мамы: «[...] знаешь что?.. Мне хочется, чтобы у нас был папа». Сережа не уверен, что без папы плохо, как говорит мама, но, поразмыслив, решает – может быть, с папой все-таки лучше.

Отец Сережи погиб на войне, мальчик его не знал и «он не мог любить того, кого видел только на карточке».

Выясняется, что папой будет знакомый, который ходит к ним в гости,– Коростелев. Он переезжает к Марьяне.

В первом разговоре с Коростелевым Сережа деловито выясняет перспективы:

«– Ты насовсем переехал? – спросил Сережа.

– Да,– сказал Коростелев.– Насовсем.

– А ты меня будешь драть ремнем? – спросил Сережа.

Коростелев удивился:

– Зачем я тебя буду драть ремнем?

– Когда я не буду слушаться,– объяснил Сережа.

– Нет,– сказал Коростелев.– По-моему, это глупо драть ремнем, а?

– Глупо,– подтвердил Сережа.– И дети плачут.

– Мы же с тобой можем договориться как мужчина с мужчиной, без всякого ремня» (стр. 209).

Конвенция заключена.

Вечером Сережину кровать перенесли в другую комнату. Это не только бытовое изменение, но и повод для сложных переживаний.

Смутное беспокойство, вызванное переменами в доме, для Сережи, как для всякого ребенка, состояние трудно переносимое. Он безотчетно подыскивает ясную, конкретную причину беспокойства – вспоминает утром, что все игрушки остались в комнате, где спят мама и Коростелев. Дверь закрыта. А ему нужна новая лопата, очень захотелось покопать. Он зовет маму, кричит изо всех сил – она не отзывается. Прибегает испуганная тетя Паша – нельзя кричать, мама спит и пусть себе спит. «Разумные, ласковые речи всегда действовали на Сережу успокоительно». Он согласился с тетей Пашей, что пока можно поиграть рогаткой. Пошел во двор, пострелял из рогатки, но отказался пойти с другими ребятами в рощу. Успокоение оказалось мнимым. «Его беспокойство усиливалось». Оказалось, что не только дверь, но и ставни на его окнах закрыты, а летом они никогда не закрываются. «[...] Получается, что игрушки заперты со всех сторон. И ему захотелось их до того, что хоть ложись на землю и кричи [...]. Мама и Коростелев даже и не беспокоятся, что ему сию минуту нужна лопата».

Соседские ребята – они старше Сережи – лучше понимают, почему он сегодня на себя не похож: «У него мать женилась»,– говорит Васька, а Лида сказала: «Переживает Сережка [...]. Новый папа у него» (стр. 211).

Когда наконец открываются ставни и показывается в окне Коростелев, то первые Сережины слова – «Коростелев! Мне нужно лопату». Но это сказано по инерции. Он тут же забывает о лопате. Теперь спокойнее – уже нет неестественно, таинственно запертых дверей и ставен, появляются другие важные дела. Надо получить папиросную коробку у Коростелева, уложить в нее фантики и взять свои игрушки. Мать напоминает, что ему срочно нужна была лопата. А ему уже расхотелось копать, но пришлось терпеть – и он увлекся. «Это была работа не за страх, а за совесть, он кряхтел от усилий, мускулы напрягались на его руках и на голой узенькой спине, золотистой от загара».

На протяжении всей повести Панова так же убедительно и точно изображает поступки, мысли и переживания Сережи. Порывистость его желаний сочетается со способностью полного погружения в игру. Чуткость к атмосфере в доме определяет и душевное состояние Сережи и его размышления. Здесь все характерно для возраста, но характерно и для Сережиной индивидуальности. Она выражена в остроте некоторых реакций на события, в упорстве стремления постигнуть непонятное, в интенсивности раздумий и чувств.

Сережа душевно и умственно растет у нас на глазах – от главы к главе, иначе говоря от месяца к месяцу, от события к событию его жизни. В повести изображен процесс развития мысли, углубления переживаний Сережи.

Понять малыша умеет не всякий. Широко распространено убеждение, будто тут и понимать нечего, и прислушиваться незачем к лепету несмышленышей – все очень просто: логики в поступках ребенка нет, переживания его – капризы, и слезы его, что вода, а размышления всего лишь забавны. А на самом-то деле логика есть и глубокие переживания тоже. Только причинно-следственные связи у малыша иные, чем у взрослых, ассоциации иначе обусловлены, и постигать их сложнее, потому что взрослые часто забывают опыт ранних лет своей жизни.

Тут и важны, неоценимо важны для всех, кто воспитывает детей, книги писателей, способных раскрыть и художественно воссоздать особенности мышления и поступков малышей, показать, какие травмы, иногда накладывающие отпечаток на всю жизнь, наносит детям непонимание их душевной жизни, обусловленности их поступков и высказываний.

Марьяна, мать Сережи,– начинающий педагог. В «Ясном береге» несколько страниц посвящены ее наблюдениям и раздумьям на уроке в первом классе. С удивлением Марьяна обнаруживает, что у каждого из ребят свои особенности. С удивлением она начинает понимать, как трудно малышам в первый раз написать букву «а».

«Чувство громадной ответственности поразило Марьяну. Народная учительница. Народ доверил ей тридцать две детских души, тридцать две судьбы...» (стр. 101).

В «Сереже» Марьяна[37]37
  Имя Сережиной матери мы знаем только по «Ясному берегу». В повести «Сережа» оно ни разу не упоминается, здесь Марьяна всегда «мама». И Марьяна и Коростелев в «Сереже» показаны только в их отношении к мальчику – нет ни слова о Марьяне-учительнице (кроме упоминания, что она проверяет дома тетрадки) и о Коростелеве – директоре совхоза (кроме отражения этого факта в Сережином сознании).


[Закрыть] уже не та. Она поглощена любовью к Коростелеву, а позже радостями и заботами нового материнства. Нет и следа мыслей об ответственности за тридцать две детские души. Хуже того: Марьяну как будто стала тяготить ответственность за одну душу – сына, о котором год назад, вернувшись с ученья, она думала с такой нежностью.

Это проявляется сперва чуть заметно на страницах повести, потом яснее – Марьяна сама не сознает, что в новой семье Сережа стал для нее чуть ли не обузой. Но мальчик это чувствует. Обдумывает мать перед зеркалом новую прическу, а Сережа просит почитать ему. «Ох, Сереженька! Ты мне действуешь на нервы». И хоть обещает почитать вечером, но Сережа знает – вечером она от чтения опять увильнет.

Постепенному удалению мамы от Сережи Панова, со свойственной ее художественной манере отчетливостью, противопоставляет сближение мальчика с Коростелевым. Реакция мамы и Коростелева на поступки и слова мальчика резко различны.

Марьяна питается общими представлениями о воспитании, набором штампов, которые, может быть, ей внушили в педучилище, а может быть, в школе, где она преподает. Она применяет механически эти штампы, без вдумчивой оценки индивидуальности мальчика и конкретной ситуации.

Дядя Петя дал Сереже большую и редкую конфету – «Мишка косолапый». Поблагодарил Сережа, развернул бумажку, а в ней – ничего: пустышка. Сереже стало совестно и за себя, что поверил, и за дядю Петю. А тот смеется. «Сережа сказал несердито, с сожалением: «– Дядя Петя, ты дурак». Сережа видел, что и маме совестно, но она потребовала, чтобы он извинился. «Он сжал губы и отвел глаза, ставшие грустными и холодными. Он не чувствовал себя виноватым: в чем же он должен просить прощения? Он сказал то, что подумал». Почему мама заступалась за глупого дядю Петю? Вон она с ним разговаривает и смеется как ни в чем не бывало, а с Сережей не хочет разговаривать.

Вечером он слышал, как мать рассказывала о происшествии Коростелеву.

«– Ну и правильно,– сказал Коростелев.– Это называется – справедливая критика.

– Разве можно допустить,– возразила мама,– чтобы ребенок критиковал взрослых? Если дети примутся нас критиковать – как мы их будем воспитывать? [...] У него даже мысль не должна возникнуть, что взрослый может быть олухом.

– По-моему,– сказал Коростелев,– он давно умственно перерос Петра Ильича. И ни по какой педагогике нельзя взыскивать с парня за то, что он дурака назвал дураком».

Тут не все воспитатели согласятся с Коростелевым. И не только потому, что это грубость – обозвать взрослого дураком, а по вопросу принципиальному: должен ли взрослый заслужить у ребенка авторитет или надо просто пресекать всякую критику. И мысль не должна возникнуть, что взрослый может быть олухом, считает мать Сережи. Но ничего не поделаешь – дети наблюдательны и в пять-шесть лет уже могут верно оценить иные поступки и качества взрослых. Запретить возникновение мысли невозможно. А запретить ребенку свои мысли высказывать – во власти взрослых. Только это опасно – воспитывать лицемерие и скрытность. Вот точка зрения Коростелева, и автор на его стороне.

Этот эпизод входит в главу «Какая разница между Коростелевым и другими». Как ни грустно сложилось для Сережи, но «другие» – это прежде всего мама. Но, конечно, не только она. «Сколько ненужных слов у взрослых!» – грустно размышляет Сережа. Пролил он чай. Все, что ему говорит по этому поводу тетя Паша, он слышал уже сто раз, а он ведь и без этих ненужных слов понимает, что виноват. Мама ужасно долго объясняет, что ко всякой просьбе нужно прибавлять слово «пожалуйста». Выяснив, что без этого слова мама не даст карандаш, он покоряется – взрослые «сильны и властвуют над детьми».

А Коростелев не беспокоится о пустяках. «И если Сережа занят в своем уголке и ему нельзя, чтобы его отрывали,– Коростелев никогда не разрушит его игру, не скажет что-нибудь глупое, вроде: «А ну, иди, я тебя поцелую!» (стр. 225).

Власть Коростелева не обременительна для Сережи, потому что все слова его и поступки дельны. Купил велосипед, научил плавать, снял унизительную боковую сетку с кровати, требует, чтобы Сережа не плакал, когда ссадил колено – он мужчина. А когда Марьяна снова готовится стать матерью, Коростелев советуется с Сережей, кого бы им купить в больнице – мальчика или девочку, обсуждает с ним положительные и отрицательные стороны обоих вариантов. Он вообще многое обсуждает с Сережей, и Коростелеву – только ему! – может поведать Сережа иные свои мысли: «[...] не с каждым поделишься – не поймут, чего доброго; они часто не понимают; будут шутить, а шутки в таких случаях для Сережи тяжелы и оскорбительны».

Как-то Сережу поразила идея, что, может быть, на Марсе сейчас стоит такой же мальчик с санками, и, может быть, его тоже зовут Сережей. Коростелев не насмехался. Он подумал и сказал: «Возможно». «И потом почему-то взял Сережу за плечи и заглянул ему в глаза внимательно и немного боязливо».

Боязливо! Коростелеву открывается сложность раздумий и фантазий Сережи, он боится неосторожным словом что-то разрушить, повредить в его внутреннем мире. А Марьяна ничего не боится. Она уверенно оперирует своим небогатым запасом воспитательных мер. Только почему-то после каждого ее нравоучения у Сережи то грустные и холодные глаза, то он послушен, но задумчив. Сердце его непроизвольно закрывается для матери, он не делится с ней ни мыслями, ни переживаниями. И с каждым днем все крепче привязывается к Коростелеву, который внимательно и честно отвечает на каждый его вопрос, отзывается на каждое его желание, душевное движение.

Растет Сережа, ширятся его интересы, все отчетливее определяется индивидуальность. Он не пропускает мимо внимания, как многие не очень вдумчивые дети, явления, которые нелегко понять,– ему свойственно упрямо и упорно прояснять для себя непонятное. Не всегда это удается – слишком сложно иногда непонятное для пятилетнего жизненного опыта.

На дворе появился чужой дядька, расспрашивает Сережу, много ли в доме добра, есть ли отрезы на костюмы или пальто. Пришел Лукьяныч, дядька просит у него работы, не скрывает, что он недавно из тюрьмы, рассказывает: жена его бросила, вышла за работника прилавка, теперь он, мол, пробирается к маме в Читу. Добрый Лукьяныч позволил ему дров напилить, сказал тете Паше: «Отдай этому ворюге мои старые валенки».

Сам дядька и все, что он рассказывал, отношение к нему Лукьяныча и тети Паши – клубок загадок для Сережи. И он начинает терпеливо его распутывать. «Почему он такой? – спросил Сережа тетю Пашу».– «В тюрьме сидел».– «А почему сидел в тюрьме?» – «Жил плохо, потому и сидел». Сережа долго обдумывает слова тети Паши. Неясно. После обеда он допрашивает уже Лукьяныча: «Если плохо живешь, то сажают в тюрьму?» Лукьяныч объясняет, что дядька сам плохой, чужие вещи крал. Тут возникает новый вопрос: почему же, если он плохой, Лукьяныч ему валенки отдал? Значит, плохих надо жалеть?

Логика Сережиных вопросов безупречна. Каждый вытекает из ответа на предыдущий. Вдумчиво и систематично Сережа исследует сложное явление. Путаясь, спотыкаясь, Лукьяныч объясняет, что отдал валенки не потому, что дядька плохой, а потому, что он почти босой,– и, заторопившись, убегает. «Чудак,– подумал Сережа,– ничего не поймешь, что он говорит».

Приходит мама. Сережа расспрашивает, посадили ли в тюрьму мальчика, который тетрадку украл (мама как-то рассказывала о таком случае). Нет, его не посадили в тюрьму, он маленький, всего восемь лет. Значит, маленьким можно красть? Но тут мама рассердилась: «Я ведь сказала, что тебе рано об этом думать! Думай о чем-нибудь другом!»

Примечательная реплика. Бессмыслицей приказания думать о другом автор ставит крест над Марьяной – воспитательницей сына.

«...Взрослые думали, что он уже спит, и громко разговаривали в столовой.

– Он ведь чего хочет,– сказал Коростелев,– ему нужно либо «да», либо «нет». А если посередке – он не понимает.

– Я сбежал,– сказал Лукьяныч.– Не сумел ответить.

– У каждого возраста свои трудности,– сказала мама,– и не на каждый вопрос надо отвечать ребенку. Зачем обсуждать с ним то, что недоступно его пониманию? Что это даст? Только замутит его сознание и вызовет мысли, к которым он совершенно не подготовлен. Ему достаточно знать, что этот человек совершил проступок и наказан. Очень вас прошу – не разговаривайте вы с ним на эти темы!

– Разве это мы разговариваем? – оправдывался Лукьяныч.– Это он разговаривает!

– Коростелев! – позвал Сережа из темной комнаты.

Они замолчали сразу...

– Да? – спросил, войдя, Коростелев.

– Кто такое работник прилавка?

– Ты-ы! – сказал Коростелев.– Ты что не спишь? Спи сейчас же! – Но Сережины блестящие глаза были выжидательно и открыто обращены к нему из полумрака; и наскоро, шепотом (чтобы мама не услышала и не рассердилась) Коростелев ответил на вопрос...» (стр. 274—275).

Хоть что-нибудь понять хочет Сережа!

Ну, а как же надо было помочь мальчику в мучительной работе его мысли? На это отвечает название главы – «Недоступное пониманию». Да, жизненный опыт Сережи еще недостаточен, чтобы разобраться в смысле поступков вора, жалости к нему Лукьяныча, в том, что такое тюрьма, страшная она или нестрашная, и при чем тут работник прилавка, к которому ушла жена вора.

Панова изображает перемещение главных трудностей существования Сережи. Теперь уже не так ему важно, что крапива жжется и кошка царапается,– теперь жгут мысли о непонятных явлениях в среде людей. Новые трудности его существования рождают трудности для взрослых – нелегко подыскать объяснения такого сложного комплекса явлений, как воровство, тюрьма, разные наказания для взрослых и детей... Профессиональный педагог Марьяна отмахивается – не на каждый вопрос надо отвечать, нечего мутить ребенку сознание. Лукьяныч огорчен, что не сумел ответить. Коростелев... Тут не скажешь двумя словами. Важнейшая линия повести – как и почему Коростелев стал главным человеком в жизни Сережи. Для Коростелева Сережа был интересным и близким человеком с самого начала их знакомства. Еще в «Ясном береге» Коростелеву, ревнующему Марьяну к Иконникову, нестерпима мысль, что этот ничтожный и себялюбивый человек «над Сережей будет хозяином». И ведь недаром в сопоставлении двух спящих дан метафорический намек на внутреннее родство Коростелева с Сережей.

В повести о Сереже открывается черта Коростелева, которая не могла раскрыться в «Ясном береге»: Коростелев не только талантливый организатор и воспитатель коллектива, он талантливый отец.

Как выручил Сережу воспитательный дар Коростелева в день потрясающих впечатлений!

Умерла прабабушка. В гробу лежало что-то непонятное. «Оно напоминало прабабушку: такой же запавший рот и костлявый подбородок, торчащий вверх. Но оно было не прабабушкой. Оно было неизвестно что. У человека не бывают так закрытых глаз [...]. Но если бы оно вдруг ожило, это было бы еще страшней. Если бы оно, например, сделало: «хрр...» При мысли об этом Сережа вскрикнул» (стр. 239—240).

Для малышей смерть непостижима. И потому они ее отрицают. Формы отрицания различны – они зависят от индивидуальности, развития, богатства фантазии. К. Чуковский в книге «От двух до пяти» посвятил теме «Дети о смерти» специальную главу. В ней несколько десятков подлинных высказываний малышей о смерти, записанных со слов детей или их родителей, а также выраженных в художественных произведениях (в том числе у Шарова и Пановой). Так или иначе смерть всегда отрицается ребенком. Умирают не все или умирают не всегда – самые частые решения. И малыши настоятельно требуют от взрослых подтверждения.

Что делать? Конечно, не пожимать плечами, как воспитательница в «Леньке» Шарова, когда мальчик сказал, что дохлая птица улетела. И не настаивать, что все умрут, и ты тоже. Подлинный воспитатель не станет лишать детей оптимистической веры в вечную жизнь на земле – в крайнем случае, если уж всеобщее бессмертие невозможно, то хотя бы его, малыша.

«Все там будем»,– сказала тетя Тося на похоронах прабабушки. Вернулись домой.

«Они сели есть. Сережа не мог. Ему противна была еда. Тихий, всматривался он в лица взрослых. Старался не вспоминать, но оно вспоминалось да вспоминалось – длинное, ужасное, в холоде и запахе земли.

– Почему,– спросил он,– она сказала – все там будем?

Взрослые замолчали и повернулись к нему.

– Кто тебе сказал? – спросил Коростелев.

– Тетя Тося.

– Не слушай ты тетю Тосю,– сказал Коростелев.– Охота тебе всех слушать.

– Мы, что ли, все умрем?

Они смутились так, будто он спросил что-то неприличное. А он смотрел и ждал ответа.

Коростелев ответил:

– Нет, мы не умрем. Тетя Тося как себе хочет, а мы не умрем, и в частности ты, я тебе гарантирую.

– Никогда не умру? – спросил Сережа.

– Никогда! – твердо и торжественно пообещал Коростелев.

И Сереже сразу стало легко и прекрасно. От счастья он покраснел – покраснел пунцово – и стал смеяться. Он вдруг ощутил нестерпимую жажду: ведь ему еще когда хотелось пить, а он забыл. И он выпил много воды, пил и стонал наслаждаясь. Ни малейшего сомнения не было у него в том, что Коростелев сказал правду: как бы он жил, зная, что умрет? И мог ли не поверить тому, кто сказал: ты не умрешь!» (стр. 241—242).

Это один из самых сильных эпизодов повести. Тут все действенно – каждое слово, построение фраз, реплики найдены точно. Вдохновенность педагогического решения Коростелева, экспрессия его ответа («твердо и торжественно пообещал») вызвала бурную реакцию Сережи. Свалился страшный груз с души, ему стало легко и прекрасно. Вероятно, никогда прежде он не ощущал так остро радости жизни (пил воду и стонал наслаждаясь) .

Один из законов умного воспитания – детям не надо врать. Но есть и другой закон – опасно разрушать внутренний мир ребенка. Иногда фантастические построения, преображающие действительность, необходимы малышу на пути к реалистическому познанию мира.

Случается, что законы эти приходят в противоречие – тут-то и нужна чуткость воспитателя, чтобы понять, когда первый закон не только можно, но и следует нарушить.

Смерть, небытие для ребенка непредставимы и страшны, особенно своя смерть. С этой мыслью человек свыкается на протяжении многих лет и в сущности никогда не перестает ей внутренне сопротивляться (с этим, разумеется, связаны и мифы всех религий о загробном бессмертии). И десятки высказываний малышей, собранные К. Чуковским, и художественные изображения отношения детей к смерти – одно из самых сильных как раз в «Сереже» Пановой – убеждают, что тут не надо говорить правду.

С точки зрения воспитательной оправдано, что Коростелев на протяжении повести дважды слукавил: спросил Сережу, кого лучше купить в больнице – мальчика или девочку, и пообещал ему бессмертие. В обоих случаях он был чуток.

В эпизоде с дядей Петей Коростелев изображен трезво и умно уверенным, что требование слепого уважения к каждому слову или поступку взрослого, хотя бы очевидно для малыша глупому,– непедагогично, может воспитать только лицемерие.

Рассуждение Сережи о жизни на Марсе вызвало у Коростелева интерес, даже несколько боязливый, к силе и характеру фантазии мальчика.

В истории с вором он не согласен с Марьяной, что надо уходить от обсуждения с Сережей трудных вопросов.

А яркий талант воспитателя, безошибочность чутья Коростелев проявил тоже дважды на протяжении повести: смело уверив Сережу в его бессмертии, и в последнем, напряженно драматичном эпизоде.

Но прежде чем перейти к нему, надо присмотреться к двум главам, занимающим особое место в повести,– особое, потому что Сережа в них на втором плане. Одна называется «Женька», другая – «Васька и его дядя». Цельность конструкции повести не нарушается вторжением этих глав. Женька и Васька старше– четырнадцатилетние – товарищи Сережи. Читатель знаком с обоими – они появляются и в других главах, особенно часто Васька. Таким образом, сюжетно рассказы о Женьке и Ваське хорошо устроены. И все же они воспринимаются как «вставные новеллы». Объясняется это жанровым своеобразием «Сережи» – тем, что не ход событий, а развитие внутреннего мира героя определяет движение и напряжение повести. Тут же Сережа только пассивный наблюдатель – это и создает впечатление приостановки движения, «вставленности» глав. Они, хотя и не соседствуют, но внутренне связаны между собой очевиднее, чем с движением душевной биографии Сережи. Их сюжет параллелен: у Женьки и Васьки много недостатков, хотя и совершенно различных, но связанных с неверным, неумелым воспитанием. Кончаются главы одинаково: отъездом из поселка – сперва Женьки, потом Васьки.

Женька – сирота, живет у тетки. Учится очень плохо – в каждом классе остается на второй год. Тетка сердится на Женьку, что он много ест и ничего не делает в хозяйстве. «А ему не хочется делать [...]. Весь день он на улице или у соседей». Между тем Женька не ленив. Если другие попросят, он с удовольствием делает все и как можно лучше. И неспособным его нельзя назвать – из Сережиного конструктора сделал такой замечательный семафор, что со всего поселка ребята приходили смотреть. Он хорошо лепит из Сережиного пластилина. Но когда Сережина мама подарила ему пластилин, тетка выбросила его в уборную, чтоб не занимался Женька глупостями.

Всего несколькими штрихами обрисована тетка, но портрет получился законченный: тупая, жадная, ничего для Женьки не делает, вечно его корит, но перед другими бахвалится, что выводит мальчика в люди.

А в школе учителя сначала беспокоились, что он так плохо учится, потом махнули рукой. «И даже хвалили Женьку: очень, говорили, дисциплинированный мальчик; другие на уроках шумят, а он сидит тихо,– одно жалко, что редко ходит в школу и ничего не знает» (стр. 228—229).

Добрый, безвольный и неяркий мальчик – он пропадает потому, что некому направить его, некому понять ни в семье, ни в школе, что затхлая, недоброжелательная атмосфера теткиного дома, бесконечные попреки убивают в нем интерес к жизни. Он мечтает уехать, поступить в ремесленное училище, да слишком инертен, чтобы действовать.

И не взрослые, а ровесник – Васька – вмешивается в его судьбу. На первый взгляд кажутся неожиданными трезвый разум и заботливость о товарище озорника Васьки, который сам еще не очень-то заботится о своем будущем. А Женьке взрослым тоном сказал: «Поговорим про твое будущее [...]. Без образования кому ты нужен?»

Беседа идет в роще у костра, который «горел вяло, дымя горьким дымом». И Женька, не отрываясь, глядел на дымовые струйки. Деталь метафорична, соотносится с характером Женьки, вялостью его жизни. Потом костер разгорелся – «огонь одолел влагу». Женька, убежденный Васькиными доводами, готовится принять решение, действовать.

Когда припомнишь, что мы знали о Ваське до этого эпизода, то не таким уж неожиданным кажется его вмешательство в Женькину судьбу. Этот мальчик, когда-то мучивший жуков и за освобождение их получавший с Сережи по копейке за каждого, небрежный в учении, немного хулиганистый, с папиросой в зубах,– человек справедливый. Он спас Сережу, когда опрокинулся челн, защищал малышей от обид старших и вообще был для ребят очень авторитетным человеком – даже переулок, где он жил, ребята иначе не называли, как Васькиным.

Решился Женька – едет. Многие ему постарались помочь: школа дала характеристику, Коростелев – денег, а тетка просила не забывать, сколько она для него сделала, и «с мясом от себя оторвала» деревянный чемодан. А всего-то имущества у Женьки было: рубашка, пара рваных носков и застиранное полотенце. Плохо ему жилось у тетки.

Проводили Женьку товарищи. Сережа завидовал, что он в поезде поедет. Потом узнали, что приняли Женьку в ремесленное, налаживается его жизнь, ему хорошо. «Женька не был ни коноводом, ни затейником, ребята скоро привыкли к тому, что его нет».

Так введена в «Сережу» еще одна судьба, еще один характер. Словно оглядев тех героев повести, что проходят в тени, на втором плане, Панова задержалась взглядом на самом неприметном и вывела Женьку из тени вместе со сварливой, равнодушной к нему теткой, для которой он обуза, и с благожелательно-равнодушными к нему учителями – со всеми, кто породил и развивал в нем чувство неполноценности, бездомности. И в этой главе выражена тема справедливости – нельзя проходить мимо детей неярких, с выработанной обстоятельствами вялостью и нерешительностью. Нужно и можно помочь им найти свой жизненный путь. Носителем справедливости оказался Васька – не родные и не педагоги...

Глава «Васька и его дядя» менее психологична, и нового о Ваське мы узнаем немного – он достаточно отчетливо характеризован прежде. Появление единственного в повести комического героя – Васькиного дяди – определяет своеобразие главы. Моряк дальнего плавания, он поражает воображение ребят и романтической своей профессией, и белым костюмом, и, главное, обнаружившейся во время купания богатой татуировкой (в следующей главе рассказано о последствиях этого впечатления – ребята решили друг друга украсить татуировкой; с заражения после этой операции начались Сережины болезни).

Семейный совет, собравшийся, чтобы решить Васькину судьбу, изображен с превосходным юмором. Растягивающий слова, томный и всем восхищенный дядя («Ах, скворечник! – томно вскрикнул дядя [...]. Пре-лестный мальчик! – сказал дядя») сохраняет свою речевую манеру и при обсуждении Васькиного поведения. Родственники ябедничают на мальчика. «Негодяй,– сказал дядя своим мягким голосом», когда узнал, что Васька курит. Потребовал Васькин школьный дневник, «полистал и сказал нежно: «Мерзавец. Скотина».

Впрочем, юмор в этой главе только оттеняет ее содержание. В главе о Женьке речь шла о вялом мальчике, волю которого подавляла недобрая к нему тетка. А тут – безвольная мать и очень инициативный мальчик. Хоть разбил Васька витрину в кино и еще за какие-то его проделки милиция оштрафовала мать, но он не злостный хулиган – просто некому направить его энергию на что-нибудь более стоящее, чем битье витрин. Мать только плачет и жалуется, а деньги на папиросы Ваське дает, и если он без спроса берет из ее сумочки, то это ему тоже сходит с рук. Комический дядя все же принял решение – увозит Ваську, чтобы отдать его в Нахимовское училище. Действительно, Ваське как раз и не хватает дисциплины, чтобы вырасти хорошим парнем.

Три плохих воспитателя прошли перед нами в повести: занятая своей новой семьей, небрежная к Сереже его мать, мелочная, глупая и недобрая Женькина тетка и беспомощная, любящая сына, тяжело расстающаяся с ним, мать Васьки. В этом сопоставлении обнаруживается глубоко заложенная внутренняя связь глав о Женьке и Ваське с одной из важнейших тем повести – художественным исследованием роли воспитателей в становлении детей.

Ну, а что Сережа делает в этих главах? Он копит жизненный опыт, он комментирует для себя события, он восхищается великолепием Васькиного дяди. Сережа слушал невыразительные ответы дяди на ребячьи вопросы («Море есть море. Прекраснее моря нет ничего. Это надо увидеть своими глазами», «Шторм – это прекрасно [...] На море все прекрасно»), и воображение его работало. «Сережа слушал и представлял себе город Гонолулу на острове Оаху, где растут пальмы и до слепоты бело светит солнце. И под пальмами стоят и снимаются белоснежные капитаны в золотых нашивках. «И я так снимусь»,– думал Сережа [...]. Он веровал без колебаний, что ему предстоит все на свете, что только бывает вообще,– в том числе предстояло капитанство и Гонолулу. Он веровал в это так же, как в то, что никогда не умрет. Все будет перепробовано, все изведано в жизни, не имеющей конца» (стр. 259).

А пока к Сереже привязались болезни. Сперва заражение из-за татуировки. Доктор бесчеловечно вливал пенициллин, и Сережа, «не плакавший от боли, рыдал от унижения, от бессилия перед унижением, от того, что оскорблялась его стыдливость...».

Не везет Сереже: едва поправился после татуировки – заболел ангиной, потом опухли железки, все время повышенная температура.

Скучно болеть. Мама подарила аквариум с рыбками. «Он так любит животных»,– говорит она. Да, но рыбы не животные, не то, что пушистый кот и незабвенная веселая галка. «А от рыб какая радость [...]. Не понимает мама». Зато с Коростелевым, хоть и редко, он проводит прекрасные вечера. Сережа научил его рассказывать сказки, и он ничего, справляется, хотя приходится иногда поправлять. «В эти неприкаянные тягучие дни [...] еще милее стало ему свежее, здоровое лицо Коростелева, сильные руки Коростелева, его мужественный голос... Сережа засыпает, довольный, что не все же Лёне да маме,– вот и ему что-то перепало от Коростелева» (стр. 279).

Но тут в тягучие дни болезни вторгается драма.

Коростелева переводят на работу в Холмогоры. Сережу решают оставить – он не очень оправился после болезни, температурит, врач советует его не брать до лета.

Обыденная житейская ситуация. Так ее и воспринимает Марьяна. Ну что особенного: жил Сережа без нее, когда она уезжала учиться, и теперь отлично позаботятся о нем Лукьяныч и тетя Паша. О разнице между Сережей трехлетним и шестилетним, о том, что теперь речь идет о разлуке не только с ней, а что гораздо важнее для Сережи – с Коростелевым, она не задумалась. Коростелев-то это понял и мучается предстоящим, но и он не предполагает, какую бурю чувств, какое смятение вызовет у Сережи это событие.

Три главы посвятила Панова сложным переживаниям и раздумьям Сережи в дни сборов семьи к отъезду.

Холмогоры, Холмогоры – все время о них говорят. Сережа рисует холмы и горы – школу на горе, ребята катаются с гор на санках. Он полон ожидания интересных перемен – ему и в голову не приходит, что едут без него.