Текст книги "Князья веры. Кн. 2. Держава в непогоду"

Автор книги: Александр Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ПЯТАЯ
ДВЕ КОРОНЫ

Дочери Катерины и Сильвестра, Ксюше, миновало четыре годика. Росла она не по годам разумной. Катерина страдала за неё. Ведала она, что Всевышний рано берёт к себе таких детей, дабы в небесных кущах не переводились ангелы.

Вот наступило Благовещение Пресвятой Богородицы. Говорят, что это самый большой праздник у Бога, потому как в этот день весна зиму поборола. И Катерина рассказала Ксюше, какой это чудесный праздник.

– Да на Благовещение грешников в аду не мучают и птички гнёзда не вьют. А как кукушка не послушалась Боженьки, завила гнездо на Благовещение, так и осталась на всю жизнь бесприютной, нет у неё гнёздышка.

Ксюша вроде бы смотрит на мать, но взгляд её тёмно-зелёных глаз на чём-то сосредоточен и устремлён в какие-то, только ей неведомые, глубины жизни – и говорит:

– Мамынька, а мне ноне сон пришёл. Да будто сам царь влетел в окошечко – и на голове у него две короны в узорочье сияли...

Катерина так и опешила: она доченьке про Благовещение, а та ей вещий сон открыла:

– Сам весь красненький, да не как тата, и свечку в руке держит. А другой рукой тоненько на свечку землицу сыплет. Я взяла да и погасила свечку, царь и пропал. Да и пропадёт тот, который на красном месте в Кремле сидит. А погибошу ему учинит дяденька, коего менушка есть Шубник.

Страшно стало Катерине оттого, что её доченька по пятому-то годику рассуждала так мудро. Но она не показала виду, а целовала Ксюшу, смеялась и взялась рассказывать ей свои сны, повела открывать лавку. А как открыла – и покупатель явился, будто под дверями стоял. Да был им царский мечник – Катерина его оружником звала – молодой князь Михаил Скопин-Шуйский. Красивое лицо князя исказила печаль, страдание губы подсушило, под глазами залегли синие тени.

Знала Катерина о нём многое, да и самое главное ведала: съедала его сердечная болезнь, любил он Ксению Годунову. И кто ведает, может, и стало сие той главной причиной того, что князь пошёл к самозванцу в оружничие, чтобы как-то видеть Ксению, быть с нею рядом. Она же всё ещё оставалась заложницей в тайных палатах царского дворца.

Катерина сочувствовала молодому князю, помочь ему всей душой хотела.

– Чего пришёл-то, сердешный? – спросила она.

Князь склонился к уху Катерины и прошептал:

– Зелья дай какого-нито, дабы любушку приворожить, альбо самозваного со свету сжить.

– Полно, князь, кручиниться. Выкинь блажь из головы, – попыталась успокоить Катерина князя. – Твоя суженая сама днями к твоему сердцу прильнёт. Люб ты ей пуще жизни.

– Господи, неужели сие правда? – воскликнул князь.

– Так оно всё и сбудется. – И Катерина зашептала на самое ухо: – Самозваный-то последние дни у Бога отбирает. Да ты и сам скоро всё увидишь-узнаешь, сам вершить кое будешь. – Катерина усадила князя на лавку, свет из окна на его лицо упал. Ведунья глянула на князя и спросила: – Зачем таишь ещё одну беду? Говори.

– И хотел бы сказать, да ком в горле стоит. Владыку Гермогена с архиереями арестовал я по воле царя... А самозваный теперь их в ссылку отправил. Господи, за что такое наказание?!

– Како же ты допустил сие, княже? – воскликнула Катерина и за голову взялась: почему не осенило её о близкой беде сердешного человека. Да второй раз такое в жизни случилось. Было подобное, когда пришёл час погибели отца в Чёрном море. Затмило разум. Так и теперь, когда наречённый отец в беду попал. «Чем же я Бога прогневила?» – спросила себя Катерина. И снова стала князя допытывать:

– Да ссылка ли только владыке Гермогену грозит? Может, и пытку какую придумал ему самозваный?

– За тем и пришёл к тебе. Ты же ведунья, ты должна знать! – не скрывая удивления растерянностью Катерины, сказал Михаил.

– Господи, но я ничего не вижу! Во тьме владыко Гермоген, – с отчаянием в голосе произнесла Катерина.

Ксюша, которая пришла в лавку вместе с Катериной и всему внимала, о чём говорили взрослые, очень серьёзно сказала:

– Мамынька, вижу солнышко в небе, листики зелёные на деревьях, птички малиново поют, и дедушка Гермоген в Москву на ослике вступает, и колокола благостно трезвонят.

Катерина слушала Ксюшу затаив дыхание, смотрела ей в глаза и видела в них озарение. Катерину охватила неделимая радость, она вознесла дочь на руки и стала целовать, приговаривая:

– Взяла! Взяла! Слава тебе, Всевышний, что не дал оскудеть нам! – И князю Скопину ласково сказала: – Вот и отраду подарила нам Ксюша. Вижу и я теперь: не уязвит теперь Гермогена самозваный. А то, что ушлёт в изначальное место, – не беда. Да скоро же, на Пахома-бокогрея, вернётся наш батюшка Гермоген. И Ксюшина правда восторжествует: быть ему патриархом.

Но пока этот день ещё прятался где-то за дымкой времени, а к порогу ведунов подкрадывалась беда.

После отказа Ватикана Лжедмитрий понял, что папа Римский Павел V потерял к нему интерес и веру. В марте 1606 года кардинал Сципион уведомил нунция Рангони в Кракове о том, что все просьбы русского царя и его невесты о разрешении им даже малых отступлений от обрядов католического венчания отвергнуты самой высшей судейской инстанцией Ватикана – инквизиционным судилищем.

И тогда Лжедмитрий пустился на крайнее средство. Помнил он, что к таким мерам прибегал его «отец» Иван Грозный. И Борис Годунов не гнушался ими. Он решил искать помощи у ведунов, да прежде узнать у них, что ждёт его, если он пойдёт своим путём, пренебрегая запретом Ватикана и препонами Поместной русской церкви. И стал самозванец искать ясновидцев, ведунов, которые на всё открыли бы ему глаза на будущее.

Но найти таких смельчаков оказалось непросто. Да нашёлся советник Афанасий Власьев. Зная, кто подсказал судьбу Борису Годунову, он посоветовал:

– Иди, государь, к ведунам Катерине и Сильвестру. Они тебе покажут путь, коим пойдёшь.

Вначале Лжедмитрий возразил:

– Зачем мне идти, приведи их во дворец.

– Не могу, государь, – отказался Власьев. – Ты только царь, но не Господь Бог. Во дворце они не скажут твоей судьбы.

И решился Лжедмитрий тайно навестить ведунов, благо жили они совсем близко от Кремля. Отчаянный шаг пугал его, холод гулял в груди. Да отступать было некуда. Невеста и её отец Юрий Мнишек уже выехали из Кракова в Москву.

И в тот час, когда Катерина продала князю Михаилу перстень с диамантом, который он купил для Ксении, да проводила его скрытно к Москве-реке, из Кремля выехало несколько всадников, а среди них, ничем не выделяясь, скакал на чёрном коне Лжедмитрий. Миновав Кутафью башню, отряд поскакал к Пречистенским воротам и вскоре помчал по Пречистенке. В сей миг князь Михаил уже скрылся в Талызином переулке, пережидая, пока минуют конники.

Катерина ведала о приближении незваных гостей. Она распахнула двери лавки, сама ушла в заднюю половину дома, оставив узорочье без присмотра.

Самозванец вошёл в лавку один. Жадностью сверкнули глаза, как увидел доступные чужой руке перстни, ожерелья, серьги с лалами и диамантами. Давно ли, пока добирался из Москвы в Польшу тайно, много раз жизнь заставляла к чужому добру руку протягивать. И в привычку сие вошло. Тут и подкузьмила отрава, захотелось лёгкой добычей поживиться, взял с прилавка серебряное ожерелье да золотой перстень, в карман торопливо всё спрятал. Потом уж крикнул:

– Эй, кто тут хозяйствует?!

– Мамынька тут хозяйница, – появляясь в дверях, сказала маленькая Ксюша. Она подошла к царю. – А к тебе в карман петушок залетел.

Самозванец сунул руку в карман польского кунтуша да и выдернул её. Из кармана с шумом вылетел кахетинский петушок, в клюве он держал перстенёк, а в лапах – ожерелье.

Ксюша в ладошки захлопала, засмеялась и спросила:

– Правда весело, царь?

Дабы скрыть конфуз, самозванец в ярость себя привёл:

– Я-то царь, а вы тут колдовством занимаетесь! Костёр по вас плачет!

– Ты уж прости, царь, что чадушко моё пошутило. Оно у меня такое...

Петух ожерелье и перстень на прилавок положил, улетел, на дверь сел. Катерина взяла узорочье, подала самозванцу.

– Возьми, государь. Теперь это твоё.

– Возьму, коль от души. – И взял, в карман кафтана спрятал. – Токмо за иным я пришёл.

– Говори, что нужно.

– Хочу правду от тебя услышать. Ты ведь всем говоришь её, когда час приходит.

– Говорю. Да правда не всегда радость приносит.

– Надеюсь, мне принесёт.

– Ну коль так, не прогневайся потом.

– Да уж не прогневаюсь. А пришёл я к тебе, ясновидица, узнать, что ты скажешь о моей судьбе. Видишь ли её за окоёмом?

– Вижу. – И ведунья покачала головой. Лицо её стало меняться на глазах у Лжедмитрия, заострились черты, тени чёрные легли, а зелёные глаза огонь излучили. Царь испугался, попятился. Но Катерина взяла его за руку, к прилавку ближе потянула. Зелёные глаза у неё вдруг вспыхнули весельем, она смотрела на Лжедмитрия бесцеремонно, а рассмотрев, усмехнулась: не понравился ей царь, ничего в нём не было достойного. Лицо хотя и широкое, крупное, а черты на нём мелкие, нос глупый, бородавка смешная, глаза больше пронырливые, чем умные, лоб в два пальца. Где уж там державным мыслям поместиться, только коварством полна его пего-рыжая голова. На медном лице нет ни одной волосинки-щетинки, где бороде должно быть, где усам ветвиться. «Да мужик ли ты? Не скопец ли?» – озорно мелькнуло у Катерины, и она сказала:

– О судьбе твоей много ведаю. Да не изреку.

– Почему же? Ведь я царь и требую! Знаешь же мою силу!

– Оно так, но я под Богом живу. Он и государь мой. И не требуй.

– Ну прости, коль так, люба, – скакал вдруг ласково Лжедмитрий.

Катерине вспомнился Фёдор Романова. Он, бывало, тоже говорил: «Люба». У Ведуньи потеплело на душе, но не настолько, чтобы до конца оттаяло. Однако она свою просьбу выдвинула:

– Ты вначале меня уважь, Ксению Годунову выпусти из тайных хором. Она тебе не нужна, потому как невеста близко.

– Отпущу! Отпущу, вот те крест! – И перекрестился. – Говори же! Нас обвенчают с Мариной?

– Ты будешь венчан с помолвленной в Благовещенском соборе.

– А короной, короной Марину увенчают?

– Судьба одарит и этим. Будут на вас две короны!

– Господи, я счастлив! Я счастлив! – закричал Лжедмитрий. И гордо добавил: – Ты будешь служить в свите царицы. А твой муж станет мечником! И мы пожалуем ему дворянство!

– Полно. Ты суетной и всё забудешь. Да мы торговые люди, и нам ни к чему дворянство.

А Лжедмитрий, и право, уже забыл своё обещание. Он даже запамятовал главное, о чём ещё не спросил. Он был очарован Катериной. Он потянулся через прилавок, взял ведунью за талию, стал привлекать к себе, в глазах зажглась похоть, запах лаванды, исходящий от Катерины, опьянил его, и он потребовал:

– Сей же час собирайся во дворец. Быть тебе моею утешительницей. – Рука у Лжедмитрия была цепкая, сильная, будто в хомут он затягивал талию Катерины. Ей стало больно, но она не показала виду, лишь прикоснулась к его руке, и Лжедмитрия ожгло словно молнией, сила пропала в руке, и она плетью упала на прилавок.

Катерина отпрянула, лицо её стало бледнее обычного, в глазах появилась печаль. Она увидела конец судьбы стоящего перед нею человека, и ей, как женщине, как матери, стало жаль его.

Перед глазами ведуньи возникла обезумевшая, озверевшая толпа – и он, Лжедмитрий, плывёт над толпою, и тысячи рук протягиваются к нему и рвут его на части. Лилась его кровь, и в воздухе летали его ноги, руки. На лице Катерины отразился ужас. Лжедмитрий подумал, что это он ей так неприятен, что он напугал её своим поступком. Он убрал с прилавка онемевшую руку и тихо сказал:

– Не бойся, мы тебя больше не тронем. Скажи, однако, сколько лет мне быть православным царём? – спросил он наконец о главном.

Катерина ещё дальше отстранилась от него и молчала.

– Говори же! Я вижу, ты знаешь!

– Всевышний замкнул мои уста, и я с ним в согласии.

– Мы повелеваем!

– Ты жесток. Если я скажу правду, то ты меня казнишь.

– Клянусь, что тебя не тронут пальцем!

Катерина нашла среди товаров серебряный крест.

– Целуй святую реликвию!

Лжедмитрий схватил крест и трижды поцеловал распятие.

– Говори, долго ли я буду царём всея Руси! Хочу, како мой отец, Иоанн Васильевич! Я полон жизни, полон жажды творить во имя Бога и моих подданных! – Глаза самозванца сверкали как у безумного, и весь он бился как в лихорадке. Он схватил Катерину за плечо, не помня о своей силе, сжал его.

В лавку в этот миг заглянули бояре Наум Плещеев и Гаврила Пушкин, сопровождавшие царя. За их спинами виднелись рынды. Ещё наёмные шведы-гвардейцы.

Катерина тоже изменилась. Боль пронизывала её плечо, а Лжедмитрий давил всё сильнее. Она поняла, что перед нею беспощадный человек-зверь и жалеть такого значит поступать вопреки заветам Всевышнего. И вот уже Катерина не страдалица, а воительница. От неё исходили огонь и сияние. Она снова легко освободилась от руки Лжедмитрия и сказала тихо, но так, что услышали и те, кто стоял в дверях лавки:

– Ещё в Сандомире Апостолы предупреждали тебя, что за грех предательства отчизны заслужишь вечное проклятие и казнь. Ты не внял голосу слуг Господа Бога. Да казнь твоя близко. Быть тебе государем ещё сорок дён, а сорок первого не увидишь! – И Катерина стала удаляться к дверям, ведущим в дом, скрылась за ними, звякнули тяжёлые запоры.

Лжедмитрию показалось, что он был вечность вне жизни. Но, вернувшись из небытия, он крикнул своим приближённым:

– Эй, кто там?! Схватите её! – Он повернулся к двери и властно повторил: – Схватите её и убейте!

Плещеев и Пушкин бросились к двери, стали ломиться в неё. Она не поддавалась. Тут навалились шведы-гвардейцы, и под их мощными ударами дверь разломилась. Все побежали в дом, да в сенях запутались в верёвках, что оказались под ногами. Бояре упали, гвардейцы кучей – на них. Только ругань да крики доносились до Катерины. Но она с Ксюшею на руках уже бежала по саду к Москве-реке.

Однако вот и преследователи выбежали из дома. Толкая друг друга в спины, помчались следом за Катериной. Самозванец продолжал кричать: «Убейте её! Убейте!» И когда он увидел, что перед Катериной раскрылась река, то возликовал: быть ведунье в его руках! Ан не тут-то было! Словно сон нахлынул на царя, и он увидел, как на самом обрыве над рекою появились святые архангелы Михаил и Андрей. Они подхватили Катерину и Ксюшу и, расправив огромные розовые крылья, вознеслись над рекой и полетели в сторону Воробьёвых гор.

Увидев сие чудо, самозванец и его свита попадали на землю и долго лежали без движения. Но наконец Лжедмитрий поднялся, увидел, как архангелы опустились за рекой в лес, и взорвался. Он выругался по-польски, вспомнив Матерь Божию и собачью кровь, и стал отряхивать кунтуш от грязи и пыли. И гвардейцы, и бояре поднялись с луговины. Все они вместе с государем были бледные, растерянные и жалкие, будто побитые собаки. Пушкин и Плещеев от стыда не смотрели друг на друга.

* * *

Благовещение – праздник народный. Как вознестись Катерине и Ксюше, сотни московского люду парами и семьями гуляли близ Москвы-реки, стали очевидцами святого явления. И к вечеру о том божественном случае знала вся Москва. И будто сдвинулась она с места, валом повалила в церкви и соборы, звонным ликованием излились тысячи колоколов. Да звонари Новодевичьего монастыря в честь новой святой повольничать себе позволили. И выговаривали их колокола чётко и чисто:

 
Ка-те-ри-на мы с то-бо-ю!
Во-зне-сем ра-дость гос-под-ню!
Воз-не-сем под не-бе-са!
Зре-ли, зре-ли чу-де-са!
 

Вскоре же стало очевидно, что вся Москва до последнего горожанина видела, как возносилась Катерина с дочерью Ксюшей. Да будто бы несли их не только два архангела, но и седмица херувимов и три седмицы ангелов. И одни говорили, что небесные посланцы летали над Москвой-рекой близ Воробьёвых гор, другие утверждали, что видели явление рядом с Кремлём, а третьи – над ямской Дорогомиловской слободой. Многие же поддерживали монахов Спасо-Симонова монастыря, будто бы Катерина и архангелы пролетали над ними. Да были и такие, кто видел святых над Патриаршими прудами, над Яузой и над Неглинной. И всем верили, потому что как не поверить, ежели сам царь и двести вельмож бежали за Катериной от Пречистенки до Москвы-реки. Да будто бы царь тоже вознестись хотел, ан не удалось, удержал его боярин Наум Плещеев, потому как ему выпала доля при венчании царя с Мариною держать её корону. А какое же венчание, ежели жених вознесётся, решил Наум Плещеев.

– Ну и Благовещение выдалось ноне, – сказал князь Василий Шуйский, возвращаясь с литургии из Архангельского собора. – Как жаль, что нет рядом с нами владыки Гермогена.

А брат Василия князь Дмитрий на это сказал:

– Слух дошёл, будто Катерина и Ксюша полетели следом за своим крестным отцом. А то бы пошто вдвоём возноситься?

– Сильвестра надо найти да послать с Иваном за Гермогеном, освободить его от царёвых татей да спрятать в монастырях Суздаля, а то и в той же Москве, – рассуждал вслух князь Василий.

– Край как нужно быть Гермогену в первопрестольной, – согласился со старшим братом Дмитрий. – Сулит нонешний благовещенский денёк, что лето грядёт в огне и пожарах.

Но горожане по своим приметам жили. И чтобы оправдались они, птиц в Благовещение погожее по всей Москве на волю выпускали. Парни и девки на Воздвиженке, что в Белом городе, собирались гурьбой да, отпуская птиц в поднебесье, песню пели:

 
Синички-сестрички,
Тётки чечётки,
Краснозобые снегирюшки,
Щеглята молодцы,
Ворята воробьи,
Вы по воле полетайте,
Вы на воле поживите,
К нам весну скорей верните!
 

Да веселье хорошо, когда забот нету. Но у москвитян нонешней весной не только забот-хлопот полон рот, а ещё и жизнь нужно отлаживать, как телегу перед летней страдой.

О корме нужно было думать москвитянам, и не случайно: прорва гостей надвигалась.

– Говорят, что царёва невеста Можайск миновала. Да днями в Москве покажется. А с нею две тыщи поляков, – делился добытыми новостями самый младший из князей Шуйских, Иван. – Ещё иезуитов и всяких других еретиков до тыщи...

– Вот и надо подумать, как державу спасти от рабства поганого, – жёстко сказал князь Василий. – И никто за нас сего не сделает.

Князья возвращались пешком с богослужения, а как вошли на своё подворье, лихой Дмитрий, что был женат на сестре царицы Марии Годуновой, Ирине, кунью шапку с головы сдёрнул да лихо – характер-то огневой, яростный – отбивая дробь кованными сапогами, разорвал тишину:

 
Царь на свадебку собрался,
Ждёт невестушку свою!
И-эх! Волю времечко настало
Дать кинжалу и огню!
 

И пока стояли посреди двора, где близко не могли затаиться никакие уши, князь Василий распорядился братьями:

– Ты, Иван, ноне же возьми дюжину холопей со зброей и поезжай к вечеру следом за Гермогеном. Сильвестр пойдёт с тобой, ему сказано будет. Как догонишь, проси владыко вернуться да близ Москвы в Николо-Архангельском монастыре затаиться. Да стражей Гермогеновых на свою сторону перетяни, денег для чего не пожалей. А разбой над ними не чини.

Иван Шуйский медлить не стал, повеление старшего брата выполнял беспрекословно. Вскоре же, как только пришёл Сильвестр, ему дали коня, и четырнадцать всадников покинули подворье Шуйских и взяли направление на Суздаль. Куда днём раньше увезли Гермогена.

Сумерки опустились на землю, но в домах не зажигали огней – на Благовещение Пресвятой Богородицы нельзя. По улицам ещё бродили горожане. То там, то тут слышались заклинания: «Мать Божия! Гавриил-архангел, благовестите, благовестите! Урожаем нас хорошим благовестите: овсом да рожью, ячменём да пшеницей и всякого жита сторицей».

Этот праздник Благовещения стал вершиной той большой горы, с которой судьба России покатилась в глубокую долину Смутного времени, конца которому пока никто в державе не видел.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ЦАРСКАЯ СВАДЬБА

Сам Лжедмитрий не считал себя робким человеком. Да умел приписывать то, чего не было. Он многажды рассказывал, как ещё два года назад, под Рыльском, готовый пожертвовать собой, во главе пяти сотен отважных конников ринулся на трёхтысячный отряд войска Бориса Годунова, сбил с позиций и обратил в бегство. Гораздый хвастаться, он до потери рассудка боялся колдунов и ведьм. И то, что случилось с ним на Благовещение в доме Катерины, повергло его в панический страх.

Вернувшись с Москвы-реки к её дому, он велел боярам Плещееву и Пушкину забрать в доме добро в пользу казны и сжечь дом.

– Нечего потачку колдунам давать! – крикнул он драбантам и послал их с факелом к дому. Но когда они зажгли факел и Лжедмитрий глянул на него, то увидел в пламени факела своё отражение, задрожал, стал креститься и остановил поджигателей.

– Стойте! Вот как уеду, так и поджигайте! – сказал он драбантам и, не в силах унять страх, поспешил в Кремль. Ещё не придя в себя, он вызвал «патриарха» Игнатия и покаялся в своём душевном состоянии:

– Злые силы низвергают меня в геенну огненную. Защити своего государя молитвой. Да поспеши, святейший, исполнить мою заботу, дабы в день приезда невесты всё было готово к обряду.

– А греческий закон? А крещение в купели? Будем ли сие исполнять? – спросил Игнатий с тревогой.

– Забудь о крещении по греческому закону! Я избавляю невесту от сей муки! И помни: не церковь над царём, а царь над церквью, – возвысил голос Лжедмитрий, начиная терять терпение.

– Иисус Христос простит нам сие малое прегрешение, – с согласием отозвался Игнатий-грек.

– Но ты вместе с протопопом Феодоритом и епископом Терентием совершишь обряд коронования и миропомазания по греческому закону.

– Государь, ты требуешь вельми много. Да если не будет причащения, тебя и невесту ждёт беда: Всевышний прогневается, – заявил Игнатий.

– Делай что знаешь, но не в ущерб нам, – согласился Лжедмитрий, понимая осторожность Игнатия. И тут же сказал такое, чего нельзя ожидать от разумного человека: – И помни: токмо после коронования Марины ты возложишь супружеский венец на нас.

«Патриарх» Игнатий удивился легкомыслию царя: как можно короновать невесту, но не жену. Да никто из царей России допрежь не короновал своих жён. «Поруха!» – воскликнул в душе Игнатий. Он понимал, что Марина становилась независимой царицей, даже если бы царь скончался в минуты венчания. «Господи, вразуми легкомысленного, открой ему истину, что женщина, получившая державную власть, страшнее самого сатаны!» – взмолился Игнатий. Но у самого «патриарха» не достало смелости предупредить заблудшего от роковой ошибки.

Лжедмитрий рассматривал коронование с Мариной по-своему. Он считал, что никто иной из царей, кроме истинного сына Ивана Грозного, не позволил бы себе подобного, на первый взгляд опрометчивого, шага. Но он этим показывал всему Польскому королевству в лице двух тысяч поляков, следующих с Мариной в Москву, показывал самому королю Сигизмунду то, что ни до него, Дмитрия, ни после – в России не было и не будет столь сильного духом царя. Он шёл против Сената и против всех иерархов церкви, против нечистых сил в образе Катерины и был уверен, что победит.

Марина Мнишек въехала в незнакомую, пугающую её столицу обширной державы 2 мая. В душе у неё плотно сидел холодок страха. Но вскоре он стал улетучиваться, потому как приём, устроенный будущей царице затмил все её чёрные мысли. Церемония въезда была расписана до мелочей самим Лжедмитрием. И он же лично следил, как она исполняется. Он выезжал в Вязьму и там скрытно наблюдал, как встретили Марину. Потом ускакал в Можайск, и повторилось то же самое. В этом городе он устроил тайное гнездо для наблюдения на колокольне соборной церкви. Он злился, когда воеводы, высланные им навстречу Марине, делали не по его наказам. Потом, когда Марина была уже близ Москвы в селе Мамоново, Лжедмитрий явился туда ночью и охранял её покой.

И каждый раз во время этих наездов Лжедмитрий передавал через своих придворных богатые подарки для невесты. Потом самозванец откроется себе в том, что все его действия рождало опасение. Его причина была одна: как бы в час встречи с Мариной он не назвал её Ксенией. Образ русской девушки давно вытеснил из памяти лик польки, затмил его. Ещё Лжедмитрий хотел задобрить Марину и избавить её от страха, который, самозванец знал об этом доподлинно, прочно держался в ней после несчастья на Днепре. Там во время переправы перевернулся плот. В быстром течении реки погибло пятнадцать придворных вельмож и слуг Марины.

Щедрые подарки сыпались в эти дни из российской казны не только невесте, но и её отцу, Юрию Мнишеку, их близким. Лжедмитрий словно пытался доказать, что он баснословно богат. Мираж действовал.

Двухтысячный кортеж светских поляков и литовцев да около тысячи иезуитов москвитяне встречали возле Дорогомиловской заставы. Такая встреча не всем по душе пришлась. Один из польских спутников Марины в тот же день записал в дневнике: «Стоявшие шпале рами на пути драбанты Дмитрия были похожи на сброд гнусных бездельников. Они сдерживали своими бердышами толпу, среди которой виднелись татары, турки, грузины, персы и лопари, напоминавшие о соседстве ещё более диких стран».

Карета невесты была запряжена двенадцатью конями тигровой масти. Сама Марина сидела в карете во французском наряде, которым мечтала покорить всех русских придворных дам.

Лжедмитрий в эти минуты торжественного въезда поляков, переодетый в гвардейца, скрывался среди своих телохранителей и тайно проводил Марину до Воскресенского монастыря, где надлежало быть ей до коронования и венчания.

В эти дни забот и движения самозванец забыл о том, что предсказала ему ведунья Катерина. Лишь однажды, проезжая в Новодевичий монастырь и увидев её дом, он вздрогнул от воспоминания о том, что увидел в пламени факела. Да факел быстро погас перед взором, потому как жизнь сулила ему радость венчания с Мариной. Слова Катерины, как ему казалось, были брошены ею на ветер. Ничто не предвещало близкого и трагического конца.

Однако за три дня до свадьбы, уже к вечеру, в царские покои пришёл князь Василий Рубец-Мосальский. Он вместе с князем Михаилом Нагих встречал Марину Мнишек ещё в Лубно. А потом мчал впереди, всюду устраивая приятное следование будущей царице. И на её пути было построено несколько сотен мостиков и с десяток настоящих мостов. Князь не пожалел ни денег, ни плетей, понуждая окрестных мужиков ладить путь. Как-никак сопровождал невесту племянника своего хорошего друга князя Нагих.

Князь Рубец-Мосальский был единственным человеком из окружения Лжедмитрия, кому тот доверял свои тайные дела. Судьба свела их ещё в Путивле. Там князь Василий, после того как сверг воеводу Михаила Салтыкова и подурачился, назвав себя царевичем из рода Рюриковичей, распахнул перед Лжедмитрием ворота, встретил его хлебом-солью, повинился за свою дурь и стал преданно служить «законному государю».

Лжедмитрий по достоинству оценил преданность князя. В Москве он повелел вернуть Мосальскому, ввергнутому в опалу Борисом Годуновым, всё имущество, подворье в Белом городе, вотчины под Калугой. Он сделал князя окольничим, а потом и конюшим.

И вот подтолкнула же нечистая сила князя Василия возникнуть перед самой свадьбой во дворце и рассказать самозванцу новости о Катерине.

– Государь-батюшка, да слышал ли ты, что ноне народ на Красной площади требовал? Он кричал, чтобы бабу Катерину патриарх причислил к лику святых. Да будто бы она с архангелами над Москвой летала и кропила её святой водой, дабы никогда не горела.

И по мере того, как князь Василий рассказывал, царь становился всё бледнее. В глазах у него вспыхнул ужас, он с панической поспешностью стал считать дни. И если верить чёрному предсказанию ведьмы Катерины, ему оставалось жить тринадцать дней. Тринадцать!

– Сатанинское число! – закричал с безумием в голосе, с искажённым до неузнаваемости лицом Лжедмитрий. Он подбежал к князю Василию, схватил его за грудь и стал трясти и повторять: – Тринадцать! Тринадцать! Ты пробудил сатанинское число! – Он с силой оттолкнул от себя ничего не понимающего князя, тот упал на пол. Лжедмитрий встал над ним и, чуть ли не тыкая длинной рукой ему в лицо, истерично кричал: – О, это число моя погибель! Но и ты умрёшь вместе со мной, если за тринадцать дней не убьёшь Катерину!

Князь Василий наконец встал.

– Опомнись, государь! В чём винишь раба своего? – без страха спросил князь. – Целую крест и призываю в защиту Всевышнего, что я чист перед тобой, аки агнец!

Лжедмитрий сник, ссутулился, лицо сделалось старческим, безобразным. Он едва добрался до тронного кресла, опустился в него, молча и тяжело дыша, сидел минуту-другую, потом тихо сказал:

– Прости своего государя, княже, стихия нашла.

– Государь волен гневаться. Нам же Бог велел терпеть.

– Подойти ко мне, сядь рядом, – позвал Лжедмитрий Василия.

– Напугал ты меня, государь. Я и сам боюсь этого сатанинского числа, – сев напротив Лжедмитрия, сказал Рубец-Мосальский.

– Поведай же, что ты там во граде увидел? – всё тем же тихим голосом попросил самозванец.

– Так ведь худое всюду зрел. Давно ли первопрестольную покинул в благости, а ноне – котёл с варом. Да с такой затаённой злостью смотрели московиты на твою невесту, будто голодные псы на кошку.

– Сие зависть их обуяла. Да больше боярынь, дворянок да купчих. Оно так. Я не пожалел нарядов для Марины. Одно платье на ней стоит тридцать тысяч рублей, да повязка, накрывающая волосы – семьдесят тысяч. Что ж с того! Сие достойно царя всея Руси! И пусть знает мир, что я сказочно богат.

– Однако не упрекни, государь, за дерзкий намёк: ты дразнишь медведя. Мне твоя щедрость понятна. Но россияне не транжиры. Сие помни. Да и поляков, иезуитов они не чтут.

– Всё зло от бояр да от дворян именитых, они – медвежьи головы. – Лжедмитрий подался вперёд и стал говорить шёпотом: – Да помнишь ли ты, княже, как мой батюшка свет Иван Васильевич живота лишил сто заговорщиков на Поганой луже да двести в тот же день в Сибирь отправил?

– Я-то помню, а ты всё слухом принял. Да было сие на Проклов день. Все москвитяне повелением царя на Поганую лужу пришли. А там – костры, котлы с варом, шибеницы, дыбы – всё как у хорошего хозяина на подворье. И первым распяли за дерзкое слово думного дьяка Михайлу Висковатого. Каяться не хотел, вот и распял его великий государь. А ведь умница был Миша и смел, аки лев. Истинный россиянин, царство ему небесное.

– Что же ты моего батюшку не хвалишь? – спросил Лжедмитрий.

Но князь Василий будто и не слышал вопроса, о своём продолжал:

– День тогда дюже славный был. Прокловы росы уже выпали. Лекарки травы целебные собирали врачевания для, росу сливали с лепестков от призора и сглазу. – И как-то без лишних слов князь снова огорошил самозванца: – Ты уж прости, государь, не по-христиански твой батюшка в тот день поступил и кровь пролил детей своих. И тебе не след той дорогой идти.

– Коль знаешь верную дорогу – говори. Все грехи на свою душу приму, потому как Бог простит своего наместника на земле.