Текст книги "Сказка Гоцци"

Автор книги: Александр и Лев Шаргородские

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Бог подаст! – бросил Громила.

Подъехало такси. Мы погрузили все наше барахло.

– Варшавский вокзал, – сказал папа.

Громила склонился к открытому окошку.

– Не грустить, – сказал он мне, – не в деньгах счастье!

И протянул всю мелочь, что была в его бескрайних штанах.

Мы отъехали. Громила неподвижно стоял под аркой, широко расставив ноги. Печальный хулиган моего детства…

Я не видел его тридцать семь лет.

Я уже давно жил в Париже, назывался мсье Полякофф, у меня была французская жена, французские дети и огромный живот – на ночь я безжалостно пожирал кучу устриц, ракушек и прочих даров моря.

Я вел дела с Японией.

Однажды я поднимался по Елисейским Полям с японской делегацией.

Был жаркий день в Париже,

Навстречу нам, со стороны Триумфальной арки, спускалась американская семья – громадный потный мужчина в золотых перстнях, обвешанный фотоаппаратурой, его разомлевшая супруга, с борцовских рук которой свисали браслеты, а чуть сзади плелись рыжие веснушчатые внуки. Все четверо жевали «pomme frite», громко говорили по-английски и ржали.

Когда мы поравнялись, я узнал американца и замер. Солнце било в глаза.

– Привет, – сказал я, – как спалось?

Он остановился, не понимая, что я от него хочу.

– Pardon? – произнес он басом.

– Директриса не приснилась? – поинтересовался я.

Он крутил бычьей шеей, как бы спрашивая у семьи, что от него хочет этот субъект. Жена достала мелочь и начала отбирать самые мелкие монеты. Очевидно, для меня.

– What do you wont? – повторил Громила. – Майн нейм из мистер Баранофф.

– А мое мсье Полякофф, – ответил я и дал ему легкий поджопник. – Чтобы быстрее проснулся! – пояснил я.

Японцы заволновались и что-то быстро защебетали на своем. Двое сняли фотоаппараты с плеч и начали меня фотографировать. Супруга американца вместе с рыжими внуками бросилась на меня и стала отталкивать.

В глазах мистера Бараноффа блеснул огонь. Он все вспомнил.

– What does it mean? – орала супруга. – What does it mean?!

– Shut up! – заорал Громила на нее. – Заткнись, когда друзья разговаривают!

Я дал ему второй поджопник:

– Сыграем в «пристеночек»?

Японцы в бешеном темпе устанавливали кинокамеры. Супруга «американца» рвалась в бой. Внуки кусали меня. Громила оттолкнул их.

– У меня ни копья, – соврал он.

– Ни копья?! – я вывернул карманы его брюк. Из них на мостовую посыпались кредитные карточки, ключи, брелоки и несколько монет.

Жена американца завопила на все Елисейские Поля. У нее оказался хорошо поставленный голос. Возможно, она были оперной певицей.

– Help! – орала она. – We’ve being robbed! Что вы стоите?! – кричала она японцам. – Help, грабят!

Те неохотно перестали снимать и начали неуверенно оттаскивать меня от Громилы.

– Вон, китаезы! – крикнул он. – Не вмешиваться, когда джентльмены беседуют!

– Ни копья?! – продолжал орать я. – А это что?! А ну, пошли под арку!

– Подожди, Породистый, – сказал он, – как-то неудобно… При людях, при китаезах… Пойдем лучше в ресторан – я приглашаю тебя с твоими япошками.

– Нет, – ответил я, – сначала сыграем!

Все, ничего не понимая, отправились скопом с нами под арку.

Я скрылся в парадном, тут же вышел из него и подошел к Громиле. Забытые запахи детства окружали меня.

– А теперь выворачивай мои карманы, – потребовал я, – только быстро!

Он нехотя вывернул – франки посыпались на камень.

Супруга американца и японцы молчали – от удивления они разинули рты и не могли их закрыть. Веснушчатые внуки почему-то принялись дубасить друг друга.

Тут же под аркой, возле ресторана «Жорж Пятый» мы начали решаться в «пристеночек». Он ударил долларовой монетой, я размахнулся и швырнул десять франков. Монеты упали одна недалеко от другой.

– Тяни, Громила, – сказал я.

Он расставил ноги, набрал полную грудь воздуха, наклонился, но американские штаны были прочные – задница не проглядывала из них. Он начал растягивать пальцы ладони. Они были белы, ногти чисты и отполированы, но дотянуться от одной монеты до другой у него не получалось.

Я стоял, изумленный.

– Тяни, – кричал я, – не манкируй! Растягивай пальцы!

Но они не растягивались…

Я наклонился и что было сил потянул их – сначала большой, потом безымянный. Но пальцы не удлинялись – они заканчивались на первой фаланге…

Огромная толпа окружала нас. Никто ничего не понимал. Все с удивлением взирали на двух старых, толстых мужчин, бросающих монеты об стенку. Японцы возбужденно прыгали вокруг нас, щелкая затворами.

Я никак не мог поверить, что Громила не может дотянуться, что пальцы его перестали быть гупаперчевыми! Я не верил, что безразмерная пятерня исчезла!

– Давай снова! – шумел я, хотя понимал, что той подворотни не вернуть…

Мы были потными, мы бегали по соседним кафе, меняли купюры – и бросали все снова и снова. У Громилы ничего не получалось!

Наконец, мы остановились.

– Что с тобой, Громила? – спросил я.

Он печально смотрел на меня.

– Не знаю, Породистый, – сказал он, – что-то с ними стало. Может, результат эмиграции… Ты видишь, во что нас превращает время? Посмотри, каким я стал…

Он показал на свой живот.

– Не грустить, мистер Баранофф, – сказал я, – я еще толще вас!

– Вы, наверное, ели много сладкого, мистер Полякофф, – произнес он. – Я вас предупреждал – от сладкого толстеют… Куда это вы шлепали, шер мсье?

– Вы даже и не догадываетесь, – сказал я, – я все еще шлепаю на большую переменку, за пирожками с повидлом…

– Ах, огурчики мои, помидорчики, – грустно пропел Громила.

РОНДО-КАПРИЧЧИОЗО

За неделю до отлета Павла вызвали в суд.

В принципе ничего нового в этом не было – его регулярно вызывали гуда, в среднем каждую пятилетку.

Может, поэтому он так ненавидел пятилетки. А, возможно, его вызывали за то, что он ненавидел пятилетки? Сейчас трудно сказать, где причина – где следствие, но явиться туда за несколько дней до приземления на Земле Обетованной было несказанно обидно. Тем более, что Павел всегда ходил в суд, но не всегда оттуда возвращался. То есть возвращался всегда, но пять или десять лет спустя, – ему почему-го давали сроки, кратные пятилеткам…

Павел думал всю ночь и к утру вспомнил, что он уже не советский гражданин.

– Зачем мне идти в советский суд, – сказал он, – если я уже не советский? Я отказался от их гражданства, я заплатил за это 400 рублей, вот квитанция. Я гражданин Израиля.

Через час за гражданином Израиля пришли.

– Поезжайте сами, – сказал он, прощаясь, – я прилечу лет через пять.

Кабинет был знакомый. Новыми были только портрет на стене у следователя и сам следователь. Вы не заметили – следователи всегда похожи на портреты, которые над ними висят.

– Новенький, – покачал головой Павел, – давно работаете?

«Новенький» рылся в бумагах, не поднимая головы.

– До вас тут работал товарищ Ночкин, – заметил Павел, – и товарищ Блюм, и Прижоперский. Они все были из стали, эти товарищи. Где они?

– Прижоперского расстреляли, – ответил следователь.

– А Блюм?

– Блюм оказался сионистом.

– Вы не боитесь работать на таком опасном месте? – спросил Павел.

– Какое место не опасно? – спросил следователь.

– Тюрьма, – ответил Павел и затянулся, – уже не посадят! Вы бывали в тюрьме?

– По службе, – ответил тот.

– А, это не то, – протянул Павел, – это не то… Вы не могли б мне сказать, зачем вы меня вызвали? Из партии меня исключили в пятидесятом, все имущество конфисковали в 52-м, и последние зубы выбили в 53-м. Зачем меня можно вызывать?

– Вы помните общество «Пламя Революции»? – спросил следователь.

– Как же не помнить, – вскричал Павел, – замечательное общество. Он сгорело через два года после создания.

– Тем не менее, вы ему остались должны 15 тысяч рублей.

– Во-первых, не я, а семь человек.

– Все остальные умерли, – заметил следователь, – долг на вас. И вы его не отдали до сих пор.

– Я знаю, – сказал Павел, – вы думаете, ради этого я остался жив? Но как я мог отдать, когда оно сгорело?

– Общество сгорело, – согласился следователь, – но наше государство, слава Богу, существует! Вы меня понимаете?… – он проницательно посмотрел на Павла.

– Как не понять, – ответил Павел, – поэтому я и уезжаю…

– Почему – поэтому? – строго спросил следователь.

– Потому что общество сгорело, – разъяснил Павел.

– Так вот, – протянул следователь, – я надеюсь, вы помните, что Бог не впустил Моисея в Ханаан. Если вы не отдадите указанной суммы, – вам не видать Земли Обетованной, как Моисею!

– Во-первых, я не Моисей, – возразил Павел, – а вы – не Бог! Во-вторых, я впервые в жизни лечу на самолете. Вот билеты Ленинград – Тель-Авив. С посадкой в Вене. У иллюминатора. Я хочу посмотреть на нашу землю сверху. Мне кажется, что сверху она несколько симпатичнее, чем снизу. И вдруг эти 15 тысяч! Я за всю жизнь заработал не больше четырнадцати. Я был или на войне, или в тюрьме, где, как известно, – не платят.

Следователь хмыкнул.

– Послушайте, – произнес он, – Бог запретил Моисею войти в Ханаан. Но вы туда можете войти всего за 15 тысяч, – времена меняются… Ауффидерзайн.

Павел домой шел пешком. Он наслаждался свободой.

В кухне он застал убитую Киру.

– Выше голову, – сказал он, – никаких пятилеток! Всего 15 тысяч. – Он рассказал ей о «Пламени Революции».

В тяжелые минуты Кира гладила.

– Лучше б тебе дали пять лет, – вздохнула она, – отсидел бы – и мы бы уехали! А где мы найдем 15 тысяч?! Где ты их найдешь, когда ты за всю жизнь заработал 13!

– 14! – поправил он.

– … И у нас ничего нет, кроме билетов на самолет!.. Я продам глаз, – строго заявила она, – ты помнишь тот фильм, где Сорди продал свой глаз за миллион?

– Он был зорок! – возразил Павел. – Он видел далекий парус!

– Ты прав, мой глаз не видит фиги. Но не за миллион, за 15 тысяч. Или ногу?

– Кому нужна нога с водой в колене? – спросил он.

– Тогда…

– Оставь твое тело в покое! А заодно и мою рубаху. Ты гладишь ее четвертый раз. Она стала желтой. Выше голову, Кира! У нас впереди – неделя! Это гигантский срок! Мы за неделю взяли Берлин. За неделю мне дали десятку и послали на Колыму. Помпеи погибли за день. Нас ограбили за час! Это огромный срок – неделя!

– Если б у тебя еще была богатая родня, – вздохнула Кира.

– Хохомэ, – встрепенулся Павел, – кто видел деньги от богатой родни?! У меня в детстве было две тетки – бедная и богатая. Так у богатой я себя чувствовал бедным, а у бедной – богатым. Хохомэ! Дело не в том, что моя родня бедна, дело в том, что она укатила в Израиль.

– Если б у них в Израиле были доллары, – сказала Кира, – то у нас бы были рубли.

– Мне достаточно, что они счастливы! – сказал Павел.

– Счастье, – вздохнула Кира. – Деньги еще можно переплавить в счастье. Но счастье в деньги?…

Если первую ночь они думали, зачем его вызывают, то вторую – где взять деньги…

Стояли белые ночи в Ленинграде, когда пахнет сиренью и скорым счастьем. Когда сквозь белую дымку видишь мир прекрасным и добрым. И знаешь, что за всем этим что-то стоит, и что речной трамвай плывет в бесконечность. И что нету конца. В летнюю ночь чувствуешь, что нету конца.

– Тебе не кажется, что в молодости белые ночи светлее? – спросил Павел.

– Это все, до чего ты додумался? – спросила Кира. – И потом, я еще молода. И белая ночь светлее, чем прежде. Мы уедем, Павлик.

– В белые ночи ты всегда полна грез, – ответил он…

– У кого можно одолжить?! – спросил Павел. – Друзья наши умерли, другие уехали… Мне бы так не хотелось здесь умирать…

Кира поставила утюг и выдернула шнур из сети.

– Мы уедем, Павлик, – сказала она, – мы уедем, потому что у нас есть Шурик.

Шурик был богатым родственником Киры.

– Я не помню, – всегда говорила она, – то ли племянник, то ли зять…

– Какой зять? У нас разве есть дочь?

– Значит, племянник. Неважно. Важно, что у него миллион.

Все знали, что Шурик – подпольный миллионер. Он что-то делал с женскими кофтами – перекрашивал и пришивал ярлык «Кристиан Диор». Весь Невский ходил в его «Диоре».

– Я этому типу звонить не буду! – предупредил Павел.

– Почему? Что за принцип?! Мы ему пообещаем израильскую шерсть – и он нам одолжит эти гроши. Для него это гроши! Ты знаешь, сколько в Израиле баранов?! Шерсть там ничего не стоит.

– Даже при низкой цене на шерсть я этому жулику звонить не буду! Когда я сидел, он тебе предложил хоть одну копейку?!

– Павлик, опомнись, он тогда сидел сам. Как и ты!

– Прошу нас не сравнивать, – рявкнул Павел, – надо различать – за что! Я сидел за идеалы, а он за кофты!

– Ты еще не заметил, что кофты важнее идеалов? – спросила она. – У кого на Невском твои идеалы, и на всех – его кофты!

– Пусть он сгорит, твой зять, вместе с деньгами! – кричал Павел.

– У нас никогда не было дочери, – отвечала она, – это племянник.

– Пусть хоть деверь!

– Я кузен! – на пороге стоял Шурик. На нем не было лица.

– Что случилось? – испугалась Кира.

– Почему Павел дома? – спросил Шурик.

– А где я должен быть, шалопай?!

– В тюрьме, – ответил Шурик.

– Чего это вдруг?!

– Потому что меня сажают, – объяснил Шурик, – а нас всегда сажали вместе. Тебя на неделю раньше.

Павел посмотрел на Киру.

– Твой родственник прав, – сказал он, – меня посадят! Хотя у меня уже давно нет никаких идеалов.

– У меня тоже никаких кофт! – сказал Шурик. – Сейчас сажают ни за что! Сейчас сажают уже за то, что вы не даете взятку судье!.. Дикие времена! – кричал он. – Но, слава Богу, есть еще порядочные люди, на которых держится мир! Если до пяти я принесу башли – я спасен! Дайте мне 15 тысяч, дайте, вы же все равно уезжаете в Израиль.

В кухне повисла пауза.

– Шурик, – наконец, сказал Павел, – мы уедем в Израиль, если 15 тысяч дашь нам ты.

– Понятно, – кивнул Шурик, – нам надо искать тридцать!

– Пардон! – остановил Павел. – Никаких совместных поисков. Между нами нет ничего общего – я еду на Святую Землю!

– А куда я? – спросил Шурик – Или ты считаешь, что Колыма менее святая?! Там было больше евреев, чем во всем Израиле!

– Что будет, что будет? – запричитала Кира.

– Не надо волноваться, кузина, – успокоил Шурик, – я побегу – возможно, я что-либо найду. Но давайте на всякий случай попрощаемся, – он начал лобызать Киру с Павликом, – если не приду провожать – вы знаете, где меня искать…

Он вылетел пулей, его шарф, действительно от «Диора», развевался на ветру.

– Я не верю ни одному его слову, – бросил Павел, – он просто хотел нас обчистить перед отъездом и заодно не придти провожать! И у этого человека мы хотели попросить об услуге?! С такими просьбами надо обращаться к порядочным людям, к высоко моральным. – И он пошел звонить Колюне.

Колюня был международный вор на пенсии. Они когда-то вместе сидели в одной камере, и Павел обучал Колюню философии. В тюрьме Колюня без философии не мог. Когда его долго не сажали – он скучал по Сократу. Павел преподавал ему Гегеля.

Колюня прибыл на такси.

– Павлуша, ты не оплатишь? – поинтересовался он.

Павел понял, что дело плохо. Тем не менее, он изложил проблему. Колюня сидел задумчивый и ел ложкой кирино повидло.

– 15 тысяч – это банк, – печально покачал головой он. – Это Стройбанк Союза ССР, Невский, 34. А я уже восемь лет не при деле. Я потерял квалификацию, Павлуха, потому что настоящий вор – это скрипач, ниртуоз. Если он не играет день – видит только он, если два – профессионалы, три – его берут на месте преступления. Я был Яшей Хейфецем, Павлуша, где только ни взлетал мой смычок. Но представь себе Яшу Хейфеца, который не брал скрипку восемь лет.

Павел молчал, глядя на любителя философии.

– Но ради тебя, Павлуша, – сказал он, – я вернусь в искусство, только скажи, – я возьму скрипку. Ты любишь рондо-капричиоззо Сен-Санса? Я сыграю его для тебя в зале на Невском, 34! Только попроси.

– Никаких рондо, – произнес Павел, – никаких каприччиозо. Не укради, Колюня!

– Это разве из Гегеля? – заметил тот…

Колюня попросил оплатить обратный путь на такси.

– Вор на пенсии, – грустно вздохнул он, – нет более печальной картины.

После ухода Колюни они долго искали двести рублей, оставленные на последнюю неделю, на такси до аэропорта, на таможню.

– Я точно помню, – повторял Павел, – они лежали в боковом кармане, вот здесь.

– М-да, – вздохнула Кира, – он еще, кажется, может сыграть ронд каприччиозо…

– Надо звонить в Израиль, – сказал Павел, – может они что-либо придумают.

Израиль долго не давали. Наконец, в трубке послышался голос сестры.

– Файвел? – сказала она. – Очень кстати, что ты звонишь – захвати нам три очковых оправы, тут страшно дорогие оправы, ты слышишь?.

– Связь прервалась. Следующий разговор телефонистка обещала через неделю…

Наутро Павла опять вызвал следователь.

Подходя к дверям прокуратуры, он заметил удаляющуюся спину. Спина была невероятно знакома. Он никак не мог вспомнить – чья она…

– Ну что, нашли? – спросил следователь.

Павел размял «Казбек» и закурил.

– У меня было двести рублей, – сказал он, – сейчас нету и этих. Да еще три пары очков… Никуда я не уеду, никуда…

Следователь ласково смотрел на Павла.

– Уедете, – успокоил он, – пойдемте погуляем в садик, вы уедете… Он взял ничего не понимающего Павла за локоть и повел его в сквер у Финляндского вокзала.

– Вы какое любите мороженое, Павел Вениаминович?

– Пломбир, – сказал Павел.

Они сидели на скамеечке у вокзала и лизали мороженое.

– Уедете, – повторял следователь, – уедете. – Он внезапно достал сверток и сунул его в карман Павла:

– Можете не пересчитывать – пятнадцать!

Павел ошалел.

– Что это? – выдавил он.

– Что слышали!

– Зачем?

– Вы что, не знаете?!

– Я не возьму!

– Нет, возьмите!

– Это провокация!

– Это от чистого сердца.

– Зачем вы мне это даете?! – Павел пытался достать из кармана сверток. Следователь умело мешал.

– Чтобы вы мне их вернули в долларах, – сказал он.

Борьба прекратилась. Павел все понял, – это была спина Шурика, он узнал спину шурина и зятя.

– Почему вы мне доверяете, – спросил Павел, – я укачу – и пиши пропало. Ваши полномочия на Святую Землю не распространяются…

– Я вам верю, – сказал следователь, – вы честный человек.

– С чего вы взяли?

– Через меня проходят только честные люди, – признался следователь. – Вы сидели в тюрьме, вы исключены из партии, у вас нет денег – вы честный человек. Я вам доверяю.

– Спасибо, – произнес Павел. Он был тронут, – сразу же, как я соберу – я верну вам 20 тысяч долларов.

– Почему 20? – удивился следователь.

– По официальному курсу.

– Я не государство, – сказал следователь, – я честный человек, хотя в тюрьме бывал только по службе. Отдайте один к трем, то есть – пять тысяч.

– Десять! – возразил Павел. – Такому человеку я отдам десять!

– Только пять.

– Нет, десять!

– А я вам говорю – пять!

– Вы меня обижаете, – вскричал Павел, – у Шурика вы взяли 15, а у меня не хотите каких-то десяти…

Павел почувствовал, как уходит Святая Земля под ногами.

Следователь побелел. По его подбородку тек сливочный пломбир.

– М-м-ожжет, хотите эским-мо? – заикаясь, спросил Павел.

– Не надо мне вашего эскимо! – обиженно ответил следователь. – Я спас человека. Вы понимаете? – его голос тоже дрожал.

– С-спасиб-бо, – ответил Павел, – и м-много ж-жизней в-вы с-спасли?!

– Так, – протянул следователь, – т-так… Вы когда уезжаете на Святую землю…

– Ч-через пять дней, – выдавил Павел.

– Я бы мог вам устроить билеты на завтра, – пообещал следователь.

– Премного благодарен, – сказал Павел, – хотя из страны, где такие следователи, не хочется уезжать.

– Уезжайте, уезжайте, – успокоил следователь, – и побыстрее. Значит, на завтра!

– Хорошо, – сказал Павел и протянул следователю сверток.

– Дайте только расписочку.

– За что? – не понял следователь.

– Что я вернул 15 тысяч.

– Нет, нет, это не мне, дорогой, это «Пламени Революции».

– Той самой, что сгорела в 29-том?

– Ну, естественно.

– Так как же я могу ей вернуть?!!

– А как мы реабилитируем мертвых? – спросил следователь. – Как им возвращаем жилплощадь? Как им выплачиваем компенсации? Подумаешь, вернуть деньги исчезнувшей организации! Вот вернуть исчезнувшие деньги!..

Если вторая белая ночь прошла в мыслях, у кого одолжить деньги; то третья – кому их вернуть.

Город был полон света. Где-то играла гитара. Пахло Невой.

– Что мы ломаем голову? – наконец, сказала Кира. – Надо найти организацию, кому подчинялось это «Пламя», и отдать эти деньги ей!..

«Пламя Революции» подчинялось «Костру Октября», который сгорел в 31-м.

– Не вешать голову! – сказала Кира. – Найдем, в чьем ведении находился «Костер».

«Костер Октября» находился в ведении «Искры Коммунизма», сгоревшей годом позже.

Что бы они потом ни находили – все превратилось в пепел. «Звезда большевизма», «Светлый путь», «Путь Ильича», «Несгораемые сердца» – все сгорело: кроме маршала Буденного, которому подчинялось все, что превратилось в золу. Но и его не было – он не сгорел – он умер…

Деньги отдать было некому. Вопнярские поняли, что никуда не уедут Следователь звонил по нескольку раз в день:

– Ну, нашли?

– Где? Все сгорело. Буденный умер.

– Я не могу все время менять вам билеты! – говорил следователь.

С огромной суммой они носились по Ленинграду. Предлагали Стройбанку, Управлению финансов, налоговому ведомству. Всем нужны были деньги, но никто не брал – никакого отношения к «Пламени Революции»!..

– Давай рискнем! – сказал Павел. – Давай поедем в аэропорт. И улетим. Куда-нибудь мы обязательно улетим. Или в Израиль – к моей сестре, или на Колыму – к твоему Шурику. Всюду есть родственники… Хотелось бы, конечно, в Израиль, потому что Колыму я уже видел…

Белой ночью понеслись они в аэропорт. Медный всадник скакал в ночном безмолвии.

– Арестуют – так арестуют, – говорил Павел, – я хочу посмотреть на землю сверху.

– Зачем ты взял деньги? – шепнула она ему. – Что с ними делать в Израиле?

– А если мы поедем на Колыму? – ответил он.

В аэропорту было столпотворение. Наконец, подошла их очередь. таможенник был упитанный и румяный. Голос – масляный.

– Вопнярский? – спросил он.

– Так точно! – ответил Павел.

– Деньги сдали?..

Земля Обетованная прощально махала рукой.

Они начали объяснять. Они начали махать руками и объяснять, что некому, что все сгорело, что Буденный ускакал, что…

– Пройдемте, – оборвал таможенник.

Они прошли в маленькую конторку, таможенник закрыл дверь и горло откинул голову.

– Я вас поздравляю, – мажорно сказал он, – перед вами прямой наследник «Пламени Революции»! Деньги с собой?..

…Когда они летели в свободном небе, Павел увидел, что земля прекрасна.

– Как в детстве, в Вопнярке, – сказал он.

Рос хлеб, плыли облака…

– Почему мы так мало летали, Кира? – спросил он.

В аэропорту Тель-Авива было тепло. Горели желтые огни. Ему хотелось поцеловать землю.

Вся родня была в сборе, жаркие песни носились в воздухе, пахло цветущими апельсинами.

Он молчал – слезы душили его. Он не мог себе позволить расплакаться.

– Файвел, – кричали ему, – что ты молчишь?! Скажи что-нибудь, Файвел!

Павел собрал силы.

– Я счастливее Моисея, – сказал он, – я вошел в Ханаан…