Текст книги "Князья веры. Кн. 2. Держава в непогоду"

Автор книги: Александр Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

– Славное воинство, ноне пришло мне известие, что царь Дмитрий Иоаннович вылечился от ран, покинул Сомбор, где отдыхал у тестя и тёщи, – угощал ложью собравшихся князь Шаховской. – Теперь он движется с большим войском на Москву. Поможем ему одолеть ворогов! Завтра же скопом выступим на помощь нашему государю! За оружие, русичи! За оружие!

Народ на площади закричал «ура», шапки в небо полетели. На паперти тоже волнение началось. Князь Григорий ещё что-то хотел сказать, но чей-то взор ожёг его, ослепил. В сей миг Сильвестр шлык поднял, и князь увидел его, и хотел что-то крикнуть, но не смог. А руки действовали. Они хватали кожаную кису, а в ней будто раскалённые куски железа лежали. И жгла киса не только руки, но и живот, и уже запахло горелым мясом. Да увидел князь, что на нём кармазинный кафтан загорелся, дымом и огнём пошёл. И, прыгая то на одной ноге, то на обоих, князь трясущимися руками сорвал с пояса кису и, перекинув её с руки на руку, как кусок раскалённого металла, швырнул её от себя подальше. И полетела киса в толпу, попала в руки Сильвестра. А он в сей миг на корточках сидел, и никто не мог толком понять, куда упала киса. Сильвестр спрятал её под кежевый кафтан, но с места не сдвинулся, лишь распрямился, ещё куражиться стал над князем. И Шаховской вдруг встал на четвереньки да лаять начал на приближённых бояр и дворян, бегал за ними, дабы укусить.

Россиянам потеха – хохочут, кричат: «Ату их! Ату!» Да скоморохи на паперти показались и тоже на четвереньках стали друг за другом гоняться. То-то веселье разгулялось!

Сильвестр тем временем степенно покинул площадь, уводя за собой Пафнутия, который всё ещё читал молитвы, поражённый увиденным. Запахнув епанчи и спрятав лица под шлыком и капюшонами, они поспешили в улицу, потом свернули в проулок, бегом добрались до Арсения, который оставался при лошадях, скрылись в возке и велели иноку покинуть Рязань.

– Держи путь к Оке, да берегом гони в Благовещенский монастырь, – распорядился Сильвестр.

В этот же день посланцы Гермогена нашли в монастыре приют. Пафнутий знал настоятеля обители и попросил:

– Брат мой, Сергий, отведи нас в укромное место.

Настоятель повёл гостей в каменное здание монастыря, долго вёл коридорами, переходами и наконец привёл в просторную келью, которую невозможно было обнаружить за тайными дверями. Он распорядился, чтобы путников накормили. И пожилой монах принёс варёного мяса, овощей, хлеба, сыты. Игумен оставил гостей одних.

И когда все трое сели к столу, Сильвестр положил на него кожаную кису с печатью и придвинул к митрополиту.

– Тебе, владыко, хранить её до Москвы.

Пафнутий достал из кисы печать, полюбовался ею, дал остальным посмотреть державного орла.

– Она, сердешная. Ишь, сколько урону державе принесла, попав в воровские руки, – посетовал Пафнутий. – Да буду просить Всевышнего и царя-батюшку, дабы воздали тебе, Сильвестр, за сей подвиг.

– Владыко, не говори всуе. Како можно воздавать хвалу за ведовство?! А ратные дела у нас ещё впереди. Ты уедешь ноне с Арсением в Москву, а я к князю Михаилу Скопину подамся. Ведаю, что помощь ему нужна.

– Ан нет, дети мои. Аз повелеваю так: ты, Арсений, возьмёшь печать и верхами в Кремль. Тебе, Сильвестр, коль решил, идти к Скопину. Да проводишь Арсения до царёвых воевод в Коломну. Мне же здесь быть. Грамоту Гермогена народу донесу, в чувство рязанцев приведу, бояр, дворян вразумлю.

Сильвестр никак не отозвался на сказанное Пафнутием. Конечно, Арсения нельзя оставлять одного, пока с надёжными воеводами путь не сведёт. И решил ведун вести с собой Арсения к воеводе Михаилу Скопину-Шуйскому, надёжнее которого не знал. Он подумал и о том, что князь Шаховской придёт в себя только после полуночи, и потому предложил своим товарищам провести день в монастыре, отдохнуть, а вечером отправиться в путь.

Пафнутий не возражал. Он давно во всём полагался на Сильвестра.

– Да поможет нам всё превозмочь Господь Бог. – И стал укладываться на скамье спать.

Когда наступил ненастный ноябрьский вечер, Сильвестр и Арсений покинули Благовещенский монастырь и берегом реки, не погоняя лошадей, двинулись вверх по течению в сторону Коломны.

* * *

А в Рязани ещё действовала ведовская сила. В тот миг, когда Сильвестр и Пафнутий скрылись с площади, врата собора распахнулись и все, кто был на паперти, шарахнулись от князя под своды храма. Но и Шаховской следом побежал на четвереньках. Да всё лаял и бросался на бояр, пытаясь их укусить. Наконец прибежали холопы князя, накрыли его пологом овчинным и унесли в придел собора. Князь бился у холопов в руках, пытался вырваться. Пришёл протопоп собора Ефимий, попросил, чтобы князя развернули из полога, окропил его святой водой, крестом осенил, псалом спел:

– «Боже Всевышний, избавь князя Григория, раба грешного, от врагов его, Боже, защити его от восставших, спаси от кровожадных...»

И князь утихомирился, его уже не била трясовица, он смежил глаза, положил руку под щёку, как младенец, и уснул, посапывая.

Окружившие князя вельможи молча вздохнули и с облегчением заговорили. И кто-то заметил, что князь рехнулся умом. А Прокопий Ляпунов, хитрый рязанский боярин, сказал твёрдо, как приговор произнёс:

– Ведуны порчу напустили. Видел я московита в городе. Ждите беды.

И поверили боярину Ляпунову, поспешили уйти от рехнувшегося князя. Он остался лишь в окружении своих холопов.

В себя пришёл князь Григорий в полночь. Полог отбросил, сел на скамье, головой помотал, холопов увидел и всё, что случилось утром на паперти собора, ясно вспомнил: как живот ему обожгло, как кису раскалённую сорвал с пояса и бросил в толпу, как на четвереньки встал и лаял по-собачьи, за боярами гонялся.

И закачал Григорий головой, руками её обхватил, заскулил по-щенячьи, на людей не смея поднять глаза от стыда и позора, от всего ужасного, что приключилось с ним. Он стал шарить по поясу, чтобы вырвать из ножен саблю и вонзить себе в грудь. Но не было при нём сабли. Холопы смотрели на него жалостливо. Он застонал, закрыл лицо руками да так и замер.

* * *

Наутро митрополит Пафнутий покинул монастырь и ушёл в город. Он был похож на простого монаха. И на него никто не обращал внимания, потому как в Рязани в эти дни было много чёрных паломников. Родительская неделя продолжалась, и во всех церквах, соборах города шла служба. Но странно было видеть то, что в храмах было верующих меньше, чем на папертях и близ них. Все обсуждали вчерашнее, из ряда выходящее ведовское действо. Все сошлись в мнении, что князя Шаховского околдовали, что он жертва чародеев, да были и такие, кто кричал, что своими глазами видел колдуна, на чёрного лешего смахивающего. Но большая часть горожан подвергала сомнению появление в городе колдунов.

– Како же они могли среди нас явиться, ежели в тыщу глаз смотрели окрест? – спрашивал торговый человек Пафнутия, толкавшегося в толпе близ церкви Казанской Богоматери. Пафнутий своё мнение выразил:

– Обманом жил князь. Оттого и наказал его Всевышний.

– Эка невидаль! Да ноне обманом все живут, кто не сеет, не пашет. Вот Ивашка Болотников достигнет Москвы, и тогда уж... – размахивал руками шустрый подьячий.

– Ты про князя слушай, – перебил подьячего стрелец.

– Честные рязанцы, – продолжал Пафнутий, – вы же видели, как князь Шаховской выхватил из груди душу свою и швырнул её в толпу. Да в той толпе в образе чёрного пса сам дьявол притаился. Он и унёс душу князя. Сам же князь в собаку превратился. И сие вы видели. А кто не верит мне, идёмте к палатам воеводы и спросим князя, кому он душу продал.

– Верно говорит монах, – крикнул стрелец.

– Да пусть он грамоту напишет, – продолжал Пафнутий, – что не продавал души, и печать к ней государеву приложит.

– От голова так голова! – воскликнул лихой стрелец. И к горожанам повернулся: – Эй, земляки мои косопузые, айда к воеводским палатам, потребуем от князя грамоту!

– Айда! – отозвались сотни голосов.

– Долой слугу сатанинского! Его псарня все харчи в Рязани полопала, а толку на шиш! – забушевали рязанцы.

– Очистим Рязань от пришлых!

– Доколь воеводы обещать Москву будут!

Народ двинулся на главную площадь города. Крики нарастали, волнами перекатывались над толпой. И Пафнутий выкрикивал то одно, то другое, но про грамоту с печатью не забывал напоминать.

Вскоре перед палатами воеводы шумела тысячная толпа рязанцев. Они требовали, чтобы показался князь Шаховской и утвердил бы место своей души грамотой с печатью. Но из палат воеводы долго никто не показывался. И тогда толпа зашумела грозно, требовательно. И все кричали в один голос: «Долой Шаховского! Долой продавшего душу сатане!» И кто-то уже призывал ворваться в палаты, вытащить князя на площадь. Но палаты охранялись – и стволы мушкетов нацелились на горожан. И в это время на втором прясле воеводских палат распахнулось окно и показался известный всей Рязани боярин Григорий Сумбулов. Он, как и Прокопий Ляпунов, был воеводой большого отряда рязанских ополченцев. Григорий снял шапку и крикнул:

– Миряне, слушайте! – Стало тихо. Он продолжал: – Ноне в ночь князь Шаховской бежал из Рязани! Некого судить! А кто смелый, идите вдогон. – И Григорий Сумбулов закрыл окно.

Народ не поверил. Кто-то крикнул:

– Спрятали воеводы!

– Айда в палаты!

– В палаты! В палаты! – кричали отовсюду.

Назревали острые события. Стражи палат изготовились к стрельбе. Вот-вот могла пролиться кровь. И тогда Пафнутий поднялся на паперть собора и крикнул:

– Миряне, Сумбулов не обманет! Нет резона боярину с сатанинским выродком путаться. А чтобы поверили мне, я иду в палаты и всё узнаю. Эй, стрелец, вот ты! – Пафнутий указал на бойкого стрельца.

– Яков Бобров я, сын Иванов, – отозвался стрелец.

– Вот и пойдёшь со мной, Яков. – И Пафнутий стал пробираться к палатам воеводы. Ему уступали дорогу и с удивлением смотрели на смелого инока. Перед воротами воеводы Пафнутий остановился, крикнул толпе: – Мы вас позовём, ежели что.

А Яков уже стучал в ворота.

Прошло минуты две, когда открылась калитка и в ней показался дворецкий.

– Веди нас к воеводе Григорию Сумбулову! – сказал решительно Пафнутий и шагнул за калитку.

Митрополита и стрельца привели в трапезную. У стола сидели хозяин дома Григорий Сумбулов и воевода Прокопий Ляпунов.

Пафнутий знал этого красивого, умного и дерзкого человека, храброго и в военном деле искусного. Пафнутий скинул монашескую рясу и возник перед ними в платье митрополита, с панагией на груди. Бояре узнали Пафнутия. Да виделись с ним совсем недавно в Москве в день канонизации царевича Дмитрия.

– Отче владыко, что привело тебя в наш мятежный город по чернотопу? Холод, снег, а ты?.. – спросил скорый Прокопий.

– Всевышний указал мой путь. Службу здесь начинал, оттого и радею за Рязань-матушку.

Сумбулов и Ляпунов склонили головы.

– Благослови, владыко.

– Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь! – И трижды осенил обоих крестом.

– Вкуси пищи с нами, – пригласил Прокопий.

– Се можно. Яков, иди к столу, – позвал он стрельца, и сам сел на скамью рядом с ним, мясо ему пододвинул, хлеба. Себе то же взял, ел нежадно, выпил сыты, спросил: – Вы слышите, как гудит люд, в обман введённый?

– Милостью просим, не вмени в вину. Слышим и знаем. Да голова разламывается, – начал Сумбулов, – от дум: где правда, за кем идти? Так ли верно, что Дмитрий жив? Так ли правдиво, что он убит в Угличе? Кому верить?

– Вы истинные православные христиане и знаете, что нам с латинянами-еретиками не по пути. А кому Гришка Отрепьев служил? Кому Мишка Молчанов служит? Кому князь Шаховской присягнул? Всё еретикам-латинянам. Вот и скажите православным рязанцам правду, что с еретиками вам не по пути. Не так ли я говорю, Яков?

– Истинно, отче владыко! – живо отозвался стрелец и встал.

– Болотников в туретчине был и в Риме кружил. Он не христианин, но слуга Рима и Польши, а ещё разбойник, несущий знатным людям казнь. А вы россияне – и служите России с Богом. – Пафнутий ещё выпил сыты и встал. – Идите к народу и поговорите с ним, куда поведёте и нужен ли вам Болотников.

– И поговорили бы, да нет обаяния к царю. Воздвигли его не державой, а токмо Москвой да Шубниками.

– Да суть не в том, кем избран! – Пафнутий пристукнул пальцами по столешнице. – Сей князь от кореня великих государей русских, и он имеет право на трон! Сие помните. Он, да Романов Фёдор – увы, ноне Филарет. Ещё Мстиславский Фёдор. Вот державные мужи, которые, как бы и достигли трона, перед матушкой Россией безвинны.

– Вот оно как прелюбезно растолковал владыко, – удивился Прокопий Ляпунов. – А мы тут в разбое царя Василия виним. – И прищурился русский удалой боярин хитро: – А маны тут нет, владыко? Чего бы ему державный Собор не созвать, не крикнуть?

– Не оправдываю. Да мало времени у него оказалось. К тому же спешил ухватить Мономахову шапку. Она в отраду лишь тогда, когда на голове. Но сладости на троне Василий не нашёл. Не приведи Господь иметь его долю. – Пафнутий строго глянул на Прокопия: – Так где, боярин, князь Шаховской, что сказать рязанцам?

Прокопий встал, перекрестился на передний угол:

– Вот те крест, владыко, убежал в полночь!

– Верю. Ну мне пора к православным.

– Владыко, какой резон? – остановил его Прокопий. – Мы не чужие им и погутарим с рязанцами. И русские же, в обиду Русь не дадим. И коль в путь куда тебе, владыко, проводим, коней дадим.

– Ан нет, обет мною даден, правду донести. А и вы со мною в притинные пойдёте. Вот и резон. Я-то уйду со своей правдой. Вам же с ними, чтоб без клятвы. Так ли, Яков?

– Так, отче владыко! – ответил стрелец.

И все четверо вышли на красное крыльцо. Рязанцы гудели и нетерпение проявляли: пора в церковь идти.

Пафнутий и помог горожанам без затяжки уйти с площади в храмы:

– Миряне, воевода Сумбулов правду изрёк: нет в палатах князя Шаховского. Да будем надеяться, что он от Божьей кары не уйдёт. Он стакался с еретиками. Ивашка Болотников у него разбоя для. – Пафнутий возвысил голос: – Люди православные, помогите своей отчизне войти в благолепие, кое видели при царе Фёдоре Иоанновиче.

Но не всем по душе пришлось выступление Пафнутия. Да многих поразило то, что, уйдя в палаты воеводы монахом, он явился перед ними в одеянии митрополита. Неожиданно с площади в Пафнутия полетели палки, камни, раздался призыв:

– Сарынь! Сарынь! Чего терпите холуя Шуйского? Руду пустить!

– Миряне, держите буйство в узде! – крикнул воевода Ляпунов. – Владыко Пафнутий наш земляк и заботится о нашей благости.

– Сарынь! Сарынь! – неслось из одного места с площади.

Но подняли голос рязанцы, и там, где кричали «сарынь», возникла потасовка. Стрелец Яков ринулся в ту свару. А Ляпунов взял Пафнутия под руку и повёл его в палаты.

– Рязань полна татей. Ивашка Болотников всех сидельцев тянет за собой. У него не войско, а шайка, всюду она в разбой идёт. Тебе, владыко, опасица грозит одному ходить. Ну да мы тебя побережём. И стрелец Яков при тебе встанет. А князя Шаховского мы зря упустили. Печать государева при нём, и смуты она прибавляет.

Пафнутий не стал разуверять воеводу в том, что печати у Шаховского больше нет. Он лишь глянул на воеводу значительно, но ничего не сказал.

В Рязани митрополит не задержался. На второй день родительской недели он попросил у Прокопия лошадь, возок да людей, дабы проводили до Тулы, которая отступилась от Москвы в заблуждении и тоже, как Рязань, потянулась к Ивану Болотникову. Там ни воеводы, ни архиереи не внушали доверия в преданности царю России.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
КЛИЧ ПАТРИАРХА

В праздник Дмитрия Салунского и всю родительскую неделю Успенский собор Кремля, освещённый тысячью свечей, казался волшебным храмом. С раннего утра его заполняли прихожане, чтобы помолиться за родных и близких, вознестись душами во время пения, чтобы в самый возвышенный миг звучания псалмов, когда приходило очищение от земных печалей, возникала божественная тишина, увидеть патриарха. В сей миг открывались врата алтаря и выходил из них в торжественном облачении боголюбец Гермоген. И снова величаво возносил к Господу пение многоголосый хор певчих. На патриархе была голубая мантия, панагия и животворящий крест. В одной руке он держал жезл святого Петра, в другой – кадило. Он начинал проповедь торжественной литургии.

– Помилуй меня, Боже Всевышний, ибо на тебя уповает душа моя, и в тени крыл твоих я укроюсь, доколе не пройдут беды. – Лик Гермогена суров, почти мрачен. Да и откуда светиться радости, если держава пылает в огне междоусобицы. Ивашка Болотников с татями перешагнул через Заокский край, с ходу и с малыми потерями захватил крепость Коломну, в скоротечной же стычке на реке Пахре избежал разгрома от рати князя Михаила Скопина-Шуйского, и, бросив ему на избиение ватагу мужиков, сам пошёл дальше. Всей силой своего войска навалился на князя Фёдора Мстиславского и других старых воевод, нанёс им большой урон близ села Троицкого в семидесяти верстах от Москвы и вольно достиг села Коломенского, расположился в нём станом, занял царский дворец – всего в десяти верстах от Кремля.

Болотников скоро обнаружил характер своего восстания. Он крикнул россиянам: «Боярским холопам побить своих бояр, жён их, вотчины и поместья их захватить, шпыням и безыменникам, ворам торговых людей побивать, имение их грабить». Да призывал Болотников к себе всех татей и разбойников, давал им боярство, воеводство, окольничество и даже дьячество. Много жадных нашлось, многим захотелось достичь богатства, титулов, отняв всё это у других. И покорялись Болотникову малые военные города вокруг Москвы: Малоярославец, Можайск, Волоколамск, Рогачёв. Москва охватывалась железным обручем. И мыслил Болотников стянуть сей железный обруч до потери живота последним москвитянином.

– Но православная Русь непоборима, – звенел голос патриарха. – Встала на пути вора и еретика Ивашки Болотникова опора христианской веры Тверь. Поднял хоругвь сопротивления архиепископ Феоктист. Он собрал клириков и приказных людей и всех истинных православных верующих Твери и епархии и укрепил их постоять за веру, за отчизну. Он позвал их защищать святую церковь от поругания латинян и еретиков. Он призвал тверчан постоять за крестное целование царю Василию. Вышли тверчане всем миром на врага и погнали его, многих плениша. Хвала тверчанам во веки веков! – продолжал Гермоген проповедь. – Готово сердце моё, Боже, буду петь и славить Тебя.

События менялись с каждым часом, уже во время вечернего богослужения Гермоген поведал прихожанам о том, что Ивашка подошёл почти к самой Москве и готовит удар по первопрестольной. И Гермоген вознёс гневные слова в адрес вора:

– Всевышний Господь, очевидец страданий народных, защити детей своих от врагов, защити от восставших на меня, спаси народ от кровоядцев и разбойников. – И Гермоген послал анафему и отлучение от церкви атаману Болотникову, епифанскому сотнику Истоме Пашкову, сотнику Юшке Беззубцеву, а с ними тулякам, которые заворовались и целовали крест вору. Да пуще всех проклял Гермоген с амвона главного собора России князя Григория Шаховского, «родителя» самозванца второго. Однако Гермоген нёс и похвалу тем, кто защищал вековую Русь.

– Хвала детям Божиим смолянам. Они не ждут хорошего от нового самозванца, который продал душу полякам и готов был уступить им Смоленск. Они собрались войском вкруг воеводы Григория Полтева, идут на помощь Москве. Они очистили от врагов Вязьму и Дорогобуж.

И после проповеди Гермогена верующие покидали собор с жаждой послужить Отечеству, молодые шли в ополчение, которое собиралось в первопрестольной по воле царя Василия Шуйского. И один за другим полки ратников уходили на позиции под Коломенское, дабы встать против войска Болотникова.

Вести о событиях в державе поступали к Гермогену каждый день и со всех концов, охваченных смутой. Вот пришёл по первому крепкому морозу в палаты патриарха его старый побратим ведун Пётр Окулов, принёс нужные вести из Калуги. Рассказал, как изменой князей воевод Михаила Борятинского и Ивана Воротынского была захвачена Ивашкой Болотниковым Калуга. Гермоген в тот же день встретился с царём Василием, поведал ему о событиях под тем городом. Попросил:

– Ты верни сей град. Да воевод нужно пленить и наказать.

На другой же день двинулась под Калугу рать воеводы Ивана Шуйского. И не сносить бы атаману Ивашке головы, да воеводы-изменники опять ему помогли. И был в том тайный сговор не только Борятинского и Воротынского, но и многих других вельмож, которые хотели царю худа.

С малой колоколенки смотрели они на Россию, считал патриарх. Все они пеклись больше о своих интересах. Многие заботились лишь о том, как вернее сохранить блага, данные им Лжедмитрием. И лучшего не придумали, как ринуться на поиски нового самозванца. Вельможи не спешили на зов царя Василия, когда он призывал их действовать в пользу державы.

Гермоген понимал царя Василия, когда тот вынужденно назначал в полки воевод, не блистающих умом, не имеющих опыта. Патриарх вспомнил, как бездарно дали себя разбить на реке Лопасне московские воеводы воеводе повстанцев Истоме Пашкову. Печалился и негодовал патриарх. И как он радовался, когда в Москву приходили добрые вести с полей сражений. Того же Истому Пашкова побил вскорости вездесущий князь воевода Михаил Скопин-Шуйский. И в новой проповеди Гермогена уже звучала похвала славному воеводе-поборителю Михаилу.

И царь воздал ласку и милость племяннику, к 17 рублям годового жалования добавил ещё пять рублей. Гермоген счёл такую «доброту» к лучшему воеводе недостойной.

– Зачем сия подачка Скопину? Поставь его воеводой над всей русской ратью – вот достойный венец его ратному подвигу.

Царь Василий посмотрел на Гермогена подозрительно. В душе появился холодок. «Уж не хочешь ли ты, святейший, отнять у меня последнюю власть? – подумал Шуйский. – Мало я отдал её боярской Думе и Земскому Собору». И сам упрекнул Гермогена:

– Нужно ли тебе, владыко святейший, в государевы дела вникать? Я не царь Дмитрий. Тот был щедр к царедворцам и воеводам без меры. Но разорил Россию так, как не разорял Мамай.

Патриарх больше не возражал государю и ушёл от него в глубоком раздумье. Почему Василий назвал самозванца Дмитрием? Церковь уже доказала, что царевич Дмитрий убился пятнадцать лет назад. И церковь причислила великомученика Дмитрия к лику святых. Истинные россияне уверовали в смерть сына Ивана Грозного. И все земли, что лежали севернее и восточнее Москвы, верно служили царю Василию. Там россияне помнили, что Шуйский тоже из Калитиного рода и по праву занимает престол. Да помнить бы и южанам сие, не восставать супротив законного государя. Ан Всевышний лишил их памяти, и за это они понесут суровую кару. Размышления Гермогена привели его к мысли о том, что пора не коснея писать грамоту ко всей православной церкви России и сказать в ней о том, что он, глава церкви, думая о бедах державы, просит россиян, дабы навели порядок в своём доме, как сие делают женщины накануне Рождества Христова и Пасхи.

Слово и дело у Гермогена не расходились, он ничего не говорил всуе. Ночь патриарх простоял у налоя, а потом два ноябрьских дня из Патриаршего приказа во все российские епархии скакали сеунчи с грамотами патриарха.

«Иерархи, помните, – писал Гермоген, – что вор и еретик Гришка Отрепьев убит из мушкета боярским сыном Григорием Валуевым, а святые мощи истинного царевича Дмитрия волею благочестивого царя перенесены в Москву, в Успенский собор. Но воры, забыв православную веру, говорят, будто самозванец жив. Они восстали против законного царя Василия, собрали вокруг себя толпы ярыжек и татей, увлекли много честных россиян и, хотя встретили сопротивление в Смоленске и Твери, теперь стоят в селе Коломенском под Москвой.

А потому повелеваю вам, иерархи и клирики, читать сим грамоту народу многажды и следить, чтобы пели по церквам молебны о здравии и спасении Богом венчанного государя, о покорении ему всех врагов, о усмирении царства. Повелеваю же поучать православных не смущаться тех воров, злодеев и разбойников, кои ушли служить новому еретику из Сомбора». И добавлял каждому клирику: «Коль увидите воровские грамоты с государевой печатью, не давайте им веры и людей отвращайте. Да поможет вам Господь Бог!»

Декабрь оказался не по-зимнему горячим месяцем. Слово патриарха к россиянам вскоре же дало свои плоды. Митрополит Казанский Ефрем, которому Гермоген передал епархию, узнал, что жители Свияжска увлеклись злодеями, изменили государю. Он скоро выехал в Свияжск, наложил на горожан запрещение и повелел местным клирикам не принимать от изменников церкви никаких даров. Он прочитал во всех храмах грамоту Гермогена, обличил злодеев, послал им анафему. И свияжане одумались, они смиренно били челом царю, дабы простил их вину. Они просили патриарха, чтобы снял с них запрещение. А ещё по воле митрополита Ефрема свияжане собрали ополчение и послали его защищать Москву от разбойного войска Ивана Болотникова, который уже показал своё лицо и был врагом всех честных россиян.

Царь Василий простил свияжан, никого не наказал, не подверг разорению за измену. И Гермоген разрешил митрополиту Ефрему снять с горожан запрещение. Да послал от лица всего православного Освящённого Собора благословение в Казанскую епархию.

«Брат мой, Ефрем, я рад, что вижу в тебе доблестного пастыря. Храни честь православной церкви. Во имя Отца и Сына и Святого Духа».

В первых числах декабря, на Екатерину-санницу, вернулся из долгих странствий Сильвестр. Худющий, борода свалялась, одежонка поизносилась, лицо – прокалённая красная медь, а глаза ещё зеленее да какие-то буйные, злые. Его встретили как после долгих лет странствий, все ему были рады, и он отогрелся сердцем, повеселел. Его отправили мыться, постригли, переодели во всё чистое, новое и послали к патриарху.

Гермоген тоже был несказанно рад возвращению Сильвестра. Ан в словах сие не выразил, но поблагодарил за возвращение печати.

– Поведали мне, как ты её добывал. Эко силу в себе носишь богатырскую! – Гермоген обнял Сильвестра. – Буду просить государя, дабы дворянством тебя пожаловал.

– Отче святейший, как можно – ведуна... Да от меня столбовые дворяне шарахаться будут. И совсем не то время, чтобы чинами-званиями тешиться. Ты, святейший, повели ноне же всем монастырям московским воев принимать. Идут они на твой зов и конные, и пешие, обозами, и ватагами за Москву постоять!

– Ведаешь подлинно?! – строго спросил Гермоген.

– Видел по всем дорогам, что на полночь от Москвы. А на Смоленском тракте обозы с воями до Можайска.

– Коль так, распоряжусь! – И Гермоген позвонил в колоколец.

Появился дьякон-услужитель.

– Сын мой, шли скоро гонцов по московским монастырям, дабы воев моим именем принимали, на прокорм всех ратных людей ставили. Да позови Катерину.

– Слушаю, отче святейший, – ответил дьякон и ушёл.

Катерина пришла быстро. И будто солнце заглянуло в палату. Шёл ведунье тридцать девятый год, а ничего она не потеряла от былой красы и яркости. «Царственнее стала», – отмечал не раз Гермоген, любуясь своей домоправительницей. А она будто и не замечала своей величавости, вся в хлопотах с утра до вечера.

– Дочь моя, ещё прибавлю тебе забот. Ноне же сходи к купцу Смирнову, что хлебную торговлю держит. Пусть для меня ежедённо двести караваев по двенадцати фунтов выпекает. А куда доставлять, утром скажем. Воев кормить надо.

Патриаршая казна за тот год, что на престоле сидел Игнатий, сильно оскудела. Но Гермоген пополнил её своим вкладом, и не поскупился, велел принимать ополченцев за свой счёт. Да брашно чтобы келари монастырей на торжищах покупали свежее, кормили людей вволю. Потому как знал бывший воин-казак, что на сытый-то желудок отечество защищать легче, нежели на голодный.

Одними из первых в Москве появились ярославские и владимирские ополченцы. Прикатили на санях, обозами. Весёлый, заводной народ, частушками оглушили Москву. А тут ещё и Катеринин день наступил. И в эту пору на Руси частушкам самая воля.

 
Купи, тятенька, конька
Золотые ножки!
Пойду Манечку катать
По большой дорожке!
 

Царь Василий, узнав о стараниях Гермогена, с облегчением подумал, что скоро наступит усмирение в междоусобице, ежели за дело взялась церковь да во главе с воителем Божиим Гермогеном. Он попросил патриарха показать ему грамоты, которые рассылал по России. Списки грамот Гермоген хранил в приказе. Царю показали их. Прочитав, царь Василий подивился мудрости патриарха. По разумению Василия, Гермоген делал всё, что и нужно было делать ему, царю всея Руси. В душе возникло короткое чувство досады: «Эвона как рьяно действует, наперёд меня скачет», – да погасил в себе царь досаду, тёплое слово сказал:

– Ты, владыко святейший, и мне в отцы заботливые Богом дан.

Болотников ещё стягивал в Коломенское своё войско, чтобы удар по Москве поувесистее был. А патриарх уже прочил армии Болотникова провал во всех её воровских действиях. Он видел, знал, что рать Ивашки вроде бы раскололась на три части, и две из них, более крупные и сильные, стояли на том рубеже, когда только один шаг отделял их от слияния с государевой ратью.

Истома Пашков, шедший рядом с Болотниковым на Москву, понял, что «большой воевода» не только ненавидел бояр и дворян и всю другую знать, но и к своим сотоварищам, казакам и крестьянам, относился с высокомерием, считая их быдлом, нужным ему только для того, чтобы подняться на вершину власти.

Знал Истома Пашков, что в случае победы над Василием Шуйским и его ждёт участь всех бояр и дворян, которых атаман задумал уничтожить. А что ждёт воинов его отряда, всё больше детей боярских и дворянских, которые верили ему, Истоме? Рассказал Гермоген и об отношениях между рязанским воеводой Прокопием Ляпуновым и атаманом Болотниковым. Иван вовсе не доверял ни в чём Прокопию, ни о чём с ним не советовался. А после того, как узнал, что Прокопий попустительствовал пропаже государевой печати, он пригрозил Ляпунову жестокой карой. Да воевода Ляпунов был не из тех, кого Болотников мог напугать; вот и нашла коса на камень. Тут и Пафнутий вбил свой клин между воеводой и атаманом.

И выходило, по Гермогену, что в стане врага нет согласия и понимания. И те грамоты, какие засылал враг из своего стана в Москву, не есть суть истинного положения в войске Болотникова. В составлении воровских грамот не участвовали ни Пашков, ни Ляпунов.

Уже в начале ноября Москва превратилась в большой военный лагерь. И всё помимо воли государя, всё заботами Гермогена и церкви. Царь об этом знал, сам готовил войско со старанием. И на Гермогена даже осерчал. «Не свою справу святейший взял в руки», – думал он. Шуйский сам хотел возглавить не только государеву рать, но и народное ополчение. Да выходило, что Гермоген его опередил.