Текст книги "Происхождение личности и интеллекта человека. Опыт обобщения данных классической нейрофизиологии."
Автор книги: Александр Невзоров
Жанр:
Научпоп
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Впрочем, пора вернуться непосредственно к «внутренней речи».
Лурия характеризует «внутреннюю речь» как предикативную в лекции № VII своего цикла «Язык и сознание»:
«Внутренняя речь не является просто речью про себя, как думали психологи в течение нескольких поколений, считавшие, что внутренняя речь – это та же внешняя речь, но с усеченным концом, без речевой моторики, что она представляет собой “проговаривание про себя”, строящееся по тем же законам лексики, синтаксиса и семантики, что и внешняя речь. Думать так было бы величайшей ошибкой. Подобное представление ошибочно хотя бы потому, что такая “речь про себя” была бы дублированием внешней речи. В подобном случае внутренняя речь протекала бы с той же скоростью, что и внешняя. Однако известно, что интеллектуальный акт, принятие решения, выбор нужного пути происходят довольно быстро, иногда буквально в десятые доли секунды. В этот краткий период никак нельзя проговорить про себя целую развернутую фразу и тем более целое рассуждение. Следовательно, внутренняя речь, выполняющая регулирующую или планирующую роль, имеет иное, чем внешняя, сокращенное строение».
Puto, что здесь, в очень общих чертах и, по обыкновению, крайне размыто, но Лурия, безусловно, прав. Скорость внешней (фонетической) и внутренней речи (т.е. мышления) несопоставимы, и что именно фантастическая скорость дала те преимущества, что закрепили «внутреннюю речь» как основной инструмент постижения мира.
Эта же скорость была следствием освобождения речи от синтаксических, фонетических и... анатомических оков.
Заметим, впрочем, что Лурия утверждает, что «в подобных случаях внутренняя речь протекала бы с такой же скоростью, что и внешняя».
Здесь сказывается то, что Лурия не был анатомом и, соответственно, плохо представлял себе анатомо-физиологический механизм, задействованный при произнесении слов.
Первые наблюдения за тем, сколь анатомически сложен процесс речеобразования, сделал еще И. М. Сеченов:
«Во время речи замечаются в самом деле, сверх деятельности чисто голосового аппарата, постоянные изменения в положении голосовых связок, сокращения мышц нёбной занавески, языка, губ и, наконец, движения поднимания и опускания нижней челюсти. Стало быть, она производится вообще совокупной деятельностью подъязычного, бродящего, личного и тройничного нервов, не говоря уже о дыхательных» (Сеченов И. М. Иннервация голоса и речи // Физиология нервной системы, 1952. Гл. 11).
Puto, что скорость внешней (фонетической) и внутренней речи (т.е. мышления) несопоставимы, и что именно фантастическая скорость дала те преимущества, что закрепила «внутреннюю речь» как основной инструмент оценки реальности, абстракций и ассоциаций.
Я полагаю, что скорость мышления, по сравнению с речью устной, очень легко объяснима отсутствием всех тех сложных и в сумме крайне продолжительных физиологических и миологических процессов в гортани, глотке, нёбе, языке, губах, лицевых мышцах et cetera, которые звуковую речь порождают.
Здесь вновь уместно привести мнение И. М. Сеченова, который еще в 1892 году в статье «Предметная мысль и действительность» дал характеристику скоростных различий устной и внутренней речи: «Читая глазами, то есть узнавая слова по первым буквам, можно прочитать в вечер целую книгу, а при громком чтении такой же книги не прочитать и половины».
Работа тех мышц, что перерабатывают воздух в звук, тембриру– ют его, интонируют, усиливают или ослабляют – требует значительного времени.
Это обстоятельство мало значит при произнесении одного краткого слога, но если учесть, что отчетливому произнесению простого слова, вроде слова «произнесение», способствует сложная синхронизированная работа четырнадцати мышц, напряжение-расслабление слизистых, выверенная микроактивация слюнных желез, тонкие дозировочные действия респираторной системы et cetera, то становится ясно, насколько сложна физиологоанатомическая комбинация, позволившая нам произнести это слово. (Хотя в данном случае дело не в ее сложности, а в ее продолжительности.)
Также рекомендую учесть, что для произнесения этого слова потребуется ПЯТЬ таких комбинаций. Естественно, все они существенно замедлят процесс передачи информации.
Повторяю, мы рассмотрели только ОДНО слово.
Целая фраза, вроде той, которую вы читаете сейчас, при ее бытовой декламации потребует не менее 46-50 сложных комбинаций, которые еще более существенно замедлят передачу смысла, вложенного мною в нее.
Стиль декламации, который мы бы означили как «сценический», т.е. предельно артикуляционно оснащенный, тщательно тембриро– ванный et cetera, потребовал бы не менее 75-90 комбинаций.
Та же фраза, произнесенная «про себя», прозвучит в десять (как минимум) раз быстрее, чем при бытовом декламировании.
Та же фраза в режиме ее аморфизации и компрессии будет молниеносна. Но для того, чтобы произнести данную фразу этим сверхскоростным и почти волшебным образом (освободив ее от гнета времени, налагаемого физиологическими и миологическими процессами устной речи и от самих законов построения речи), необходимо знать принятые в данном языке номинации всех вещей и понятий, которые употреблены в ней, и виртуозно ими распоряжаться.
Repeto, внешняя и, соответственно, внутренняя речь, т.е. мышление – все это возможно лишь при наличии четкой и общепринятой системы номинации явлений и предметов,т.е. при наличии сложившегося языка.
Примерно это, вероятно, имел в виду и Выгодский, создав не самую изящную, но, в принципе, верную формулировку:
«Мысль есть особый процесс, который сформировался в общественно-историческом развитии на основе той роли, которую играет язык в общественной истории человечества».
In toto, о постулате «внутренней речи» мы еще будем говорить, он, несомненно, поначалу шокирует неподготовленного читателя, но не имеет опровержений, кроме чисто мистических (т.е. не имеет вовсе).
В данном случае он применим как простое доказательство невозможности для людей палеолита (речь у которых либо вообще отсутствовала, либо была крайне примитивной) мыслить даже в самом элементарном смысле этого слова, что и обеспечило животность человека на протяжении двух миллионов лет.
Я понимаю всю силу и жесткость подобной реплики.
Но все дело именно в том, что человек не всегда был мыслящим животным.
Теория «внутренней речи» воспринимается из-за ее беспощадной простоты, как правило, очень болезненно, но следует отметить, что именно эта теория хоть как-то объясняет физику мышления, в отличие от туманностей «вюрцбюргской школы» или иных психологов, декларирующих мысль как некий непостижимый «духовный акт», не понятно как и откуда возникающий.
И только она позволяет провести отчетливую демаркационную линию меж «разумом» и «мышлением».
Она же позволяет сделать вывод, что «мышление» не есть автоматическое следствие наличия «разума».
Мышление – прекрасный инструмент разума, но этот инструмент надо еще изготовить.
История огня, обработанных камней, пожирание мозга через дыру в основании черепа – это, разумеется, проявление разума, т.е. умение оценить реальность и приспособиться к ней.
Тут вполне возможна некоторая путаница, так как никаких внятных трактовок основных терминов, связанных с интеллектом, вообще-то, не существует.
Великаны нейронауки, вроде Т. Г. Хаксли, И. Павлова, И. М. Сеченова, У. Г. Пенфилда, всегда делали вид, что слишком огромны и величественны для таких миниатюрных и невзрачных задач, как изготовление обиходных, точных формулировок и трактовок этих терминов.
А все существующие формулировки и трактовки (те, что странствуют по психологическим трудам) формальны, запутанны или порождены явным непониманием вопроса.
CAPUT VIII
Sensus. Малая пригодность русского языка.
Латинская терминология. Измененное состояние сознания.
Галлюциногены. Формулировка сознания.
Центрэнцефализм Пенфилда. Ствол мозга. Театр мозга.
Колесо Мэгуна. Эмбриогенез. Потенциал мозга.
Для начала надо разобраться с явлением, которое по-русски не очень удачно именуется как «сознание», но имеет и более сущностно точные латинские имена «sensus» и «perceptio».
Русский термин плох, прежде всего, потому, что порожден эпохой, когда никому не приходило в голову дифференцировать процессы в головном мозге. Он одновременно обозначает все и ничего.
Будучи языком, формировавшимся в течение почти восьми веков без всякого влияния на него наук, искусств, философии и даже литературы (по причине отсутствия оных как компонентов русской жизни с X по XVIII века), русский мало пригоден для обозначения любых сложных явлений и процессов, особенно в сфере нейрофизиологии.
Конечно, и латынь, и греческий предпочтительнее.
Оба эти языка не просто создавались под воздействием астрономии, философии, поэзии, геометрии и медицины, скульптуры и живописи, но, по сути, сами были прямым порождением этих наук и искусств.
Впрочем, если просто принять русский термин «сознание» как некое формальное фонетическое обозначение, то при условии наполнения его новым точным смыслом им вполне можно пользоваться, особенно с учетом того, что часть исследовательской терминологии к нему уже «привязана».
С вашего позволения я буду маневрировать, используя то русскую, то латинскую терминологию. (Латинская хороша еще и тем, что, вынуждая «спотыкаться» о термины, вызывает раздражение и неудовольствие тех, кому данную книгу читать и не следует.)
Если суммировать все классические формулировки, не замутненные «психологическим» многословием, то сознание – это всего лишь способность живого существа принять ту информацию об окружающей реальности, которая обеспечит выживание.
Логично предположить, что все виды живых существ, прошедшие естественный отбор, наделены сознанием. Еще логичнее предположение, что для генерации простого сознания годится практически любая, даже самая незатейливая центральная нервная система.
Увы, данные академические формулировки грешат формализмом и никак не создают понятный образ «сознания», оставляя неявным и его происхождение, и его природу.
Чтобы получить наглядное, полное представление о том, что же такое сознание homo, нужен некий «ключик», с помощью которого можно было бы установить главное – происхождение «sensus», а уж природа его тогда сама станет очевидна.
Это нетрудно.
В неврологии есть такое понятие, как «измененное состояние сознания» (ИСС), которое хорошо подходит на роль такого «ключика», так как снабжено точными диагностическими формулировками и реестром тех средств и способов, которыми эти изменения достигаются.
(Как известно, ничто не сравнится с патологией в умении разъяснить норму.)
Формально, первое научное исследование «измененного состояния сознания» произошло в 1664 году, когда анатом И.Д.Майэр ввел в вену собаке очищенный спирт и, запротоколировав все метаморфозы ее поведения, справедливо предположил, что они связаны с тем, что собака стала «иначе» видеть и ощущать реальность. (Mem. Anatom. Miscel. Kilon, 1669).
Чуть позже подобные опыты на собаках, людях, свиньях (но уже с вином, пивом, нефтью, различными галлюциногенами, настойками табака, мочой, соками и обычной водой) были повторены Эльс– гольцем, Рих. Лоуэром, Антуаном де Хэйда, Галлером, Фонтаной et cetera ( Diss . qua experim. circa venem. in var. animal. Instit. Continent. Gotting, 1753; Sur le venin de la vipere. Flor., 1787).
В XIX столетии опыты внутривенного введения спиртов и растворов продолжил X. Bichat ( Recherches Physiologiques Sur La Vie Et La Mort, 1800), первым предположивший, что измененная «в своем составе кровь» воздействует на мозг, «в каком бы участке тела не было бы произведено впрыскивание»; затем последовали знаменитые опыты Моро де Тура, В. Кандинского, И. Сикорского, К. Берингера, которые смело ставили эксперименты на людях, вызывая у своих больных наркотическое опьянение гашишем и мескалином.
Моро де Тур (exempli causa) выводил наркотизированных пациентов на парижские бульвары, дотошно фиксируя их сообщения о фантастических преображениях реальности, видоизменении временных, цветовых, оптических, обонятельных и осязательных ощущений.
И. М. Сеченов в своей диссертации «Материалы для физиологии алкогольного опьянения» (1857) достаточно близко подошел к современным формулировкам ИСС, очень внятно оформив почти все доказательства прямой связи физиологии и сознания.
Ad interim неврология свободно и общепринято использует термин – «вхождение в ИСС», так как манипуляции с собственным сознанием, его частичное или полное искажение – весьма распространенная забава homo. Изменение сознания – акт не только преимущественно добровольный, но и требующий тщательной подготовки «изменяющих сознание» средств и условий.
Существует классический реестр таких средств. На мой взгляд, он неполон и слишком зациклен на религиозно-трансовых методах воздействия на сознание, но я его приведу в его классическом варианте, а чуть позже дополню.
Начинается он, естественно, с алкоголя, галлюциногенов или наркотиков иного принципа действия, природного или медикаментозного происхождения.
Затем, нисходя по силе воздействия, классический перечень упоминает:
Болевую стимуляцию, і.е. самоистязание или истязание ритуальное, практикуемое при различных «посвящениях»; температурную стимуляцию – холодом и жарой (окунания в прорубь или перегрев в потельнях любого типа); акустическую стимуляцию (барабанным боем или иными ритмизованными звуками, монотонным или скоростным пением); двигательную стимуляцию (ритуальные танцы и бег); лишение сна; гипервентиляцию легких et cetera.
Как я уже сказал, классический список несколько некорректен, так как уводит тему ИСС в область лишь примитивных религиозных культов, хотя вообще все культово-обрядовые процедуры не имеют никакой иной цели, кроме достижения ИСС.
Классический список можно дополнить музыкой, запаховыми воздействиями, любыми сильнодействующими вкусовыми и зрительными раздражителями, специфическими видами еды, смехом, плачем, сексом, экстатирующими речетативами, культовыми церемониями, молитвами, скоростными и высотными аттракционами et cetera. Разумеется, по степени силы воздействия на сознание смеху далеко до Amanita muscaria 3 или Salvia divinorum ь , но дело не в мощи эффекта, а в принципе.
(Строго говоря, и алкогольный делирий ( delirium alcoholicum) можно
и нужно выводить из классификации психозов, потому что его законное
а Amanita muscaria – мухомор красный.– Прим. ред. ь Salvia divinorum – «шалфей предсказателей». – Прим. ред.
место – в ИСС. Богатство симптоматики при а. делирии – аффекты страха, тремор, атаксия, тахикардия et cetera, не переводит его в статус отдельной болезни, а лишь живописует, сколь далеко может зайти ИСС и как интересны могут быть его последствия.)
Стремление homo к ИСС, т.е. к уходу от нормы восприятия действительности, к искажению реальности – это тема отдельного исследования, почти не имеющая отношения к исследованию настоящему.
Scilicet, эта тенденция любопытна, но, puto, того глобального влияния, что приписывают ей Э. Бургиньон, ОлдосХаксли, Уоссон et cetera на историю сознания и разума она не имеет.
Понятно, что превращение этого состояния в обыденность, тем более в обыденность, формирующую стиль поведения и восприятия, начисто лишило бы род homo всякой надежды уцелеть в лишенном сантиментов мире палеолита и неолита.
Это, скорее, редкая пикантная приправа, но никак не само ежедневное блюдо реальности, которую homo обречен был воспринимать, чтобы выжить и размножиться.
Нас в данном вопросе интересует совершенно другое.
Помимо того, что практики ИСС показывают хрупкость сознания, мы видим и абсолютную, рабскую зависимость сознания от физиологии.
Причем не только от органов восприятия, не только от зрения, слуха, обоняния, осязания, но практически и от всех физиологических систем организма, которые на первый взгляд не имеют вообще никакого отношения к фиксации внешней реальности и трансляции ее признаков к проекционным центрам мозга.
Нечувствительное, никак внешне не выраженное легкое изменение состава крови, наступающее вследствие съедения маленького галлюциногенного гриба Gymnopilus, способно категорически изменить картину мира вокруг, населить его нереальными видениями, сместить все координаты, «перекрасить листву на деревьях» и заставить «ухмыляться камни».
Продолжительный, быстрый, вводящий в «транс» шаманский танец лишает видимые предметы истинных масштабов, нарушает ориентацию, фантазийно сужая или расширяя реальное пространство, создает темнотные или световые иллюзии разной степени продолжительности, эффекты «второго, третьего неба» и пролетов «сквозь них».
Заметьте, и в первом, и во втором случаях глаза как внешние органы зрения работают в обычном режиме, бесстрастно поставляя мозгу по nervus opticus эскиз вполне реалистической, «штатной»[4] картинки действительности. (Я специально взял оба примера, когда методы вхождения в ИСС не влияют ни на физиологию глаза, ни на физиологию глазного нерва).
Но искажения этой действительности в сознании могут принимать невероятные, чудовищные формы. Эта иллюзия спровоцирует и стиль поведения, уместный только в этом фантазийном мире.
Понятно, что все физиологические метаморфозы в результате замыкаются на головной мозг (проникая через гематоэнцефалический барьер 0 в ликвор или создавая дефицит крови в синусах твердой мозговой оболочки), и уже в самом мозге, собственно, и происходят изменения сознания.
Но эти изменения приходят именно через воздействие на физиологию, а не каким-то волшебным путем прямо в мозг. А состояние мозга в данном случае является (отчасти) констатацией физиологической проблемы и реакцией на нее. (Эфферентных и афферентных связей, как я знаю, никто еще не отменял).
Как мы уже знаем, эти изменения не однотипны.
Более того, они многовариантны.
Даже галлюцинаторные ряды существенно разнятся в зависимости от методов воздействия на «чистую» физиологию.
Я уж не говорю об известных эффектах «убегающей земли», «многоэтажного неба», «полетов», «наблюдения за собственным телом со стороны» et cetera. Для создания каждого из этих эффектов существует свой отдельный способ.
Связь разности искажений сознания с разностью методов, которыми они вызываются, теоретически несомненна. Более того, эта связь и экспериментально доказана такими исследователями ИСС, как Э. Бургиньон, 3. Уоллес, Д. Риос, Т Маккена et cetera 37 .
Примечательным является и то, что не только искажение, но и «вычитание» тех или иных физиологических функций неминуемо влечет за собой значительное ИСС (глухота, долгая полная неподвижность, бессонница et cetera) 38 .
E supra dicto ordiri делается простой вывод, что сознание любого живого существа, в том числе и человека, – это сумма всех его физиологических ощущений, выстраивающая для него реальную картину мира.
Сознание – это тотальный фактор, неизбежное следствие наличия физиологии и ЦНС, igitur, присуще всем существам без исключения. Сложность сознания зависит только от степени сложности физиологии и ЦНС существа.
Простым доказательством этого незатейливого вывода служит тот факт, что картину мира, т.е. sensus, можно изменить, изменяя простые физиологические ощущения.
Причем, существует возможность как полного, так и выборочного искажения «картины сознания». Все зависит лишь от силы и способа воздействия на физиологию.
Fortasse, данные формулировки могут показаться излишне смелыми, но в них, по сути, ничего нового не содержится.
Еще Карл Вернике (1848-1905) достаточно близко подошел к именно таким трактовкам сознания, сформулировав в своем программном труде следующее: «Сознание нашего телесного существования целиком подчинено целостности органических ощущений, передающихся каждый момент с любой части нашего тела – коре» (Вернике К. Основы психиатрии, 1896).
(Здесь можно было бы оспорить лишь номинацию «адресата», т.е. «кору», но следует помнить, что в эпоху К. Вернике роль ствола мозга и ретикулярной формации была не до конца понятна.)
Илл. 36. К. Вернике
Г. Дени и П. Камю утверждали, что «достаточно неупотребления или потери каких-либо органических ощущений (висцеральных, мускульных, суставных), чтобы определить в нашем сознании более или менее глубокое нарушение» ( Deny G., Camus Р. Sur une forme d'hypocondrie aberrante due a la perte de la conscience du corps // Rev. Neurol., 1905. Vol. 9. Page 462-467).
Вряд ли можно отнести к оговоркам и известный пассаж И. М. Сеченова, где он, в числе формирующих сознание, упоминает и откровенно висцероцептивные факторы: «К разряду же явлений самосознания относятся те неопределенные темные ощущения, которые сопровождают акты, совершающиеся в полостных органах груди и живота» ( Сеченов И. М. Рефлексы головного мозга, 1863).
При всей своей «животной» простоте именно сознание является фундаментальным, базовым явлением, на котором отчасти строится разум, а при создании особых условий – мышление и интеллект.
Достаточно, под величественной башней разума, мышления и интеллекта, чуть-чуть пошатать «простое животное» сознание, чтобы вся надстройка обрушилась, а блистательные эталоны мышления и интеллекта превратились бы в кашу, не имеющую ни смысла, ни цены.
Возьмем, к примеру, «образ» Чарльза Дарвина и сказку Э. Т. А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер».
Эти две культурологически полярные позиции, безусловно, достояние не «примитивного» сознания, а некий операционный материал интеллекта. То есть нечто, проходящее по другому, принципиально более «высокому ведомству», чем «простая физиология».
В процесс интеллектуального существования этих двух позиций вовлечены миллиарды межнейронных связей, сотни тысяч электрохимических «событий», происходящих в проекционных и ассоциативных центрах коры, где строятся, сплетаются и расплетаются цепи из символов, слов, понятий и образов.
При этом позиции «Дарвин» и «Крошка Цахес» предельно четко разграничены, хотя могут одновременно сосуществовать в мыслительном процессе.
Цепочки их ассоциативного возникновения и развития мобильно изолируются друг от друга, чтобы исключить смешение и, тем самым, обессмысливание обеих позиций, что неминуемо случится, если позиция «Дарвин» поменяется рядом признаков с позицией «Крошка Цахес».
При этом стоит помнить, что обе эти интеллектуальные конструкции подвижны и многомерны, что неминуемо следует из нейронной теории С. Р. Кахаля и из принципа межнейронного обмена, который лежит в основе всех процессов, происходящих в коре головного мозга.
Каждая из этих конструкций «вспышкоподобно» «оживает», адресуясь всеми составляющими ее компонентами к миллиардам нейронов, содержащим коды слов, образов и понятий. Происходит ассоциативная объемная связь (прямая и обратная), которая должна строго вовремя смениться следующей ассоциативной «вспышкой», еще более объемной, так как, fortasse, столь же существенен и «отсев» лишних или ошибочных ассоциаций или ассоциативных наслоений 39 (перегружающихструктурируемый образ).
Сверхточность и масштабность обыденного интеллектуального процесса, происходящего в головном мозге, завораживает, порождает уверенность во всемогуществе интеллекта... но достаточно половинки гриба Gymnopilus, и у позиции «Чарльз Дарвин» тут же вырастет ужасный нос Крошки Цахеса, а речь великого эволюциониста превратится в веселое бессмысленное квакание.
I. е., легкое воздействие на сознание – и самая точная и сложная работа интеллекта полностью аннулируется.
Здесь нужно отдать должное Уайлдеру Грейвсу Пенфилду, который шестьдесят лет назад, почти не трактуя и никак не расшифровывая свою мысль, но отнес сознание к сверхдревним подкорковым функциям мозга.
Сделал он это в 1936 году в статье «Мозговая кора и сознание» (Penfield Y. The Cerebral Cortex and Consciousness, 1959).
«Имеются данные о наличии уровня интеграции в центральной нервной системе более высокого, чем интеграция, которую можно найти в мозговой коре.
Все области мозга могут участвовать в нормальных сознательных процессах, но необходимая основа сознания лежит вне мозговой коры, не в новом мозгу, а в старом».
У. Г. Пенфилд, надо сказать, колебался, и это заметно по тону статьи. Чистота и глубина его нейрофизиологического знания, его безупречный академизм поначалу не позволяли ему делать некорректные «категорические догадки» о конкретном месте локализации сознания в этих первоначальных структурах.
Плюс к этому он был живым и чрезвычайно эрудированным человеком, живущим в системе «гуманистических», культурных и иных влиятельных стереотипов об «исключительности» человека. Эти стереотипы, как правило, находятся в конфликте с нейрофизиологической реальностью и провоцируют сомнения даже в самых очевидных научных данных.
Тем не менее У. Г. Пенфилд все же «нащупал» абсолютную независимость сознания от кортекса и всех тех церебральных образований, которые обычно ассоциируются с интеллектом и мышлением.
Puto, он был абсолютно прав.
Хотя в свое время, получив несколько мягких замечаний на свое осторожное предположение о стволе головного мозга как о возможном месте дислокации сознания, У. Г. Пенфилд сник и грустно написал:
«Наши знания о том, как работает мозг человека, почти не расширились. Только теперь, наконец, подступ к пониманию становится возможным, и мы должны использовать наилучшим образом это начало. Однако и сегодня, как это было и ранее, также трудно дать адекватное определение сознания» (Пенфилд У. Г., Робертс Л. Речь и мозговые механизмы, 1965).
Scilicet, я не предлагаю свою трактовку сознания, приведенную в этой главе, как безупречную и окончательную.
И дело не в локализации сознания в стволе, как предполагал У. Г. Пенфилд, или в иных первоначальных структурах мозга, а в жестком отграничении сознания от всех прочих процессов, имеющих кортикальное, т.е. позднеэволюционное происхождение.
Но вот это отграничение – уже вопрос строго принципиальный, а отграничивая, мы обречены искать «среду обитания» сознания, место, где суммируются все физиологические ощущения, в самых древних, архидревнейших структурах мозга.
И все же У. Г. Пенфилд был прав в своей аккуратной и робкой догадке – более удачного претендента на место локализации сознания, чем truncus encephali, opportune, найти сложно.
Ствол головного мозга – «это филогенетически древняя часть, в которой располагаются структуры, относящиеся к сегментарному аппарату головного мозга, подкорковые центры слуха, зрения, обоняния и тактильной чувствительности» ( Гайворонский И. В., проф. Функциональная анатомия центральной нервной системы, 2007).
Более того, именно ствол (илл. 37-38) служит местом базирования ядер 10 из 12 черепных нервов, основой всех афферентных и эфферентных связей и моторики, пирамидного, экстрапирамид– ного, корково-ядерных трактов, клеток и ядер ретикулярной формации.
Здесь требуется расшифровка части приведенных понятий, хотя все они, на первый взгляд, общеизвестны и хрестоматийны.
Наиболее удобной будет расшифровка через аналогию с театром.
В театре звучность актерских имен, блеск и пестрота их образов, как правило, создают ложное ощущение абсолютной самостоятельности как персон, так и действий артистов. Возникает ложный эффект центральности этих компонентов сцены, их властвования и над драматургическим действием, и над самим спектаклем.
Блистательность исполнения (если она есть) усугубляет эту иллюзию, начисто заставляя забыть, что артисты – не просто исполняют волю режиссера, но и в самых мельчайших нюансах воплощают именно его замысел, но уж никак не свой собственный.
Великолепие реплик, диалогов и мизансцен начисто вытесняет понимание того, с какой скрупулезностью именно режиссер, в репетиционном процессе вытачивал в актере ту интонацию, что сейчас восхищает публику, что именно режиссер (как правило) «поставил» точный жест и сконструировал мимическую фигуру, сопровождающую и реплику, и жест.
Конечно, бывают великие актеры, но все равно первичной и определяющей остается воля режиссера, создающего действо и пользующегося даже великими актерами в качестве инструментов для воплощения своего замысла.
Режиссер, как правило, невидим и неощутим. Его явление возможно лишь на поклонном финальном выходе всего коллектива
Илл. 37. Вентральная поверхность ствола мозга
1 – substantia perforata posterior; 2 – substantia perforata anterior; 3 – fossa interpeduncularis (Tarini); 4 – corpus geniculatum laterale; 5 – sulcus basilaris; 6 – pyramis; 7 – decussatio pyramidum; 8 – medulla oblongata; 9 – fissura mediana anterior; 10 – oliva; є є – pons (Varoli); 12 – corpus mamillare; 13 – tractus opticus; 14 – chiasma opticum; 15 – infundibulum; 16 – tuber cinereum.
Илл. 38. Дорзальная поверхность ствола мозга 1 – commissura habenularum; 2 – tuberculum anterius thalami; 3 – trigonum habenulae; 4 – glandula pinealis; 5 – thalamus, pulvinar thalami; 6 – colliculus inferior; 7 – medulla oblongata; 8 – medulla spinalis; 9 – fasciculus gracilis; 10 – brachium colliculi inferior; 11 – pedunculus cerebellaris superior; 12 – frenulum veli medullaris superior; 13 – corpus geniculatum laterale; 14 – corpus geniculatum mediale; 1 5 – colliculus superior; 1 6 – brachium colliculi superioris; 1 7 – ventriculus
tertius; 1 8 – stria terminalis.
спектакля. Да и там, среди костюмированных и ярких фигур, он не бывает слишком приметен.
Вернемся к головному мозгу.
Да, мы привыкли, что лавры и аплодисменты, как правило, достаются кортексу, коре головного мозга, которая является материальным субстратом того, что мы называем разумом и мышлением, и которой мы обязаны всеми теми науками, искусствами, прогрессами и развлечениями, что так возвышают нас в наших собственных глазах.
Как и в ситуации с театром, почему-то не закрадывается даже подозрение, что кортекс совсем не так самостоятелен, как нам кажется и как нам, возможно, того бы хотелось.
