Текст книги "Князья веры. Кн. 2. Держава в непогоду"

Автор книги: Александр Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Князь Рубец-Мосальский был хитёр и изворотлив. Ему, как и Ивану Грозному, не было жаль московитов, гибнущих на кострах, на дыбах и шибеницах. Ан как не показать себя страдальцем за народ. Но, показав, можно и совет дать.

– Ты, государь, поступи без мудрости лукавой. Видел я, как ноне пушки увозили в Нижние Котлы для испытания огненным боем. И хорошо. Там же, на лугах, гулянье объяви для всех московских бояр, дворян и архиереев. Пусть огненные снаряды посмотрят. Туда же польских легионеров отправь с повелением...

– С каким повелением?

Хитёр и стоек был князь Василий Рубец, а не только изворотлив. «Нет, ты, Митя, от меня не услышишь приговора россиянам. Коль хвалишься, так уж бери весь грех на свою душу», – подумал князь Василий.

– Какое угодно тебе, государь, – сказал князь и глаза прикрыл.

– Я же сказал, что совесть твоя будет чиста, – вспылил «царь».

– У воинов других дел важнее нет, как врагов живота лишать, – начал подсказывать Лжедмитрию князь. – Вот и будет утеха польским гренадерам...

И сговорились «царь» и его фаворит, что на десятый день после венчания состоится военный праздник. А каким ему быть, сие пока оставалось тайной.

Да проклюнувшееся зерно всё равно как-то даст о себе знать. Князю Рубец-Мосальскому было дано повеление: искать отчаянные головы, готовые служить царю не щадя живота. И нашлись у князя такие люди. Правда, они не спешили отдавать свои животы, но готовы были отнять их и у отцов родных ради «государя». Да вскрылись и истинные россияне в свите «царя», способные пожертвовать жизнью во благо России. Самыми верными псами у самозванца оказались Богдан Бельский с сотнею холопов да сотник Микулин со стрельцами. Однако Рубец-Мосальскому нужен был ещё князь Михаил Скопин-Шуйский. Задумал хитрец вовлечь молодого князя в такое дело, от которого, по мнению самого мшеломца, Михаил всю жизнь не отмоется – и Русь не простит ему этого иудиного греха.

Рассуждал же Рубец-Мосальский просто: как не доверить молодому князю слово и дело, ежели у царя не было лучшего оружничего и телохранителя, чем богатырь князь Скопин. Но пока очередь посвящать его в тайны не дошла, то Мосальский вовлекал в свои дела бояр Басманова и Головина, а с ними думного дьяка Василия Шелкалова. Оставалось ждать час-потеху под Нижними Котлами.

Но все помыслы-заботы царедворцев были захвачены близким венчанием царя и царицы.

Сей день наступил 8 мая на святого Марка, когда небо ярко, а бабам в избах жарко, когда мужики сеют татарку. Накануне Лжедмитрий не находил себе места, суетился, на всех кричал, выразил своё неудовольствие будущему тестю Юрию Мнишеку, который усердно следил за каждым его шагом. А Лжедмитрию нужна была свобода действий, потому как он понял, что сойдёт с ума, если не увидит Ксению. К ночи он, однако, освободился от опеки Мнишека и ушёл к затворнице. Прятал он Ксению в глухом кремлёвском месте, в тереме за патриаршими палатами, куда никто не заглядывал со времён Ивана Грозного, потому как об этом тереме ходила худая молва.

Лжедмитрий выскользнул из своей опочивальни, когда ночь добралась до вершины и покатилась к утру. Один, без рынды, лишь с сулебой под кафтаном, пробрался он переходами, сенями в дальний терем, заведомо испытывая наслаждение от встречи с возлюбленной. Последнее время Ксения не была с ним так холодна, как в первые дни, но не потому, что у неё появились какие-либо чувства к царю, а по той причине, что неизбежное воспринималось не так горько. Да и не могла она оставаться всё время суровой, имея от природы нежную и мягкую душу.

В полной темноте Лжедмитрий открыл последнюю дверь перед покоем, сделал несколько звонких шагов – в ожидании, что его вот-вот окликнет страж, что охранял Ксению. Но окрика не было, и это насторожило Лжедмитрия. Он добрался до двери опочивальни, открыл её и услышал стон. Пригляделся и увидел, что на полу кто-то лежит. Он схватился за сулебу, сделал ещё два шага, нагнулся и увидел связанного по рукам и ногам сторожа с кляпом во рту. Лжедмитрий опустился на колено, выдернул изо рта затычку и спросил:

– Где Ксения?

Пожилой воин ответил не сразу. Он несколько раз тяжело вздохнул и сказал дрожащим голосом:

– Государь-батюшка, умыкнули тати!

– Кто?

– Не ведаю. Лица закрыли.

– Правду требую! Кто?

– Казни, царь-батюшка, не ведаю!

Лжедмитрий застонал, вскинул сулебу и с силой вонзил её в грудь воина, сам грудью упал на рукоять. Раздался короткий крик, и наступила тишина. Выдернув из тела убитого меч, Лжедмитрий встал и, пошатываясь, покинул терем.

Оставшиеся часы майской ночи он метался в своей опочивальне, как раненый зверь. Лишь под утро задремал в кресле. Утром его разбудил Юрий Мнишек, и вид будущего тестя не предвещал ничего хорошего.

– Где вы пропадали ночь, государь? – заглядывая в провалившиеся глаза, спросил Мнишек.

– Я охранял вашу дочь, – попытался вывернуться Лжедмитрий. Он чувствовал себя разбитым и взмолился: – Дайте мне отдохнуть.

Но скоро пришла пора собираться к венцу. Мнишек позвал слуг, и они стали наряжать царя. Они надели на него тафтяную сорочку белее снега, унизанную жемчугами, тафтяные-червчатые штаны, ещё пояс златокованый, боты сафьяновые, шитые волочёным золотом и серебром, шапку соболиную, обнизанную жемчугами и бриллиантами.

Жениха привели в Столовую палату, где было полно бояр, духовенства, дворян, думных дьяков. Вскоре же туда привели невесту. Марина была в русском наряде и казалась в нём обременённой драгоценными камнями, а не украшенной ими.

Обряд был продуман до мелочей. И в первую очередь совершили обручение невесты и жениха. Его исполнил протопоп Благовещенского собора Феодор, сменивший архиерея Терентия, отправленного Лжедмитрием на место Иосафа в Коломенское. Обручив Лжедмитрия и Марину, Феодор благословил их по христианскому обычаю крестом. И Марина поцеловала православный крест.

После этого все отправились в Успенский собор. Там невесту и жениха ожидал «патриарх» Игнатий с духовенством. В соборе негде было упасть яблоку, столько собралось в нём знатных прихожан, больших знатоков обрядов венчания и коронования по христианскому обычаю.

И Лжедмитрию с Мариной не удалось скрыть свою игру в истинных христиан греческого закона. Ведь он и она были католиками, и, как ни скрывали своей веры, прихожане уличили их в ложных шагах. Жених и невеста не так прикладывались к святым иконам и мощам православных чудотворцев. Они брезговали целовать иконы и кресты. И потом, когда «патриарх» Игнатий приступил к коронованию невесты и возложил на Марину золотые бармы Мономаха, а ещё провёл её через Царские врата, доступные только для государей, у многих прихожан защемило сердце от увиденного кощунства над их верой. И весь обряд стал казаться им кощунством. Вот «патриарх» привёл жениха и невесту на амвон, усадил жениха посередине седалища, Марину от него слева, а сам сел справа и сказал торжественно: «Великий государь всея Руси, Всевышний ждёт твоего слова», – то многие усомнились в том, что услышат искреннее излияние чувств.

Ещё князья Иван Голицын и Василий Рубец-Мосальский поправляли ноги царя, чтобы они стояли поудобнее, он же сказал:

– В смятении моём я думал: отвержен я от очей Твоих, Всевышний, но Ты услышал голос молитвы моей, когда я воззвал к Тебе и был Твой глас: «Мужайтесь и да укрепятся сердца ваши, всех надеющихся на Господа».

После короткой речи самозванца и прочитанного им псалма «Песнь при обновлении дома» «патриарх» Игнатий тоже сказал краткую речь и, следуя чину коронования, повелел принести к амвону бармы, диадему и парсуну и всё по порядку надел на Марину, благословил её животворящим крестом и прочитал молитву «Благодарение за всякое деяние Божье», положив руку на голову невесты.

Завершая обряд коронования, «патриарх» взял Марину за руку и снова провёл её к царским вратам и возложил на неё – уже на «царицу всея Руси» – золотую Мономахову цепь. Он помазал её миром, чтобы присоединить к православной церкви, к Христовым тайнам да чтобы рассеять сомнения россиян в истинности обряда.

Потом церковный клир приступил к венчанию «царя» и «царицы». И всё бы завершилось мирно-тихо, если бы не подошёл к Марине её духовный отец-иезуит и не произнёс речь на латинском языке.

– Лицедейство! – сказал Василий Шуйский брату Дмитрию. И тут же выразился громко: – Да непростительно сие, потому как оскверняется притворством иезуитским святая православная церковь! Мшеломством чернят прихожан и верующих!

Князь Василий Шуйский крикнул неспроста. Он хорошо знал, что так кричать в соборе тоже кощунственно. Однако пошёл на сей грех с тем, чтобы возмутить спокойствие. Он бросал искру в пороховую бочку, дабы взорвать её и уничтожить ненавистных ему самозванца и полячку, а с ними и предателя православной веры «патриарха» Игнатия-грека. Шуйский осмотрелся, ожидая взрыва. Но прихожане усердно молились. Он добавил огня, крикнул «патриарху»:

– Игнатий, ты нарушаешь устав православия! Не должно тебе быть патриархом! Последнюю литургию ведёшь, неверный!

И снова голос князя Шуйского оказался гласом вопиющего в пустыне. Никто из прихожан не поддержал Василия, не возмутился действом Игнатия. И понял Шуйский, что пришли в собор больше клевреты Лжедмитрия, которые не дорожили канонами русской православной церкви. «Да что же это я, иль жизнь мне не дорога, что вопию среди злодеев», – воскликнул в душе Василий, настороженно озираясь. И брат Василия Дмитрий понял того и поспешил увести из собора.

И вовремя, потому что самозванец уже искал глазами, кого бы немедленно послать, дабы схватить смутьяна, взять его в железо за оскорбление царя и патриарха. Лжедмитрию было ведомо, что Шуйские в открытую вступили с ним в борьбу, и теперь он был озабочен одним: как можно скорее расправиться со всеми неугодными и непокорными его воле.

Лжедмитрий не ошибался. Шуйские готовились к борьбе с самозванцем и с поляками явно. Но кое-что в их подготовке всё же оставалось тайной. В эти же дни, сразу после венчания Лжедмитрия и Марины, люди Шуйского перехватили гонца из Кракова. Мчал он в Москву с посланиями папы Римского Павла V. Письма, найденные при гонце, шли в три адреса: Юрию Мнишеку, царице Марине и царю Дмитрию. Но все они попали в руки Василия Шуйского. Прочитав их, князь понял, что пришло время решительных действий. Пора было изгонять Лжедмитрия из Москвы, из России, если у россиян нет желания отдать себя в руки иезуитов, отказаться от православной веры.

Действовал Шуйский решительно. Он собрал в своих палатах всех верных друзей и соратников и предложил им вместе подумать о том, когда и как выступать против Лжедмитрия. Да прежде прочитал им послание папы Римского самозванцу:

– Вот о чём тут, братья, написано: «Сын мой, ты совершил достойное и благочестивое дело, подтвердившее наши надежды. Мы несомненно уверены, что как ты желаешь иметь себе детей от этой избранной женщины, рождённой и воспитанной в благочестивом католическом семействе, так вместе желаешь привести народы московского царства, наших вожделеннейших чад, к свету католической истины, к святой римской церкви, матери всех прочих церквей. Ибо народы необходимо должны подражать своим государям и вождям... Верь, ты предназначен от Бога, чтобы под твоим водительством москвитяне возвратились в лоно своей древней матери, простирающей к ним свои объятия. И ничем столько ты не можешь возблагодарить Господа за оказанные тебе милости, как твоим старанием и ревностью, чтобы подвластные тебе народы приняли католическую веру».

Прочитав письмо папы Римского, князь Василий Шуйский сурово спросил собравшихся:

– Доколе же нам терпеть предательство земли Русской?

И все в один голос потребовали:

– Говори, княже Василий, что делать? Мы за тобою – на дыбу и на костёр.

– Зову думать вместе, – объявил князь Василий. – Я нашёл верную дорогу, по какой начать движение. Поделитесь своим, а там всё и совьём в единое.

В этот же поздний вечерний час на подворье Шуйских пробрался известным только ему ходом молодой князь Михаил Скопин-Шуйский и принёс дядюшке весть, которая в одночасье изменила погоду в Российской державе.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ЗАГОВОР ШУЙСКОГО

Оказавшись на подворье своего дядюшки, князь Михаил не ринулся в княжеские палаты, а затаился на конюшне, дождался, когда кто-то из холопов появился на дворе, спросил, нет ли в палатах чужих, а как узнал, что у князя Василия много гостей, спрятался и стал ждать, пока все не разошлись.

Князь Василий встретил племянника в трапезной, где только что были гости. Позвал к столу:

– Голоден, поди. Садись, ешь, у нас вся ночь впереди для беседы.

– Благодарствую, дядюшка, ан не до брашна. Не знаю, с чего и начать. Страдаю за души приговорённых к смерти. – Михаил всё-таки подошёл к столу, налил в кубок вина, выпил одним духом, взял кусок хлеба и говядины, сказал: – Уведи куда поглуше, дядя. И стенам нельзя доверить то, что принёс.

Князь Василий и сам любил разговаривать о тайных делах в глухих каморах или на открытых местах, дабы никто не подслушал. И он повёл племянника в подвал. Они взяли свечу, спустились по каменной лестнице, миновали несколько кладовых, потом короткий коридор, дверь в который дядюшка запер за собой, и вошли в небольшую камору, где не было никаких отдушин. Только рубленые дубовые стены да тайный лаз в полу.

Осветив все углы, князь Василий зажёг лампаду перед образом Спаса Нерукотворного, перекрестился на образ и сказал:

– Тут и поговорим без чужих ушей. – Сел к столу, поставил на него свечу в медном подсвечнике. – Ну, выкладывай.

Михаил ещё доедал хлеб и мясо, но быстро управился и опустился на скамью рядом с дядей.

– От самозваного я ушёл, дядюшка. И больше к нему не вернусь, потому как нужды не вижу. А сказать должен вот что: стал я тайным свидетелем разговора князя-поляка Константина Вишневецкого с самозваным. Вишневецкий приехал из Польши три дня назад. Вечером его позвал к себе самозваный и говорит... – Михаил глубоко вздохнул, словно бросался в холодную воду, повторил: – И говорит: пора мне промышлять в своём деле, чтобы государство своё утвердить и веру костёла римского распространить. А начну с того, что побью всех именитых бояр, а если не побить их, то мне самому быть от них убиту. Расправлюсь я с ними скоро. И мастера назначены, коим будет поручено исполнение моей воли...

– Мишенька, сынок мой, да правда ли сие кощунство над Русью? – с испугом спросил князь Василий.

– Крест целую, дядюшка. Слово в слово передаю услышанное. И было дале вот что: когда князь Вишневецкий сказал, что за бояр русские встанут всей землёй, то самозваный ответил: «У меня всё обдумано. Я велел вывезти за город много новых пушек ради испытаний и военной потехи. И дал наказ, чтобы в следующее воскресенье, сие будет восемнадцатого мая, выехали под Нижние Котлы все поляки и литовцы в полном вооружении. Да сотня стрельцов Микулина-головы. А сам я выеду туда со всеми боярами, князьями и дворянами с архиереями – тож кои будут без зброи. И как только начнут стрелять огненным боем из пушек, сей же час воины ударят по московитам, перебьют их. Мой секретарь Ян Бунинский уже составил реестр, кому и кого из бояр лишить живота».

– А что Вишневецкий? – спросил Василий шёпотом.

– Князь Константин воспротивился сему. Да токмо по той причине, что не усмотрел действий русских приближённых царя, и сказал ему о сём: «Ты, государь, и свои руки приложи к экзекуции, своих людей пошли снимать боярские головы». – «О князь, не горюй, – ответил самозваный. – Мои люди в стороне не останутся. Я одену их в немецкие кафтаны, и поведут их славные воеводы, князья Мосальский и Скопин, а ещё сотник Микулин. То-то будет гульбище», – закончил самозваный. – Михаил вытер рукавом кафтана пот с лица.

– Господи Всевышний, почему не покараешь Иуду? Услышь глас истинных детей твоих, сожги изменников в геенне огненной! – истово помолился Шуйский и снова потребовал: – Говори, сын мой!

– Дале всё было просто: самозваный похвалялся прежними своими смелыми действиями, имевшими успех, а Вишневецкий потребовал ответа на свой вопрос: а что же будет в тот день в Москве? И самозваный сказал, что, после того как побьют знатных бояр, князей и дворян, он лишит голов всех детей боярских, сотников и стрельцов, торговых и ремесленных людишек, кои встанут за них. «А совершив очищение, – сказал самозваный, – я тотчас повелю ставить римские костёлы, в церквах же русских петь не велю – и совершу всё, на чём присягал папе, и кардиналам, и арцибискупам, и бискупам, и как написал под клятвою в записи своей воеводе сандомирскому». – Михаил замолчал, а после долгой паузы добавил: – С тем я и ушёл от самозваного, потому как за себя испугался, саблей уже играл.

– И хорошо сделал, что ушёл, – заметил Василий.

Дядя и племянник минуту-другую посидели молча. Потом князь Василий опустился на колени перед образом Спаса и стал молиться:

– Господи Всевышний, дай мне сил, дабы извести ехидну-василиска с земли Русской и корни его, где есть, уничтожить. Господи, не казни меня ране супостата, дай послужить обманутой России.

И князь Михаил не засиделся за столом в сей клятвенный миг, но опустился рядом с князем Василием, стал креститься и склонил голову перед образом, прошептал: «Боже, спаси и сохрани нас!»

Таинственное моление двух истинно русских людей несло тот высокий божественный смысл, какой во все времена предшествовал подвигу россиян. Теперь они не выпустят из рук меч, пока не исполнят клятвы. И никто из них не пощадит жизни ради очищения России от скверны, порождённой самозванством, от иноземцев, нахлынувших на Русь за лёгкой добычей. «Господи Всевышний, не дай мне свернуть с пути, казни меня, ежели я пошатнусь», – продолжал князь Василий. «Боже, спаси и сохрани нас», – повторял князь Михаил.

Потом оба князя дружно встали и молча, сознавая ответственность своих шагов, покинули камору и подвал. Дел у них было невпроворот, а до набатного звона колоколов над Москвой, над Россией оставалось семь дней – седмица, накалённая добела.

Князь Василий Шуйский никогда не считал себя героем, он даже иногда был робок. Но дважды его приговаривали к смерти, как главу заговорщиков, он прошёл через испытания, знал, что такое пытка, однако же, готов был ко всему в третий раз. Да верил, что быть ему победителем в борьбе за святое дело народной свободы, во благо матушки России.

В прежних-то заговорах он искал себе корысти: то Бориса Годунова хотел затоптать ногами, то вот совсем недавно, всего год назад, думал самозваного опередить и, после того как был убит царь Фёдор Годунов, захватить опустевший Мономахов трон. Да не удалось, потому что не нашёл пособников своему дерзкому, но не бескорыстному замыслу.

Теперь корысти в действиях Шуйского не проявлялось. Его побуждал долг. Князь Василий Шуйский не склонил головы перед Лжедмитрием, как это сделал боярин первой величины князь Фёдор Мстиславский. Шуйский весь прошедший год супротивничал самозванцу. И теперь решился на заговор, дабы свергнуть Лжедмитрия с престола ради спасения сотен, а может, тысяч лучших людей всей державы, не присягнувших самозваному царю, но оставшихся верными сынами России.

Время подхлёстывало. И каждый потерянный день грозил порухой задуманному. Да не быть бы Василию Шуйскому уважаемым среди торгового и ремесленного люда, не получил бы он среди этих москвитян уважаемого звания князь Шубник, если бы не владел талантом выигрывать большие торговые сделки да плести хитроумные действа.

В большом роду Шуйских всякие чины были. Князья служили воеводами в Пскове, в Новгороде, наместниками в Великом Устюге и Усолье. У Василия Шуйского было много родни и друзей среди дворянства северных областей. Да знали в Москве многие, что Шуйский-шубник тайно держал приставов, а ещё были у него свои городовые, кои на многих улицах порядок держали. Говорили, что князь устроил их из своих приписанных к вотчинам крестьян и вместе с приставами расселил их в Земляном городе и в Белом городе, покупая им избы. Были у Шуйского и такие служилые, коим снимал он дома в Китай-городе близ Кремля.

Всю эту рать и решил поднять князь Василий против Лжедмитрия. Ещё повести за собой всё духовенство, недовольное нахлынувшими в Москву иезуитами, всех торговых людей, притесняемых непомерными поборами мыты. Князь Василий был уверен, что за ним пойдёт вся Москва, ежели сделает хороший почин да ударит в первую очередь по иноземцам. И время назначил князь для выступления удачное – на другой день после Мавры-молочницы и Тимофея-кислые-щи. Не все же знали счёт дням, но православные приметы да дни поминовения святых всем были ведомы, как «Отче наш». И передавали помощники Шуйского, что на Ирину-рассадницу выступать будет поздно: безголовые на коня не поднимутся. И всё шло по-задуманному, считал Василий Шуйский. Да вот церковь не освятила благой замысел.

– Никак нам нельзя без православного благословения, – сетовал князь Василий князю Михаилу, который все эти дни прятался-скрывался на подворье князей Шуйских. И Ксению Годунову у них же берег. И продолжал Василий печалиться: – И братец Иван запропал. Ни вестей от него нет о митрополите Гермогене, ни сам не является.

– Дядюшка, ты бы послал ещё гонцов за Гермогеном, – посоветовал князь Михаил. – Знать, какая-то поруха помешала Ивану вернуть владыку.

– Так и распоряжусь ноне же снарядить в дорогу кого-либо, – согласился князь Василий.

* * *

Митрополита Гермогена гнали в изначальное место, Казань, довольно медленно. Вначале весенние дороги ещё не установились и на них властвовала распутица. А потом, как князь Иван Шуйский догнал Гермогена да с приставами поякшался, и вовсе движение замерло. Они миролюбиво приняли предложение князя Ивана не гнать митрополита в Казань, но и в Москву с ним не хотели тайно возвращаться. Нашли согласие затаиться в Суздале. И все поселились в Покровском монастыре. С Гермогеном была малая свита: Сильвестр и Катерина с малолетней Ксюшей. Сильвестр недолго был в компании князя Ивана. Лишь только миновали московские заставы, как он умчал вперёд. А в Троице-Сергиевой лавре уже был рядом с наречённым отцом. Катерина нашла их только в Суздале.

В то памятное утро Благовещения, после того как Катерина избавилась с помощью святых заступников от царя и его стражей, поздним вечером она вернулась в свой дом. Поздним вечером её перевёз через Москву-реку лодочник, он же звонарь из церкви, что стояла на Воробьёвых горах.

Лодочника подмывало спросить Катерину, не её ли минувшим утром вознесли архангелы. Да остерёгся: зачем о запретном спрашивать? Коль видел, так и верь своим глазам.

Как пристали к берегу, Катерина щедро расплатилась с лодочником и попросила его провопить до дому, тайно осмотреть его, не сидят ли в нём рынды самозванца. Потом попросила лодочника присматривать за домом и плату положила. Сама собрала дорогое узорочье, паволоки, запрягла бахмута в возок, закрыла дом на замки и покинула Москву. Всё это случилось в тот час, когда первопрестольная ещё судила-рядила о вознесении ясновидицы. Знала Катерина, что народ назовёт её крылатой, как назвал Святую Серафиму. Да ясновидица не смущалась. Она и без архангелов могла вознестись. Но для этого ей нужно было видеть край своей Судьбы. Пока он лежал далеко, за чертой окоёма. А у Катерины было много дел на земле, и самое важное она исполняла в эти дни после Благовещения. Она уезжала в Суздаль, дабы предупредить митрополита Гермогена о надвигающихся грозных событиях.

Однако митрополит уже всё знал от Сильвестра. И начальный день, 17 мая, они помнили. И думали к этому дню вернуться в Москву. Одного они пока не знали, того, что князь Василий послал за ними своего второго гонца. Да все разно способствовали тому, чтобы князь Василий Шуйский одолел самозванца в назначенный день.

Суздаль – город монастырский, всегда был отзывчив на ратные дела во имя Отчизны. И теперь из него по воле Гермогена уходили в ночь поодиночке и группами чёрные воины. И первыми ушли монахи Кириллова монастыря, за ними – Воскресенского, ещё Покровского. Так и пошло ночь за ночью. А в пути к суздальцам примыкали монахи других обителей, что стояли вдоль Московского тракта. И к Москве в середине мая подошла уже немалая рать подвижников.

И каждый раз, отправляя в путь иноков, Гермоген давал им напутствие:

– Вам, дети мои, пришёл час встать за честь православной веры. Идите в Москву, селитесь моим словом в монастырях, ждите набатного колокола. И по его зову изгоните из Кремля поганых иезуитов-еретиков, ляхов и литовцев. Нет места на патриаршем престоле и отступнику от православной веры Игнатию. Угождая еретикам латинской веры, он привёл в соборную церковь Пресвятой Богородицы католичку Марину. Святыни же крещением, совершенным христианского закона, не крестил её, но токмо единым святым миром помазал и потом венчал с тем расстригою и обоим сим врагам Божиим, расстриге и Марине, подавал просвиры – тело Христово и вино – кровь Христову... – И Гермоген сурово продолжал: – Его же, Игнатия, за таковую вину священноначалия пред великой святой церковью российской, яко презревшего законы, от престола и сиятельства по правилам святым отринуть!

– Отринуть! – восклицали монахи. Да запахнув рясу и подпоясавшись вервием, забросив за спину суму с караваем, полученным у келаря в хлебодарне, с луком да солью, уходили в ночь-полночь из Суздаля на запад.

Проводив последнего ополченца-добровольника, Гермоген сам стал собираться в путь. Да и ко времени: в Суздаль прискакал гонец от князя Василия, нашёл Гермогена в Покровском монастыре, доложил:

– Владыко Гермоген, князь-батюшка Василий Иванович зовёт тебя поспешать в Москву.

Гермоген стал расспрашивать дворового парня Шуйских, как там в Москве, но он мало что знал и добавил к сказанному одно:

– Край тебе быть шестнадцатого на Тимофея-кислые-щи.

Приставы, отдохнувшие и отъевшиеся на вольных монастырских хлебах, не хотели отпускать Гермогена. Вольничали потому, что князь Иван Шуйский днём раньше умчал в Москву. Да Гермоген попросил настоятеля Покровского монастыря поместить их в глухие стены и поставить к ним Кустодиев.

– А как Москва освободится от еретиков, выпусти их на волю, накажи, дабы шли к жёнам и детям.

Утром в день Еремея-запрягальника Гермоген помолился с особым усердием, призывая Всевышнего помогать всем пахарям, которые выезжали в поле сеять хлеб. Сильвестр тоже молил Бога о помощи, но просил её Гермогену, Катерине и себе – всем им время приготовило тяжёлые испытания, и без Божьей помощи их не одолеешь.

– А то чего доброго и в путь не соберёмся, – заметил он.

– Ан нет, дети, нам пора выезжать. Край пришёл, – сказал Гермоген после утренней трапезы. – Да считайте, чтобы на подворье Шумских нам быть в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое мая. Да чтобы с помощью святых Бориса и Глеба поразмыслить над главным действом во благо России.

У Сильвестра был свой расчёт. И он сказал Гермогену: – Отче владыко, ты собирайся, как Бог велит, а я поспешу наперёд, дабы дорогу высмотреть.

– Благословляю, сын мой, – ответил митрополит.

Сильвестр простился с Ксюшей и Катериной, наказал ей:

– Смотри за нашим отцом. Да пусть Кустодиев возьмёт в монастыре в дорогу.

Спустя, может быть, четверть часа Сильвестр покинул Суздаль, выехал на Московский тракт и погнал своего неутомимого коня. Он зорко смотрел и вперёд и по сторонам, дабы не нарваться на какую-либо заставу. Но в суздальском ополье было чисто и безлюдно. Сильвестр подумал, что заставы возникнут близ Троице-Сергиевой лавры, но знал, что там их легко обойти по лесным тропам.

Вскоре же и Гермоген тронулся в путь. И было угодно Всевышнему, чтобы на его пути не возникли никакие преграды и препоны. И в ночь соловьиного праздника, накануне Барыш-дня Сильвестр встретил Гермогена и Катерину близ Сретенских ворот перед въездом в Белый город. Стражники открыли ворота без помех. А причиной ноне было то, что Москва гуляла в честь прибытия послов польского короля Сигизмунда, вельможных панов Гонсевского и Оленицкого со свитою. Оно с чего бы москвитянам гулять, но стражи самозванца повсюду были беспечны и пьяны. Перепадало им оттого, что в Кремле всё ещё продолжался свадебный пир в честь царя и царицы. Балы возникали то в одном дворце Кремля, то в другом, то выплёскивались на кремлёвский двор. Уже неделю царица не знала устали от танцев с польскими кавалерами, потому как была в родной стихии и это её радовало. Она только успевала менять платья и, сменив дюжину русских нарядов, вновь вырядилась во французские лифы и фижмы.

Царь развлекал послов. При них он приглашал во дворец польских солдат, угощал их вином и сам пил с ними за своё и за их здоровье. Ради послов Лжедмитрий вырядился в польский костюм. А когда наступил пир в честь Гонсевского и Оленицкого, то из русских вельмож на него были приглашены только дьяк Афанасий Власьев и князь Рубец-Мосальский. Да и то лишь для того, чтобы они выискивали среди стрельцов кулачных бойцов, коих приводили к секретарю Лжедмитрия Яну Бучинскому. Он их осматривал, как лошадей на торгу, и допускал или не допускал к бою.

В Золотой палате для польских и русских бойцов расчистили место, они попарно выходили – и по команде «царя» начинался поединок. Да получалось всё лишь на потеху польским послам, потому как Власьев, Мосальский и Бучинский подбирали таких стрельцов, которых они заведомо выставляли для битья. И тут уж краковские бойцы выглядели настоящими героями. Они и впрямь умели драться. Лжедмитрий восторгался польскими бойцами. Он был весел и беззаботен. Или это только казалось, потому что неожиданно совершил такой поступок, который вряд ли рискнул бы совершить в хорошем расположении духа.

Когда начались танцы, он внимательно смотрел, как и с кем танцует Марина. А она завоёвывала сердца кавалеров. И все они снимали перед нею головные уборы. И вот в одной кадрили с нею уже танцевали послы Гонсевский и Оленицкий, да не сняли своих шляп. И самозванец немедленно приказал Яну Бучинскому передать послам его повеление: снять перед царицею шляпы.

– А не то прикажу и головы снять! – крикнул он вслед своему секретарю.

Послы уважили царя, и кадриль набрала новую силу. Но в эти минуты общего ликования Лжедмитрию показалось вдруг, что шут пана Юрия Мнишека Антонио Риати вовсе не шут. Царь подозвал тестя и спросил:

– Ты кого привёл во дворец, ясновельможный пан, кого? Это же мерзкий бес! Это бес! – Лжедмитрий огляделся вокруг и увидел, что все, кто танцевал кадриль, вовсе не люди, а бесы. И вокруг него бурлит-клокочет бесовский шабаш. Лжедмитрий не выдержал и убежал из Золотой палаты в опочивальню и впервые за многие годы опустился на колени и стал просить Бога, а затем и сатану, чтобы они приблизили день расправы над россиянами. Приближающийся день семнадцатого мая, роковой сорок первый день, который нарекла ему ведунья Катерина, как кара Божья поразил его разум. И всё поведение Лжедмитрия в эти последние часы жизни противоречило здравому смыслу. Всё понимая, всё помня из того, что услышал от ведуньи, он ничего не делал для того, чтобы как-то обезопасить себя в роковой день. Он даже не представлял себе, как это можно сделать. Он покорился воле Судьбы, как покорялись Всемогущей Богине сотни властителей прошлого.