Текст книги "Сорок пять"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
– Однако ты все же разыскал эту прекрасную дикарку?
– По счастливой случайности. Впрочем, я несправедлив, брат: в дело вмешалось Провидение, не допускающее, чтобы человек бессмысленно тратил дни своей жизни. Нет, право же, все произошло очень странно. Две недели назад, в полночь, я шел по улице Бюсси. Ты знаешь, брат, что приказ о тушении огня строжайше соблюдается. Так вот, окно дома не просто светилось – на третьем этаже был настоящий пожар. Я принялся яростно стучаться в двери, и в окне показался человек. “У вас пожар!” – сказал я. “Тише, сжальтесь над нами! – ответил он. – Я как раз тушу его”. – “Хотите, я позову ночную стражу?” – “Нет-нет, во имя Неба, никого не зовите”. – “Но может быть, вам все-таки помочь?” – “А вы могли бы? Тогда идите сюда, и вы окажете мне услугу, за которую я буду благодарен вам всю жизнь”. И он оросил мне через окно ключ. Я быстро поднялся по лестнице и вошел в комнату, где произошел пожар. Горел пол. Это была лаборатория химика. Он делал какой-то опыт, горючая жидкость разлилась по полу, и пол вспыхнул. Когда я вошел, химик уже справился с огнем, и я мог его разглядеть. Это был человек лет двадцати восьми. По крайней мере, так мне показалось. Ужасный шрам проходил через его щеку, другой глубоко врезался в лоб. Лицо скрывала густая борода. “Спасибо, сударь, но вы сами видите, что все уже кончено. Если вы, как можно судить по внешности, человек благородный, будьте добры, удалитесь, так как в любой момент может зайти моя госпожа, а она придет в негодование, увидев в такой час чужого человека у меня, вернее же – у нее в доме”. Услышав этот голос, я оцепенел, почти повергнутый в ужас. Я открыл рот, чтобы крикнуть: “Вы человек с перекрестка Жипсьен, с улицы Ледигьер, слуга неизвестной дамы!” Ты помнишь, брат, он был в капюшоне, лица его тогда я не видел, а только слышал голос. Я хотел сказать ему это, умолять его, как вдруг открылась дверь, и вошла женщина. “Что случилось, Реми? – спросила она, величественно останавливаясь на пороге. – Почему такой шум?” О брат, это была она, еще более прекрасная в затухающем отблеске пожара, чем в лунном сиянии. Это была она, женщина, память о которой непрерывно терзала мое сердце. Услышав мое восклицание, слуга, в свою очередь, пристально посмотрел на меня. “Благодарю вас, сударь, – сказал он, – еще раз благодарю, но вы сами видите – огонь потушен. Удалитесь, молю вас, удалитесь”. “Друг мой, – ответил я, – вы меня очень уж нелюбезно выпроваживаете”. “Сударыня, – сказал слуга, – это он”. “Да кто же?” – спросила она. “Молодой дворянин, которого мы встретили у перекрестка Жипсьен и который следовал за нами до улицы Ледигьер”. Тогда она взглянула на меня, и по взгляду ее я понял, что она видит меня впервые. “Сударь, – молвила она, – умоляю вас, удалитесь!” Я колебался, я хотел говорить, спросить, но слова не шли с языка. Я стоял неподвижный, немой и только смотрел на нее. “Остерегитесь, сударь, – сказал слуга скорее печально, чем сурово, – вы заставите госпожу исчезнуть во второй раз”. “О, не дай Бог, – ответил я с поклоном, – но ведь я ничем не оскорбил вас, мадам”. Она не ответила. Бесчувственная, безмолвная, ледяная, она, словно и не слыша меня, отвернулась, и я увидел, как она постепенно исчезает, словно это двигается призрак.
– И все? – спросил Жуаез.
– Все. Слуга проводил меня до дверей, приговаривая: “Забудьте обо всем этом, ради Господа Иисуса и Девы Марии, умоляю вас, забудьте!” Я бежал, обхватив голову руками, растерянный, ошалевший, недоумевающий – уж не сошел ли я в самом деле с ума? С той поры я каждый вечер хожу на эту улицу; вот почему, когда мы вышли из ратуши, меня естественным образом повлекло в ту сторону. Каждый вечер, повторяю, хожу я туда и прячусь за углом дома, стоящего как раз напротив ее особняка, под какой-то балкончик, где меня невозможно увидеть. И, может быть, один раз из десяти мне удается уловить мерцание света в ее комнате: в этом вся моя жизнь, все мое счастье.
– Хорошее счастье! – вскричал Жуаез.
– Увы! Стремясь к другому, я потеряю и это.
– А если ты погубишь себя такой покорностью судьбе?
– Брат, – сказал Анри с грустной улыбкой, – чего ты хочешь? Так я чувствую себя счастливым.
– Это невозможно!
– Что поделаешь? Счастье – вещь относительная. Я знаю, что она там, что она существует, дышит. Я вижу ее сквозь стены, то есть мне кажется, что вижу. Если бы она покинула этот дом, если бы мне пришлось провести еще такие же две недели, как тогда, когда я ее потерял, – брат мой, я сошел бы с ума или стал бы монахом.
– Нет, клянусь Богом! Достаточно в семье одного безумца и одного монаха. Удовлетворимся этим, милый мой друг.
– Не уговаривай меня, Анн, и не насмехайся надо мной! Уговоры будут бесполезны, насмешками ты ничего не добьешься.
– А кто тебе говорит об уговорах и насмешках?
– Тем лучше… Но…
– Позволь мне сказать одну вещь.
– Что именно?
– Что ты попался, как мальчишка.
– Я не строил никаких замыслов, ни на что не рассчитывал, я отдался чему-то более сильному, чем я. Когда тебя уносит течение, лучше плыть по нему, чем бороться с ним.
– А если оно увлекает в пучину?
– Надо погрузиться в нее.
– Ты в этом уверен?
– Да.
– Я с тобой не согласен, и на твоем месте…
– Что бы ты сделал, Анн?
– Во всяком случае, я бы выведал ее имя и возраст. На твоем месте…
– Анн, Анн, ты ее не знаешь!
– Но тебя-то я знаю. Как же так, Анри! У тебя было пятьдесят тысяч экю, которые я вручил тебе, когда король подарил мне сто тысяч в день моего рождения…
– Они до сих пор лежат у меня в сундуке, Анн: ни один не истрачен.
– Тем хуже, клянусь Богом. Если бы они не лежали у тебя в сундуке, эта женщина лежала бы у тебя в алькове.
– О брат!
– Никаких там “о брат”: обыкновенного слугу подкупают за десять экю, хорошего – за сто, отличного – за тысячу, самого расчудесного – за три тысячи. Ну, представим себе феникса среди слуг, возмечтаем о божестве верности, и за двадцать тысяч экю – клянусь папой! – он будет твоим. Таким образом, у тебя остается сто тридцать тысяч ливров, чтобы оплатить феникса среди женщин, которого тебе поставит феникс среди слуг. Анри, друг мой, ты просто дурак.
– Анн, – со вздохом произнес Анри, – есть люди, которые не продаются, есть сердца, которых не купить и королю.
Анн задумался.
– Хорошо, согласен, – сказал он. – Но нет таких, которые не отдались бы кому-нибудь.
– Это другое дело!
– И что же ты сделал для того, чтобы эта бесчувственная красавица отдала тебе свое сердце?
– Я убежден, Анн, что сделал все возможное.
– Послушайте, граф дю Бушаж, да вы просто спятили! Перед вами женщина, которая скорбит, сидит взаперти, плачет, а вы становитесь еще печальнее, замкнутее, проливаете еще больше слез, то есть оказываетесь еще скучнее, чем она! Право же, вы распространялись тут насчет пошлых способов ухаживания, а сами ведете себя не лучше квартального. Она одинока – бывайте с нею почаще: она печальна – будьте веселы, она кого-то оплакивает – утешьте ее и замените покойного.
– Невозможно, брат.
– А ты пробовал?
– Зачем?
– Да хотя бы затем чтобы попробовать. Ты же говоришь, что влюблен?
– Нет слов, чтобы выразить мою любовь.
– Ну, так через две недели она станет твоей любовницей.
– Брат!
– Даю тебе слово Жуаеза. Надеюсь, ты не отчаялся?
– Нет, ибо никогда не надеялся.
– В котором часу ты с ней видишься?
– В котором часу я с ней вижусь?
– Ну да.
– Я же говорил тебе, что никогда не вижу ее.
– Никогда?
– Никогда.
– Даже через окно?
– Даже через окно.
– Это надо прекратить. Есть у нее любовник?
– Я не видел, чтобы порог ее дома когда-либо переступал мужчина, за исключением этого Реми, о котором я тебе рассказывал.
– Что представляет собой ее дом?
– Три этажа, крыльцо с одной ступенькой, над окном второго этажа – терраса.
– Можно проникнуть в дом через эту террасу?
– Она не соприкасается с другими домами.
– А что напротив дома?
– Другой, довольно похожий дом, только, кажется, повыше.
– Кто в нем живет?
– Какой-то буржуа.
– Добродушный или злыдень?
– Добродушный: иногда я слышу, как он смеется.
– Купи у него дом.
– А кто тебе сказал, что он продается?
– Предложи ему двойную цену.
– А если дама увидит меня там?
– Ну так что же?
– Она опять исчезнет. Если же я не буду показываться, то надеюсь, что рано или поздно опять увижу ее…
– Ты увидишь ее сегодня же вечером.
– Я?
– Пойди и стань под ее балконом в восемь часов.
– Я и буду там, как бываю ежедневно, но, как и в другие дни, без всякой надежды.
– Кстати, скажи мне точный адрес.
– Между воротами Бюсси и дворцом Сен-Дени, почти на углу улицы Августинцев, шагах в двадцати от большой гостиницы под вывеской “Меч гордого рыцаря”.
– Отлично, в восемь увидимся.
– Что ты собираешься делать?
– Увидишь, услышишь. А пока возвращайся домой, оденься как можно наряднее, надень самые дорогие украшения, надуши волосы самыми тонкими духами: нынче же вечером ты вступишь в эту крепость.
– Бог да услышит тебя, брат!
– Анри, когда Бог не слышит, дьявол навострит ухо. Я покидаю тебя, меня ждет моя любовница, то есть, я хочу сказать – любовница господина де Майена. Клянусь папой! Ее-то уж нельзя назвать недотрогой.
– Брат!
– Прости, ты ведь полон возвышенных чувств. Я не сравниваю этих двух дам, будь уверен, хотя, судя по твоим рассказам, я предпочитаю свою или, вернее, нашу с Майеном. Но она меня ждет, а я не хочу заставлять ее ждать. Прощай, Анри, до вечера!
Братья пожали друг другу руки.
Один, пройдя шагов двести, подошел к красивому дому в готическом стиле, неподалеку от паперти Нотр-Дам, смело поднял и с шумом опустил дверной молоток.
Другой молча углубился в одну из улочек, ведущих к зданию суда.
VIIКАК “МЕЧ ГОРДОГО РЫЦАРЯ” ВОЗОБЛАДАЛ НАД “РОЗОВЫМ КУСТОМ ЛЮБВИ”
Во время беседы, которую мы только что пересказали, спустилась ночь, окутывая влажной туманной пеленой город, столь шумный еще два часа назад.
Сальсед умер, и зрители разошлись по домам. На улицах видны были лишь небольшие, стоявшие там и сям кучки людей, вместо сплошной цепи любопытных, которые днем сходились в одно и то же место.
До самых отдаленных от Гревской площади кварталов еще доходили эти отдельные всплески человеческих волн: недаром в самом центре так долго царило бурное волнение.
Так, например, обстояло дело у ворот Бюсси, куда мы должны сейчас перенестись, чтобы не терять из виду кое-кого из действующих лиц, уже выведенных нами в начале этого повествования, а также чтобы познакомиться с новыми: в этом конце города шумел, словно улей на закате солнца, некий дом, выкрашенный в розовую краску и вдобавок расписанный белой и голубой. Дом именовался “Меч гордого рыцаря”, но представлял собой всего-навсего гостиницу, – правда, огромных размеров, – недавно построенную в этом квартале. В те времена в Париже не было ни одной более или менее приличной гостиницы, на которой не красовалась бы пышная вывеска. Вывеска “Меч гордого рыцаря” и являлась тем дивным фасадным украшением, призванным удовлетворить все вкусы и привлечь к себе все симпатии.
На карнизе была изображена битва какого-то архангела или святого с драконом, извергающим, подобно чудовищу Ипполита, целые потоки пламени и дыма. Художник, воодушевленный и героическими, и в то же время благочестивыми чувствами, дал в руки своему вооруженному до зубов гордому рыцарю не меч, а громадный крест, которым тот лучше, чем самым острым кинжалом, разрубал несчастного дракона на две кровоточащие половины.
На заднем плане этой вывески или, вернее, картины, ибо она вполне заслуживала такого наименования, видны были многочисленные свидетели сражения, воздевавшие руки к небу, с которого ангелы осеняли шлем гордого рыцаря лавровыми и пальмовыми ветвями.
Наконец, на самом переднем плане художник, стремясь доказать, что ни один жанр ему не чужд, изобразил груды тыкв, гроздья винограда, майских жуков, ящериц, улитку на розе и даже двух кроликов, белого и серого, которые, несмотря на различие в цвете (что могло указывать на различие в убеждениях), оба чесали себе нос, вероятно, выражая этим радость по случаю славной победы, одержанной гордым рыцарем над сказочным драконом, являвшимся не кем иным, как самим Сатаной.
Во всяком случае, если хозяин гостиницы не оказался чрезмерно требовательным, он должен был быть вполне удовлетворен добросовестностью художника. Тот действительно использовал все предоставленное ему пространство: если бы потребовалось пририсовать какого-нибудь жалкого клеща, места на картине уже не хватило бы.
Теперь, как это ни огорчительно, добросовестность историка вынуждает нас сделать одно признание. Эта роскошная вывеска отнюдь не доказывала, что кабачок, подобно ей, был в хорошие дни полон народу. Напротив, по причинам, которые мы сейчас изложим и которые, надеемся, будут поняты читателями, в гостинице “Меч гордого рыцаря” не только временами, но почти всегда было много свободных мест.
Между тем заведение, как сказали бы в наши дни, было просторное и удобное: над четырехугольным строением, прочно сидевшим на широком фундаменте, поверх вывески горделиво высились четыре башенки, в каждой из которых имелась восьмиугольная комната. Правда, все это было сооружено из досок, однако имело вид кокетливый и несколько таинственный, как и полагается каждому дому, который должен прийтись по вкусу и мужчинам, и, в особенности, женщинам. Но в том-то и коренилось зло.
Всем угодить невозможно.
Однако г-жа Фурнишон, хозяйка “Меча гордого рыцаря”, не разделяла этого мнения. И соответственно своим взглядам на вещи она убедила своего супруга оставить забавное заведение на улице Сент-Оноре, где они до того времени прозябали, и заняться верчением вертелов и откупориванием бутылок на благо влюбленным парочкам перекрестка Бюсси и многих других парижских кварталов. К несчастью для притязаний г-жи Фурнишон, ее гостиница была расположена слишком близко от Пре-о-Клер, так что в “Меч гордого рыцаря” являлись, привлеченные близким соседством и пышной вывеской, многочисленные парочки, намеревающиеся вступить в поединок, а другим парочкам, настроенным менее воинственно, приходилось избегать бедной гостиницы, словно чумы, – так опасались они шума и лязга шпаг. Влюбленные – народ мирный, они не любят, чтобы им мешали, так что в башенках, предназначенных для любовных свиданий, приходилось устраивать на ночлег всяких вояк, а купидоны, изображенные на деревянных панно тем же художником, который нарисовал вывеску, оказались украшены усами и другими более или менее пристойными атрибутами: тут уж поработали углем завсегдатаи гостиницы.
Поэтому г-жа Фурнишон – до сей поры, по правде сказать, не без основания считала, что вывеска принесла их заведению несчастье, и утверждала, что следовало положиться на ее опыт и нарисовать над входом вместо гордого рыцаря и гнусного, всех отталкивающего дракона, например, розовый куст любви, с пышными сердцами вместо цветов: тогда все нежные души обязательно избрали бы ее гостиницу своим убежищем.
К несчастью, мэтр Фурнишон, не желая признаваться, что он раскаивается в своей идее и что эта идея оказалась столь пагубной для его вывески, не считался с замечаниями своей хозяйки и, пожимая плечами, заявлял, что он, бывший пехотинец г-на Данвиля, естественно, должен вербовать своих клиентов в военной среде. Он добавлял, что рейтар, у которого только и мыслей – как бы выпить, пьет за шестерых влюбленных и что, даже если он заплатит лишь половину того, что должен по счету, это все же выгоднее: ведь даже самые расточительные любовники не заплатят столько, сколько три рейтара вместе. К тому же, заключал он, вино – вещь более нравственная, чем любовь.
При этих его словах г-жа Фурнишон, в свою очередь, пожимала плечами, достаточно пухлыми, чтобы злые языки считали себя вправе сомневаться в добропорядочности ее воззрений на нравственность.
Так в семействе Фурнишонов и царил разлад, а супруги прозябали на перекрестке Бюсси, как прозябали они на улице Сент-Оноре, но вдруг некое непредвиденное обстоятельство изменило положение и дало восторжествовать взглядам мэтра Фурнишона, к вящей славе достойной вывески, где нашли себе место представители всех царств природы.
За месяц до казни Сальседа, после очередных военных учений, проходивших в Пре-о-Клер, г-жа Фурнишон и ее супруг сидели, как обычно, каждый в одной из угловых башенок своего заведения. Делать им было нечего, и они были погружены в хладную задумчивость, так как все столики и все комнаты в гостинице “Меч гордого рыцаря” стояли незанятыми.
В тот день на “Розовом кусте любви” не расцвел ни один цветок.
В тот день “Меч гордого рыцаря” наносил холостые удары.
Итак, супруги горестно взирали на поле, на солдат, только что закончивших учения и готовящихся погрузиться на паром у Нельской башни и вернуться в Лувр. Глядя на них и жалуясь на деспотизм военачальника, заставляющего возвращаться в кордегардию солдат, которым, несомненно, хотелось пить, они заметили, что капитан пустил свою лошадь рысью и в сопровождении одного ординарца поскакал к воротам Бюсси.
Минут через десять этот горделиво гарцевавший на белом коне офицер в шляпе с плюмажем и при шпаге в золоченых ножнах, торчавшей из-под прекрасного плаща фландрского сукна, поравнялся с гостиницей. Но ехал он не в гостиницу и потому намеревался уже миновать ее, даже не взглянув на вывеску, ибо, казалось, он думал о чем-то очень важном, когда мэтр Фурнишон, чье сердце сжималось при мысли, что в этот день никто так и не сделает ему почина, высунулся из своей башенки и сказал:
– Смотри, жена, конь-то какой чудесный!
На что г-жа Фурнишон, как опытная хозяйка гостиницы, сразу же нашлась:
– А всадник-то каков, всадник!
Капитан, видимо, неравнодушный к похвале, откуда бы она ни исходила, поднял голову, словно внезапно очнувшись от сна. Он увидел хозяина, хозяйку, их заведение, придержал лошадь и подозвал ординарца.
Затем, все еще сидя на коне, он очень внимательно оглядел и дом, и все что его окружало.
Фурнишон, прыгая через две ступеньки, буквально скатился с лестницы и теперь стоял у дверей и мял в руках сдернутый с головы колпак.
Капитан, поразмыслив несколько секунд, спешился.
– Что, здесь у вас никого нет? – спросил он.
– В настоящий момент нет, сударь, – ответил хозяин, страдая от столь унизительного признания.
И он уже собирался прибавить: “Но это редкий случай”. Однако г-жа Фурнишон была, как почти все женщины, гораздо проницательнее мужа. Поэтому она и поторопилась крикнуть из своего окна:
– Если вы, сударь, ищите уединения, вам у нас будет очень хорошо.
Всадник поднял голову и, выслушав столь приятный ответ, увидел теперь и весьма приятное лицо. Он, в свою очередь, сказал:
– В настоящий момент – да, именно этого я и ищу, хозяюшка.
Госпожа Фурнишон тотчас же устремилась навстречу посетителю, говоря про себя: “На этот раз почин кладет “Розовый куст любви”, а не “Меч гордого рыцаря”.
Капитан, привлекший внимание супругов Фурнишон, заслуживает также внимания читателя. Это был человек лет тридцати пяти, которому можно было дать двадцать восемь – так следил он за своей внешностью. Он был высокого роста, хорошо сложен, с тонкими, выразительными чертами лица. Хорошо приглядевшись к нему, может быть, и удалось бы обнаружить в его величавости некоторую аффектацию. Но величавость – наигранная или нет – у него все же была. Он бросил своему спутнику поводья великолепного коня, нетерпеливо бившего копытом о землю, сказав при этом:
– Подожди меня, а пока меня не будет, поводи коней.
Солдат взял поводья и принялся выполнять приказание.
Войдя в большой зал гостиницы, капитан остановился и с довольным видом огляделся по сторонам.
– Ого! – сказал он. – Такой большой зал и ни одного посетителя. Отлично!
Мэтр Фурнишон взирал на него с удивлением, а г-жа Фурнишон понимающе улыбалась.
– Но, – продолжал капитан, – значит, или в вашем поведении, или в вашем доме есть что-то, отталкивающее гостей?
– Ни того, ни другого, слава Богу, нет, сударь! – возразила г-жа Фурнишон. – Но квартал еще мало заселен, а что касается клиентов, то мы сами разборчивы.
– А, отлично! – сказал капитан.
Тем временем мэтр Фурнишон, слушая ответы своей жены, с важным видом кивал головой, словно подтверждая ее слова.
– К примеру сказать, – прибавила она, подмигнув так выразительно, что сразу стало понятно, кто придумал название “Розовый куст любви”, – за одного такого клиента, как ваша милость, мы охотно отдадим целую дюжину.
– Вы очень любезны, прелестная хозяюшка, благодарю вас.
– Не угодно ли вам, сударь, попробовать нашего вина? – спросил Фурнишон, стараясь, чтобы голос его звучал как можно менее хрипло.
– Не угодно ли осмотреть жилые помещения? – спросила г-жа Фурнишон так ласково, как только могла.
– Сделаем, пожалуй, и то и другое, – ответил капитан.
Фурнишон спустился в погреб, а супруга его, указав гостю на лестницу, ведущую в башенки, первая стала подниматься наверх: при этом она кокетливо приподнимала юбочку, и от каждого ее шага поскрипывал изящный башмачок истой парижанки.
– Сколько человек вы можете здесь разместить? – спросил капитан, когда они поднялись на второй этаж.
– Тридцать, из них десять господ.
– Жаль, но этого недостаточно, прелестная хозяйка. – ответил капитан.
– Почему же, сударь?
– У меня был один план, но, видно, не стоит и говорить о нем.
– Ах, сударь, вы не найдете ничего лучше “Розового куста любви”.
– Как “Розового куста любви”?
– Я хочу сказать – “Меча гордого рыцаря”. Разве что Лувр со всеми своими пристройками…
Посетитель как-то странно поглядел на нее.
– Вы правы, – сказал он, – разве что Лувр… – Про себя же он пробормотал: – Почему же нет? Это, пожалуй, было бы и удобнее, и дешевле. Так вы говорите, добрейшая хозяюшка, – продолжал он громко, – что могли бы разместить здесь на ночлег тридцать человек?
– Да, конечно.
– А на один день?
– А на один день – человек сорок, даже сорок пять.
– Сорок пять! Тысяча чертей! Как раз то, что нужно.
– Правда? Вот видите, как удачно получается!
– И так разместить, что у гостиницы не будет никакой давки?
– Иногда, по воскресеньям, у нас бывает до восьмидесяти человек военных.
– И перед домом не собирается толпа, и среди соседей нет соглядатаев?
– О, Бог мой, нет. С одной стороны у нас сосед – достойный буржуа, который ни в чьи дела не вмешивается, а с другой – соседка, дама, ведущая очень замкнутый образ жизни; за три недели, что она здесь проживает, я ее даже не видела. Все прочие – мелкий люд.
– Вот это меня очень устраивает.
– Тем лучше, – заметила г-жа Фурнишон.
– Так вот, ровно через месяц, – продолжал капитан, – запомните хорошенько, сударыня, – ровно через месяц…
– Значит, двадцать шестого октября…
– Совершенно верно, двадцать шестого октября.
– Так что же?
– На двадцать шестое октября я снимаю вашу гостиницу.
– Всю целиком?
– Всю целиком. Я хочу сделать сюрприз своим землякам – это все офицеры или, во всяком случае, в большинстве своем военные, – они собираются искать счастья в Париже. За это время их известят, чтобы они остановились у вас.
– А как же их об этом известят, раз вы намереваетесь сделать им сюрприз? – неосторожно спросила г-жа Фурнишон.
– Ах, – ответил капитан, явно раздосадованный этим вопросом, – если вы, тысяча чертей, любопытны или нескромны…
– Нет-нет, сударь! – поспешно вскричала испуганная г-жа Фурнишон.
Муж ее все слышал. От слов “офицеры” или, во всяком случае, “военные” сердце его радостно забилось.
Он тотчас же бросился к гостю.
– Сударь, – вскричал он, – вы будете здесь хозяином, неограниченным повелителем, и никому, Бог ты мой, даже не вздумается задавать вам вопросы. Все ваши друзья будут радушно приняты.
– Я не сказал “друзья”, любезный, – заметил высокомерным тоном капитан, – я сказал “земляки”.
– Да, да, земляки вашей милости, это я оговорился.
Госпожа Фурнишон раздраженно отвернулась: розовый куст, ощетинившись, превратился в частокол составленных вместе алебард.
– Вы подадите им ужин.
– Слушаюсь.
– Вы устроите их на ночлег, если к тому времени я не подготовлю им помещение.
– Обязательно.
– Словом, вы будете всецело к их услугам – и никаких расспросов.
– Все сделаем, как прикажете.
– Вот вам тридцать ливров задатка.
– Договорились, ваша милость. Мы устроим вашим землякам королевский прием. И если бы вы пожелали убедиться в этом, отведав вина…
– Спасибо, я не пью.
Капитан подошел к окну и подозвал ординарца, оставшегося с лошадьми.
Тем временем мэтр Фурнишон кое о чем поразмыслил.
– Ваша милость, – сказал он (получив три пистоля, щедро выданные ему в задаток, мэтр Фурнишон стал именовать своего гостя “ваша милость”). – Ваша милость, а как же я узнаю этих господ?
– г– Ваша правда, тысяча чертей! Я ведь совсем забыл. Дайте-ка мне сургуч, бумагу и свечу.
Госпожа Фурнишон тотчас же принесла требуемое. Капитан приложился к кипящему сургучу кольцом, надетым на палец его левой руки.
– Вот, – сказал он, – видите это изображение?
– Красавица, ей-Богу.
– Да, это Клеопатра. Так вот, каждый из моих земляков представит вам такой же точно отпечаток, а вы окажете гостеприимство подателю этого отпечатка. Понятно?
– На сколько времени?
– Еще не знаю. Вы получите соответствующие указания.
– Так мы их ждем.
Блестящий капитан сошел вниз, вскочил в седло и пустил коня рысью.
В ожидании пока он вернется, супруги Фурнишон положили в карман свои тридцать ливров задатка, к величайшей радости хозяина, беспрестанно повторявшего:
– Военные! Вот видишь, вывеска-то себя оправдала, мы разбогатеем от меча!
И, предвкушая наступление 26 октября, он принялся до блеска начищать все свои кастрюли.
