Текст книги "Князья веры. Кн. 2. Держава в непогоду"

Автор книги: Александр Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

В дни святого Матвея, когда зима потеет, шутили московиты, царь Шуйский проехал в карете по Москве и удивился её многолюдию. И неожиданно радость в душе царя проснулась: не видел он в россиянах страху и паники пред врагами, которые были совсем рядом. Объехав весь Китай-город и Белый город, заглянув на Кузнецкий мост и на Пушечную, царь Василий вернулся в Кремль и подогнал коней к патриаршим палатам.

В сей час у патриарха в трапезной шёл совет с архиереями Москвы. Был тут и митрополит Пафнутий, вернувшийся из вояжа.

– Брат мой, – спросил его патриарх, – почему Прокопий Ляпунов со своим войском ещё не отошёл от Ивашки?

– Да не упрекни за дерзость, святейший: грехи воюет, дабы в ад попасть. А других причин не ведаю.

Но у Прокопия были другие причины, пока потаённые. Да близилось время им обозначиться.

Тут о царе доложили. Он вошёл попросту, будто и не государь, а прежний князь-боярин.

– Отче святейший, ты бы молил Бога с архиереями во здравие державы, а мы воевать с разбойниками будем, – с упрёком заявил царь Василий – переменчиво царское настроение.

Но Гермоген не принял упрёка, потому как не заслужил, и к перемене царского настроения равнодушен остался.

– Ты, государь-батюшка, прости за прыть. Но ущерба твоей чести не вижу. Русские архиереи, – Гермоген обвёл рукой собрание, – всё делают во имя царя и державы. А Господу Богу мы молимся денно и нощно, как велит твоя заступница Матерь Божья.

Царь подобрел. Стал архиереев рассматривать, потому как подслеповат был. Гермогену ответил:

– Спасибо тебе, златоуст и твёрдый адамант. Пока ты рядом со мной, мы одолеем напасти.

Гермоген поклонился царю, осенил его крестным знамением.

– Во имя Отца и Сына... Аминь. Тебе нужно знать, государь-батюшка, сын мой, к чему готовятся архиереи. Потому присядь и послушай.

Царь сел в кресло и взялся теребить реденькую бородёнку.

– Говорите, чем порадуете царя, святители.

– Крепости для войска царёва в день битвы с Ивашкиными ворами все архиереи пойдут среди ратников. Да не пощадим живота спасения для матушки России, – ответил царю Гермоген.

Царь не возразил. Знал он, как важно поднять дух войска. И сам он думал быть в день сражения на поле битвы. А день сей придёт сразу же после скупого праздника в честь мучеников Платона и Романа. В дыме и грохоте пушек прокатится по обагрённым кровью полям Подмосковья. Печальный, жестокий, немилосердный, порождающий вдов, сирот и калек день.

«Да будет ли он последним?! Какая благость пришла бы на землю», – подумал царь, ощущая на спине озноб. И сказал архиереям:

– Покуль вы есть, пастыри воинства Христова, Россия никогда не потеряет своего лица. Готовьтесь к подвигу, отцы. Ивашку мы побьём через два дня. – Царь Василий встал и медленно направился к двери. Гермоген проводил его. Возле двери царь остановился и сказал Гермогену: – Отче святейший, приходи ноне ввечор.

После совета с иерархами у Гермогена была ещё одна беседа. Он позвал к себе Сильвестра, Арсения, а с ними любимого патриархом Иовом дьяка-лазутчика Луку Паули. Он долгое время где-то странствовал, возмужал, чёрные волосы покрылись инеем седины, но всё так же был подвижен и крепок. Гермоген посадил всех к столу, на котором стояло вино, угощение, повёл разговор:

– Я позвал вас, дети мои, дабы попросить послужить России. Ты, Лука, многое сделал при досточтимом Иове, знаешь, как ходить во вражеский стан. И ты пойдёшь, на то есть Божья воля, к Истоме Пашкову и скажешь ему, что вскорости быть ему повелением царя Василия дворянским головой в Калуге. А нужно от него во имя Руси не поднимать оружия на царское войско второго декабря и уйти с воями подале от Коломенского. Готов ли идти, сын мой?

– Мне лестно делать то, что во благо России, – ответил дьяк Паули, родом грек из Корсуни. Его глаза светились умом и живостью.

– С тобой пойдёт отец Арсений, – продолжал патриарх. – Ему под Коломенским каждый куст ведом.

Арсений встал и поклонился Паули. После того как инок вернулся из-под Рязани, царь пожаловал ему вотчину. Арсений принял дар, но в пользу Донского монастыря, который не хотел покидать.

– Зачем сам на землю не сядешь, не снимешь схиму? – спросил тогда царь.

– Я воин Христа нашего Спасителя, но не землепашец.

– Тогда купи себе коня и саблю булатную, – пошутил царь Василий и добавил в подарок десять рублей.

– Приму с благоговением, – ответил Арсений.

Теперь Гермоген смотрел на Сильвестра.

– Идти тебе к Прокопию Ляпунову. Да напомнишь ему, что крест целовал на верность царю и слово чести дал отойти от Ивашки. Вижу заблуждение Прокопия, верю в его честь.

– Всё так и поведаю, отче святейший. Ан и я скажу воеводе...

– Потому и посылаю, – открылся Гермоген. И показал на стол: – И пришёл час, други, вина выпить. А там и в путь...

Сильвестр с Арсением не отказались пригубить чару, а Паули откланялся Гермогену и сказал Арсению:

– Через час выходим. Жди меня у Фроловых ворот.

Покинув палаты Гермогена, Паули поспешил к царскому дворцу. Он, как и во времена Годунова, служил царю и патриарху. Дворецкий провёл Паули в Малую палату, где находился Василий. Дьяк изложил, с чем идёт к Пашкову по поручению Гермогена, и спросил:

– Да какова твоя воля будет, царь-батюшка?

– Возвращайся, сын мой. Да пусть тебе светит удача. А мы за тебя помолимся, – ответил царь. И ни словом не упрекнул за то, что он служит патриарху. Царь Василий в эти дни разрушения державы всё глубже убеждался, что ежели бы не Гермоген – не быть ему государем, да и сама держава уже развалилась бы. Царь велел выдать Паули кису с золотом из личных денег. Зная о распрях в Коломенском, он решил перетянуть Истому к себе. Для сего и было приготовлено золото. Но оно Паули не понадобилось. Хватило того, что велел сказать Пашкову Гермоген.

* * *

Спустя два дня, декабрьским ранним утром, раздался мощный колокольный звон. Набат поднял на ноги всех горожан, заставил их покинуть дома, выбежать на морозные улицы, площади. Под набатный звон распахнулись врата всех московских церквей и соборов и из них с пением псалмов вышли на улицы священнослужители, распахнулись ворота московских монастырей – и тысячи иноков двинулись в сторону села Коломенского. И в этот же час из ворот Кремля в открытых санях выехал патриарх Гермоген, а следом – все архиереи, кои вели службу в кремлёвских храмах, служили в монастырях.

Набат поднял на ноги не только Москву, но и все окрестные сёла, деревни. Он достиг Коломенского, где в этот ранний час началось наступление царёвой рати на войско Ивана Болотникова. Главную царёву рать на этот раз повёл мужественный князь-воевода двадцатилетний Михаил Скопин-Шуйский. Он знал, что Болотников будет стоять насмерть. Перед битвой атаман грозился: «Я отдал свою душу Дмитрию-царю и потому клянусь, что войду в Москву победителем, но не побеждённым». Михаил решил помешать Болотникову сдержать своё слово.

Битва началась, «как смоляне пришли к Москве и из городов из замосковских помогли сбираться, а из воровских полков переехали корбнины и иные рязанцы, а царь Василий послал на воров бояр и воевод. Наперёд шёл в полку Иван Шуйский, а в другом полку князь Иван Голицын, а в третьем сановник Михаил Шеин...»

Князь Михаил свёл полки в единый кулак и повёл их на Коломенское. Болотников вышел с отрядами ему навстречу, и у деревни Котлы две рати сошлись. Да недолго противоборствовали. Князь Михаил ударил малой ратью в левое крыло сбоку, в стане Болотникова всё смешалось, его отряды не выдержали фронтального давления и побежали, засели в своём укреплении в коломенском стане. Другие же, отряды Казаков, скрылись за крепкими стенами в лагере Заборье. Князь Михаил придвинул свою рать к стенам острогов и взял их в осаду.

Три дня царские воеводы били по Коломенскому и Заборью из пушек, пытаясь бомбами поджечь строения. Да не удавалось. Казаки умело тушили горящие бомбы мокрыми кошмами. А пока шла осада Заборья, в котором спряталось до десяти тысяч Казаков, к Коломенскому подошли свежие силы смолян, стоявшие лагерем в Новодевичьем монастыре. Они стали теснить войско Болотникова с позиций близ острога, но самой крепостишки не одолели.

На третий день сражения Болотников привёл своё войско в чувство и послал на помощь казакам Заборья отряд в пять сотен во главе с Истомой Пашковым. И скакал на коне рядом с Истомой ещё один никому не ведомый воин – Лука Паули. И все действия Пашкова шли в добром согласии с посланием Гермогена и царя Василия. «И этот Пашков прибыл туда на третий день и, делая вид, что намерен напасть на московитов, обошёл с зада своих товарищей, и сидевших в осаде...» Зоркий и смелый Лука Паули не спускал глаз с Истомы, ещё не доверяя ему. Но вскоре он понял, что Истома не хитрит, но делает всё разумно, верный своему слову, действует так, как был уговор.

Вот царский полк под началом князя Ивана Шуйского двинулся на Заборье, а Пашков сделал манёвр и оказался за спиной полка Ивана Шуйского. Казаки в Заборье ждали, что Истома сейчас ударит князю Ивану в спину. Ан нет, Пашков мирно расположился с ратниками в поле и стал ждать, когда Шуйский вернётся из стычки. А как вернулся, Паули сказал князю Ивану:

– Дворянин Истома Пашков присягнул на верность царю Василию вместе с отрядом. Возьми его, князь, под своё крыло.

Шуйский протянул Пашкову руку, и они вместе пошли к его отряду.

– Пойдёте в битву рядом с моими ратниками, – сказал князь воинам.

Они дружно вскинули вверх оружие.

Казаки, со стен Заборья увидев всё, что случилось близ них на поле брани, испугались. В лагере поднялась паника, и тысячи Казаков стали покидать укрепление, пустились в бегство. Но не все убежали. Ратники Шуйского и Пашкова ворвались в укрепление, многих Казаков захватили в плен, но ещё больше сдались сами.

В тот же час, как только Заборье пало, Иван Шуйский отправил Истому к царю с повинной. И стражей к нему приставил. Паули поспешил к Гермогену – предупредить его о коварном поступке князя Ивана. И было потом Гермогену стыдно за действия царя Василия, чуть не предавшего Истому казни. Как только привели его во дворец, царь спросил:

– Что ты медлил сдаваться в плен? Велено было в первый день уйти от вора, а ты... Вот отдам тебя катам на расправу...

Воевода Пашков был смелый и отчаянный человек.

– Отдай, коль грешен перед Россией, – сказал он без страха. – А медлил потому, что час лучший искал.

Гермоген, который пришёл следом, видел, что слова Пашкова задели царя, и понял, что Василий сей миг может крикнуть рындам, дабы голову снесли заносчивому воеводе. И патриарх подошёл к царю.

– Государь-батюшка, тебе вольно казнить изменников, но Истома не из них. И кошель твой с золотом он не принял. Верну тебе кошель, – говорил Гермоген тихо. – А ты прояви к Истоме милость, даруй ему чин дворянского головы в Калуге. И будет он служить тебе верой и правдой до конца дней своих.

И пока Гермоген говорил, царь смотрел в его лицо, суровое, решительное, и понял, что, не вняв совету, отторгнет от себя первосвятителя. И Василий согласился:

– Будет по-твоему, владыко святейший. – Сказал Истоме: – Ведаю теперь, что действа твои были в согласии с заступником твоим патриархом. И потому жалую тебе село в Венёве и село в Серпухове, а ещё чин полковника, дабы служил царю с пользой.

Истома Пашков, богатырь лет двадцати восьми, плечи косая сажень, глаза тёмно-карие, зоркие, шагнул к царю, на колени опустился, омёты царской одежды поцеловал:

– И сам, и дети мои будут верны России и тебе, царь-батюшка!

– Радуюсь с тобой. Скажи всем воеводам о нашей милости.

К царю прихлынула доброта. Он понял, что уже может сказать о победе над Болотниковым. Ласково посмотрев на Гермогена, спросил:

– Доволен ли ты, владыко святейший, действом государя?

– Вельми, государь. Да справу мы не кончили на сей день. Повели встречать победителей достойно чину и успеху: и воевод и воинов. И позволь грамоту за твоим именем написать в города, кои ещё за Ивашкой, дабы спешили к твоей милости. Ан коснети будут – худо пожнут.

– Победителей встретим с чудотворными иконами, а грамоту составь, владыко святейший. И пропиши в ней, дабы рязанцы, каширяне, туляне, алексинцы...

– С ними паки калужане, козличищи, лихвинцы и белеевцы...

– И всех городов люди, – продолжал царь, – нам добили бы челом и к нам все приехали. Да у себя в городах многих воров побили.

Гермоген слушал, запоминал, а сам думал о Сильвестре, который был ещё во вражеском стане и не давал о себе знать. «Да и кто ведает, где ноне стан Ляпунова и найдёт ли ведун победу над упрямым боярином. Разве что Истома прояснит», – размышлял Гермоген. Но он уже знал, что наступил конец осаде первопрестольной, что царская рать и ополченцы погнали воров-бунтарей от Москвы до предела. И сказал Гермоген царю:

– Нам с тобой, государь, время молебен отслужить. Да в колокола ударить. Пусть знает вся держава, что враг побит. И аз иду службу готовить.

И патриарх покинул царский дворец и, с позволения Василия, увёл с собой Истому Пашкова.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
ГРЕХИ РОССИЯН

В глухую полночь праздников Богоявления и Крещения, когда хозяева ставили кресты на домах, дверях и притолоках, когда воду освящали в храмах и на реках, Катерина собралась на Москву-реку, чтобы почерпнуть воды из иордани. Она надела беличью шубу и с кувшином в руках побежала к реке. Катерина ещё не ведала, что повлекло её в полночь к иордани, но страсть в её душе уже горела, и вот-вот ей откроется то, что не могут увидеть простые смертные. Пришла Катерина к воротам, а они решётками закрыты, стражи стоят возле них: ночью никого не выпускают и не впускают в Кремль. Разве что по воле царя и патриарха. Но Катерина не тать, идёт к стражам смело, повелевая им в душе поднять решётку. И Всевышний с нею в согласии, и дремотные стражники исполняют Божию волю ретиво.

И вот уже Катерина за Фроловыми воротами, спешит к спуску на Москву-реку. И туда же тянется московский люд со всего Китай-города и из Белого города. Да за снежной пеленой всё видится Катерине в волшебном свете. Она радуется обильному снегопаду, потому что сегодня это очень хорошо – к урожайному году. Катерина спустилась на лёд. Впереди вокруг иордани движется крестный ход, горят факелы, свечи, освещая хоругви и иконы. Близ Замоскворецкой стороны ещё одна иордань видна, там тоже крестный ход. И Катерине на удивление такое множество московитов на реке в полночь. В прежние-то годы крестные ходы, молебствия и водосвятие начинались с утра, а тут – с полночи. Да пришло много служилых и торговых людей, бояр и дворян. И всё больше мужики – в соку, в зрелых годах. К чему бы сие? Катерина к иордани пробралась, в которой на треноге и на серебряной цепи большой серебряный же крест покоился. Катерина зачерпнула святой воды и к берегу пошла, а как поднялась на крутизну, посмотрела вниз, зябко стало ей и сердцем она дрогнула. Увидела ясновидица как раз то, чего не дано видеть простому смертному человеку. Открылась ей картина великого людского страдания, пришедшего к москвитянам через грехи.

Тут же, над Москвой-рекой, над толпами горожан узрела блаженная Катерина сонмища летающих грешных душ. Будто вороньё над обречёнными кружили души и только не кричали истошно, а глухо стонали и бились крыльями об острые сугробы, нависшие над береговыми кручами. Сонмище душ было разновеликим: вот промелькнула мимо Катерины большая свора – и каждая грешная душа была величиною с дворового пса. А следом пронеслась стая серых ворон, там началось мельтешение галок, чёрных дроздов и даже воробушков. Душа – с воробушка! И все животрепещуще кружили над крестными ходами, над толпами горожан, сбившихся у иорданей. И все чего-то требовали, вымаливали. Их стоны и мольба вынимали из самой Катерины душу, и ей никак не удавалось понять, чего они просили. Катерина поспешила уйти с Москвы-реки, дабы не терзаться от бессилия, да возникла перед нею доченька Ксюша и спасла матушку, прошептала: «Родимая, просят они отпущения грехов!» «Отпущения грехов... грехов...» – звенел в ушах голосок Ксюши.

И стало ясно Катерине, что к иорданям собрались в глухую полночь те, кто нёс в себе злодейство, кто предал ближнего, был шишом, разбойником, обманщиком, клеветником, палачом. Кто поступился честью, унизил и оскорбил женщину, кто потерял Бога, предал, поругал веру, отступился от родителей, от детей, от России, кто сотворил иудин грех.

Сонмище грешных душ не рассеивалось, а становилось плотнее, гуще, стоны слились с завыванием ветра. Люди на Москва-реке воздевали к небу руки, молили Бога о прощении грехов. Но облегчение к ним не приходило. Господь словно забыл о милосердии. Да нашлись и такие, кто слал Богу проклятия. И кто-то, задыхаясь от душившей его злобы, не выдержал мук и бросился в иордань. Река поглощала его мгновение, лишь всплеск брызг обозначал падение тела. И все, кто был рядом, даже не вздрогнули, но смотрели на иордань и ждали новой жертвы.

Катерина содрогнулась от того, что увидела. Её душа, многажды очищавшаяся от самой малой житейской пыли, стала леденеть, будто и её окунули в иордани да выставили на мороз и ветер. И, расплёскивая из кувшина святую воду, ясновидица поспешила в Кремль.

В палатах патриарха Катерину встретил Сильвестр.

– Зачем ты уходила на иордань, почему дрожишь? – спросил он.

Но Катерина не ответила. Сильвестр повёл её в опочивальню, снял шубу, уложил в постель и долго гладил по спине, уговаривал, дабы успокоилась. Но её всё бил и бил колотун. И тогда Сильвестр лёг рядом в постель, прижал Катерину к себе, согрел её своим телом и взял её душевную боль на себя. И Катерина успокоилась, потянулась губами к губам Сильвестра, приникла к ним. И её покинули все страхи, родилось волшебство от близости с любимым, блаженство, которое даёт только любимый, любящий. И Пресвятая Матерь Божья зорко охраняла их от нечистых сил и злых духов. Когда же блаженство перешло в покой и Святые Духи улетели от ложа Катерины и Сильвестра, она сказала мужу:

– Я видела у иордани сонмище грешников. Они сошлись туда к полночи и жаждают очищения. Их нужно привести к Всевышнему, дабы покаялись.

Сильвестр не удивился сердобольности Катерины. Она всегда была чуткой к чужому горю. Но здесь он пришёл в смятение: ведун не знал, как облегчить страдания многих тысяч россиян-грешников.

– Мы токмо можем помолиться за них, – ответил он Катерине.

– Нет, любый, моления мало, – возразила Катерина, – освободить их нужно из неволи. Да посильно сие токмо тому человеку, кто чист перед Богом, как агнец, кто ближе других стоит к его престолу.

– Ты думаешь о патриархе и боголюбце Иове?

– О нём, любый, и утром пойду, и ты пойдёшь, к нашему отцу святейшему и будем просить, дабы привёз в Москву Божьего старца.

Утро пришло своим чередом. В палатах патриарха оно наступило рано. Лишь первые петухи на кремлёвском подворье князя Фёдора Мстиславского начали петь, как патриарх проснулся и встал к иконостасу на утреннюю молитву. Нынче Гермоген спешил в Благовещенский собор вести заутреню – торжественную литургию в честь Богоявления Господня. Извратники в эти дни тайно нашёптывали прихожанам, дескать, нечего слушать Гермогена, потому как он хотя и словесен, но хитроречив и не сладкозвучен. Да было сие наветом на архиерея. Царь Василий, знаток церковных обрядов, находил в речах и пении Гермогена всё, что услаждало душу, «что от блаженных словес его присно народ упояшесь». И Гермоген настраивался на высокий лад, когда к нему в домашнюю церковь пришли Катерина и Сильвестр.

– Отче владыко святейший, прости, что нарушили твоё моление, – сказала Катерина.

– Что привело вас в столь ранний час? – спросил Гермоген.

– Моя вина в том, святейший. Ночью ходила к иордани на Москву-реку и увидела океан людского горя.

– Ведомо и мне сие, ясновидица. Смута нарушила жизнь, вот и маются...

– Прости, святейший, что дорогу перебегу. Не в том беда, – возразила Катерина. – Оно так, лихо принесла свара, но...

Гермоген смотрел на Катерину – лицо её горело вдохновением.

– Что же хотят россияне? Что ты увидела за дымкой?

– Православные християне жаждут отпущения грехов. Да слышала я в их стенаниях имя боголюбца Иова. Ему готовы каяться россияне. И смятение их так велико, что руки накладывают на себя.

Катерина озадачила Гермогена, он бороду теребил, ища вразумительный ответ – и не находил. Да Катерина сама подсказала:

– Ты, отче владыко, возьми повеление царя привезти боголюбца в Москву, а там увидишь, как судьба благостно повернётся.

– Разумна речь твоя. Да пожелает ли царь зреть Иова? Летось святой отец отказал ему. Ан добьюсь своего, дабы государь гордыню смирил. Иов тогда не мог видеть царя.

– И не сомневайся, святейший, в силе своего движения. Ноне государь первым вымолвит державное слово о правдолюбце.

Гермоген не усомнился в словах ясновидицы. Он только попросил позвать митрополита Пафнутия, дабы идти к царю с сотоварищем.

Царь Василий проснулся Богоявленским утром в большом беспокойстве и сразу же спросил постельничего, нет ли ему важных вестей. А они уже были. Лазутчики, которых у царя Василия было много, приносили вести во дворец ежедневно. Ноне один из них ждал царя в приёмном покое с плохими вестями. Иван Болотников, бежавший из-под Москвы после разгрома близ села Коломенского, снова собрал войско более десяти тысяч с огненным боем. И скопом засел в Туле.

Но это была лишь малая часть неприятных вестей. Из Путивля двигался к Туле, а там и к Москве намеревался шагнуть, объединившись с войском Болотникова, донской казак Илейка Коровин. Он принял на себя титул царевича Петра, «законного сына царя Фёдора Иоанновича».

– Да ещё мы перехватили, царь-батюшка, сеунча от рязанских бояр, который мчал в Сандомир, дабы упросить поляков послать на Русь нового царевича Дмитрия, – докладывал лазутчик, – потому как Мишка Молчанов, сказывают, отказался быть самозванцем.

Победовал царь, пережёвывая скорбные вести, и встретил ранних гостей в растерянности. А разговор начал неожиданно с того, что сделало бы, по его мнению, прибавку уважения москвитян к его персоне.

– Надумал я, владыко святейший, почтить достойно память Годуновых...

– С чего это? Сия забота не ко времени, – возразил Гермоген.

– Да како же можно лежать праху государя и царицы с чадом-государем в жалком Варсонофьевском монастыре! Потому хочу от тебя услышать, святейший, что ты скажешь, ежели я повелю перенести их прах к Троице?

– То, что угодно Всевышнему, твори не сумняшеся, – ответил Гермоген. И с горечью подумал: «Не быть тебе истинным государем, не тем озабочен. Державу нужно сплачивать, мятежников достойно наказывать, полякам погрозить, дабы с мечом не ломились в наши пределы».

Царь Василий напомнил о себе:

– Так ты, святейший помоги Ксении Годуновой творить моей волей...

– Помогу, государь-батюшка, – покорился движению царя Гермоген, но не порадовался, потому что поступок Шуйского выдавал в нём мелкого человека. «Уж ежели ты замахнулся сотворить благость былому супротивнику, твори её по-царски, а не по-торгашески, – подумал правдолюбец. – Ишь, расщедрился: оказал почёт в церкви Животворящей Троицы, что на полях. Эка стать: из Белого города в Китай-город перенести!» И собрался упрекнуть царя, что мог бы в кремлёвский собор вернуть, в царскую усыпальницу. Но не упрекнул, потому как пришёл с заботой о живых. – Клирики всё сделают по чину и почёт Годунову окажут. Да ты, государь, не о сём пекись...

– И не токмо об этом пекусь, – перебил царь патриарха. – Ноне ночью посетило меня видение, будто беседую с боголюбцем Иовом о грешных душах. А он и говорит: «Зачем ты со мной в Старицах речь повёл? Хочу в первопрестольной тебя услышать. Вот и ясновидица Катерина тому свидетельница», – и показал Иов на твою домоправительницу. Как сие толковать?

Гермоген переглянулся с Пафнутием. Он успел рассказать митрополиту действа Катерины, и оба они выразили удивление.

– Так и толкуй, государь-батюшка. Благочестивый патриарх Иов нужен в Москве не токмо для беседы с тобой, но спасения для душ православных христиан. Народ московский покаяния жаждет, милосердия ждёт.

– Мало ему моих забот? Или ты молебны не служишь?! Пусть совесть свою умирит, очистит, – серчая, сказал царь.

– Уклоняйся от зла, государь, делай добро, ищи мира и следуй за ним. Не толкай в спину падающего, – поучал строго Гермоген.

– Владыко святейший, я устал! Туман и пелена окутали меня. Помоги же увидеть свет! – взмолился царь. – И допрежь вернём Иова. Виновны мы перед боголюбцем. Да так оно и есть, что он живёт в обиде.

Гермоген вспомнил слова Катерины о том, что царь первым заведёт речь о Иове. Но что дальше будет? И подсказал:

– Так повели же, государь, сей же час мчать за боголюбцем в Старицу. Владыка Пафнутий ждёт государева слова. И ты, батюшка, увидишь свет от доброты своей, украсишь старость отца церкви.

Но царь Василий хитрил. А иначе зачем бы ворошить прошлое:

– Помню, однако ж, твой боголюбец больно ущемил помазанника Божия, отказав минувшим летом. Не повторится ли сие?

И вспыхнул в душе патриарха огонёк, и стоило только подуть на него, как он опалил бы чело гневом.

– Да был ли ты, государь, готов встретить Иова и глянуть в его глаза? – жёстко спросил Гермоген. – И не утруждай ответом. Не был. Лед ещё в душе не растопил от прошлых холодов.

Царь Василий глянул на патриарха и увидел на его лице всё-таки вспыхнувший гнев. По спине у царя пробежал озноб. Он сидел на троне в Малой палате. Гермоген и Пафнутий стояли перед ним. И понял царь, что ему давно бы пора усадить патриарха и внимать каждому его слову: пришёл с добром, а он его по ушам бьёт. Теперь же самая незначительная причина могла породить долгий и непоправимый раздор. «Нет, я не желаю вражды-раздора», – прозвучал в душе царя крик. И к его чести, он не дал воли обиде за суровые, но правдивые слова патриарха. Знал он, что Гермоген никогда и ни перед кем не таил правды. Да и то сказать, сам-то он хотел поиграть со святейшим, дескать, любуйся на царя-батюшку, как он милостив. Ты был в опале от Бориса Годунова, от Лжедмитрия, а он, Шуйский, к тебе благоволит и на трон церкви воздвигнул. «Ну да чего там, забудем о чёрной кошке, мелькнувшей между нами. Иди присядь рядом, попечалуемся вместе над судьбою матушки России», – обкатывал своё оправдание царь Василий.

И Гермоген, зная в сей миг душевное движение царя, не стал больше бросать камней в родник, который и без того замутился. Он помолился и попросил Всевышнего, дабы наставил царя на путь истинный, просветлил ум. И молитва дошла до Бога.

– Твоя правда, святейший. Не принял бы я патриарха по-царски. Тако же маята какая в жизни шла, – оправдался царь. – Да ты действуй моим повелением, как Бог велит.

Гермоген согласился с царём, но сказал – как повелел: – Ноне на вечерне и скажи всем думным боярам, дворянам, архиереям и дьякам, что завтра митрополит Пафнутий уедет в Старицы за святейшим боголюбцем. А мы, дескать, помолимся за него, свечи поставим, силы у Бога попросим старцу, дабы отпущение грехов россиянам свершил.

Сильные слова сказал патриарх царю, и он вновь пришёл в раздражение, но сдержался, миролюбиво произнёс:

– Скажу, как просишь, святейший. Иди помолись за меня, а мы ноне устали.

Гермоген и Пафнутий, поклонившись, молча покинули дворец.

Царь долго сидел без движения. Но думы подспудно текли. Он пожалел, что не поставил Гермогена на место. И понял, что помешал ему страх. В какой раз увидел Василий, что среди всех придворных архиереев только Гермоген его истинный защитник, радетель и воитель за царёву честь, за полноту царской власти. И больше ему не на кого положиться. Вот вернул все привилегии думному дьяку Василию Щелкалову после опалы Годунова, к себе приблизил, а он, опытный мшеломец, уже плевицы вяжет. И Лука Паули как-то принёс слух о том, что Щелкалов тайными путями мешает переговорам Игнатия Татищева со шведами.

А как без них справиться с поляками, которые вновь точат оружие против россиян? Его же, Щелкалова, людишки дважды на неделе в Ярославль рыскают, опальным полякам вести государственные передают, тешат надеждами Маришку и Юрашку Мнишек. «Одна ты у меня опора, Гермоген. И как бы ни сердил, сдержу свой гнев во благо России», – завершил свои размышления царь Василий, успокоился и задремал.