Текст книги "Сорок пять"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

XXVII В ЛУВРЕ

В тот же день, отважившись на большие приключения, король вышел из кабинета и велел позвать г-на д’Эпернона.

Было около полудня.

Герцог поспешил явиться к королю.

Стоя в приемной, его величество внимательно разглядывал какого-то монаха из обители св. Иакова. Тот под проницательным взором короля краснел и опускал глаза.

Король отвел д’Эпернона в сторону.

– Посмотри-ка, герцог, – сказал он, указывая на молодого человека, – какой у этого монаха странный вид.

– А чему вы изволите удивляться, ваше величество? – сказал д’Эпернон. – По-моему, вид у него самый обычный.

– Вот как?

Король задумался.

– Как тебя зовут? – спросил он монаха.

– Брат Жак, ваше величество.

– Другого имени у тебя нет?

– По фамилии – Клеман.

– Брат Жак Клеман? – повторил король.

– Может, и имя, по мнению вашего величества, звучит странно? – смеясь, спросил герцог.

Король не ответил.

– Ты отлично выполнил поручение, – сказал он монаху, не спуская с него глаз.

– Какое поручение, сир? – спросил герцог с бесцеремонностью, которую ему ставили в вину и к которой его приучило каждодневное общение с королем.

– Ничего, – ответил Генрих, – это у меня маленький секрет с одним человеком, которого ты не знаешь.

– Право же, сир, – сказал д’Эпернон, – вы так странно смотрите на мальчика, что он смущается.

– Да, правда. Не знаю почему, я не в состоянии оторвать от него взгляда. Мне сдается, что я уже видел его или еще когда-нибудь увижу. Кажется, он являлся мне во сне. Ну вот, я начинаю заговариваться. Ступай, монашек, ты хорошо выполнил поручение. Письмо будет послано тому, кто его ждет. Не беспокойся. Д’Эпернон!

– Слушаю, сир?

– Выдайте ему десять экю.

– Благодарю, – бесстрастно произнес монах.

– Можно подумать, что свое “благодарю” ты цедишь сквозь зубы! – сказал д’Эпернон: он не мог взять в толк, как это монах может пренебречь десятью экю.

– Я так говорю, – ответил маленький Жак, – потому что предпочел бы один из тех замечательных испанских кинжалов, что висят тут на стене.

– Как? Тебе не нужны деньги, чтобы смотреть балаганы на Сен-Лораяской ярмарке или веселиться в вертепах на улице Сент-Маргерит? – спросил д’Эпернон.

– Я дал обеты бедности и целомудрия, – ответил Жак.

– Дай ему один из этих испанских клинков, и пусть он идет, – сказал король.

Герцог, человек бережливый, выбрал нож с наиболее скромно отделанной рукояткой и подал его монашку.

Это был каталонский нож с широким, остро наточенным лезвием в прочной рукоятке резной кости.

Жак взял его в полном восторге оттого, что получил прекрасное оружие, и удалился.

Когда Жак ушел, герцог снова попытался расспросить короля.

– Герцог, – прервал его король, – найдется ли среди твоих сорока пяти двое или трое хороших наездников?

– По меньшей мере человек двенадцать, ваше величество, а через месяц и все будут отличными кавалеристами.

– Выбери из них двух, и пусть они сейчас же зайдут ко мне.

Герцог поклонился, вышел и вызвал в приемную Луаньяка.

Тот явился спустя несколько секунд.

– Луаньяк, – сказал герцог, – пришлите мне сейчас же двух хороших кавалеристов. Его величество сам даст им поручение.

Быстро пройдя через галерею, Луаньяк подошел к помещению, которое мы отныне будем называть казармой Сорока пяти. Он открыл дверь и начальственным тоном вызвал:

– Господин де Карменж! Господин де Биран!

– Господин де Биран вышел, – доложил дежурный.

– Как, без разрешения?

– Он изучает один из городских кварталов по поручению, которое дал ему нынче утром герцог д’Эпернон.

– Отлично! Тогда позовите господина де Сент-Малина.

Оба имени громко прозвучали под сводами зала, и двое названных тотчас же явились.

– Господа, – сказал Луаньяк, – пойдемте к господину д’Эпернону.

И он проводил их к герцогу, который отпустил Луаньяка и повел их к королю.

Король жестом велел герцогу удалиться и остался наедине с молодыми людьми.

В первый раз им пришлось предстать перед королем. Вид у Генриха был весьма внушительный.

Волнение сказывалось у них по-разному.

У Сент-Малина глаза блестели, усы топорщились, мышцы ног напряглись.

Карменж был бледен; так же готовый на все, но меньше хорохорясь, он не решался смотреть прямо на короля.

– Вы из числа моих Сорока пяти, господа? – спросил король.

– Я удостоен этой чести, ваше величество, – ответил Сент-Малин.

– А вы, сударь?

– Я полагал, что мой товарищ говорил за нас обоих, сир, вот почему не сразу ответил. Но что касается службы у вашего величества, то я всецело в вашем распоряжении, как любой другой.

– Хорошо. Вы сядете на коней и поедете по дороге в Тур. Вы се знаете?

– Спросим, – сказал Сент-Малин.

– Найдем, – сказал Карменж.

– Чтобы поскорее выбраться на нее, поезжайте сперва через Шарантон.

– Слушаемся, ваше величество.

– Будете скакать до тех пор, пока не нагоните одинокого путника.

– Ваше величество, вы соблаговолите указать нам его приметы? – спросил Сент-Малин.

– У него очень длинные руки и ноги, а на боку или сзади – длинная шпага.

– Можем мы узнать его имя? – спросил Эрнотон де Карменж. По примеру товарища он, несмотря на правила этикета, решился задать вопрос королю.

– Его зовут Тень, – сказал Генрих.

– Мы будем спрашивать имена у всех путешественников, что попадутся нам по дороге.

– И обыщем все гостиницы.

– Когда вы встретите и узнаете нужного мне человека, вы передадите ему это письмо.

Оба молодых человека одновременно протянули руки.

Король несколько мгновений колебался.

– Как вас зовут? – спросил он одного.

– Эрнотон де Карменж, – ответил тот.

– А вас?

– Рене де Сент-Малин.

– Господин де Карменж, вы будете хранить письмо, а господин де Сент-Малин передаст его кому следует.

Эрнотон принял от короля драгоценный пакет и уже намеревался спрятать его себя под курткой. В тот момент, когда письмо уже исчезало, Сент-Малин задержал руку Карменжа и почтительно поцеловал королевскую печать. Затем он отдал письмо Карменжу.

Эта лесть вызвала у Генриха III улыбку:

– Ну, ну, господа, я вижу, что вы верные слуги.

– Это все, ваше величество?

– Все, господа. Только еще одно, последнее, указание.

Молодые люди поклонились, приготовились слушать.

– Письмо это, господа, – сказал Генрих, – важнее человеческой жизни. За сохранность его вы отвечаете головой. Передайте его Тени так, чтобы никто об этом не знал. А главное – путешествуйте так, словно едете по своим личным делам. Можете идти.

Молодые люди вышли из королевского кабинета. Эрнотон был вне себя от радости, Сент-Малина раздирала зависть. У первого сверкали глаза, жадный взгляд второго буквально прожигал куртку товарища.

Господин д’Эпернон ждал их, намереваясь расспросить.

– Господин герцог, – ответил Эрнотон, – король запретил нам говорить.

Они незамедлительно отправились в конюшню, где королевский курьер выдал им двух дорожных лошадей, сильных и хорошо снаряженных.

Господин д’Эпернон, без сомнения, проследил бы за ними, чтобы побольше разузнать, если бы в тот самый миг, когда Карменж и Сент-Малин уходили, он не был предупрежден, что с ним желает во что бы то ни стало и сию же минуту говорить какой-то человек.

– Что за человек? – раздраженно спросил герцог.

– Чиновник судебной палаты Иль-де-Франс.

– Да что я, тысяча чертей, – вскричал он, – эшевен, прево или стражник?

– Нет, ваша светлость, но вы друг короля, – послышался слева от него чей-то робкий голос. – Умоляю вас, выслушайте меня как его друг.

Герцог обернулся.

Перед ним, сняв шляпу и низко опустив голову, стоял какой-то жалкий проситель, на лице которого сменялись все цвета радуги.

– Кто вы такой? – грубо спросил герцог.

– Никола Пулен, к вашим услугам, ваша светлость.

– Вы хотите со мной говорить?

– Прошу об этой милости.

– У меня нет времени.

– Даже чтобы выслушать секретное сообщение?

– Я их выслушиваю ежедневно не менее ста. Ваше будет сто первое. Это всего на одно больше.

– Даже если речь идет о жизни его величества? – прошептал на ухо д’Эпернону Никола Пулен.

– Ого! Я вас слушаю, зайдите ко мне в кабинет.

Никола Пулен вытер лоб, с которого струился пот, и последовал за герцогом.

XXVIII
РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Проходя через свою приемную, д’Эпернон обратился к одному из дежуривших там дворян.

– Как ваше имя, сударь? – спросил он, увидев незнакомое ему лицо.

– Пертинакс де Монкрабо, ваша светлость, – ответил дворянин.

– Так вот, господин де Монкрабо, станьте у моей двери и никого не впускайте.

– Слушаюсь, господин герцог.

– Никого, понимаете?

– Так точно.

И г-н Пертинакс, красовавшийся в роскошном одеянии – оранжевых чулках при синем атласном камзоле – повиновался приказу д’Эпернона. Он прислонился к стене и, скрестив руки, занял позицию у портьеры.

Никола Пулен прошел за герцогом в кабинет. Он видел, как открылась и закрылась дверь, как опустилась портьера, и задрожал самым настоящим образом.

– Послушаем, что у вас там за заговор, – сухо произнес герцог. – Но клянусь Богом, пусть это не окажется шуткой. Сегодня мне предстояло заняться различными приятными вещами, и если, слушая вас, я даром потеряю время – берегитесь!

– Нет, господин герцог, – сказал Никола Пулен, – речь идет об ужасающем злодеянии.

– Ну, посмотрим, какое там злодеяние.

– Господин герцог…

– Меня намереваются убить, не так ли? – прервал его д’Эпернон, выпрямившись, словно спартанец. – Что ж, пускай! Моя жизнь принадлежит королю и Богу. Пусть ее у меня отнимут.

– Речь не о вас, ваша светлость.

– Ах, вот как! Странно!

– Речь идет о короле. Его собираются похитить, господин герцог.

– Опять эти разговоры о похищении! – пренебрежительно сказал д’Эпернон.

– На этот раз, господин герцог, дело серьезное, если я о нем правильно сужу.

– Когда же намереваются похитить его величество?

– В первый же раз, как его величество в носилках отправится в Венсен.

– И как же его похитят?

– Умертвив обоих доезжачих.

– Кто это сделает?

– Госпожа де Монпансье.

Д’Эпернон рассмеялся:

– Бедная герцогиня – чего только ей не приписывают!

– Меньше, чем она намеревается сделать.

– И этим она занимается в Суассоне?

– Герцогиня в Париже.

– В Париже?

– Могу ручаться в этом, ваша светлость.

– Вы ее видели?

– Да.

– То есть вам так показалось.

– Я имел честь с нею беседовать.

– Честь?

– Я ошибся, господин герцог. Несчастье.

– Но, дорогой мой, не герцогиня же похитит короля!

– Именно так, ваша светлость.

– Она сама?

– Собственной персоной, с помощью своих клевретов, конечно.

– А откуда она будет руководить похищением?

– Из окна монастыря святого Иакова, который, как вы знаете, находится у дороги в Венсен.

– Что за чертовщину вы несете!

– Правду, ваша светлость. Все меры приняты к тому, чтобы носилки остановились в то время, когда они поравняются с монастырем.

– А кто принял эти меры?

– Увы!

– Да говорите же, черт побери!

– Я, ваша светлость.

Д’Эпернон так и отскочил:

– Вы?!

Пулен вздохнул.

– Вы участвуете в заговоре и вы же доносите? – продолжал д’Эпернон.

– Ваша светлость, – сказал Пулен, – честный слуга короля должен на все идти ради него.

– Что верно, то верно, вы рискуете попасть на виселицу.

– Я предпочитаю смерть унижению или гибели короля, вот почему я к вам пришел.

– Чувства эти весьма благородные, возымели вы их, видимо, весьма и весьма неспроста.

– Я подумал, господин герцог, что вы друг короля, что вы меня не выдадите и разоблачение, с которым я к вам пришел, обратите ко всеобщему благу.

Герцог долго всматривался в Пулена, внимательно изучая игру его бледного лица.

– За этим кроется и что-то другое, – сказал он. – Как ни решительно действует герцогиня, она не осмелилась бы одна пойти на такое предприятие.

– Она дожидается своего брата, – ответил Никола Пулен.

– Герцога Генриха! – вскричал д’Эпернон с ужасом, который был бы уместен при появлении льва.

– Нет, не Генриха, ваша светлость, всего лишь герцога Майенского.

– А, – с облегчением вздохнул д’Эпернон. – Но не важно: надо расстроить эти прекрасные замыслы.

– Разумеется, господин герцог, – сказал Пулен, – поэтому я и поторопился.

– Если вы сказали правду, сударь, то не останетесь без вознаграждения.

– А зачем мне лгать, ваша светлость? Какой мне в этом смысл, – я ведь ем хлеб короля. Разве я не обязан ему верной службой? Предупреждаю, если вы мне не поверите, я дойду до самого короля и, если понадобится, умру, чтобы доказать свою правоту.

– Нет, тысяча чертей, к королю вы не пойдете, слышите, мэтр Никола? Вы будете иметь дело только со мной.

– Хорошо, ваша светлость. Я так сказал только потому, что вы как будто колеблетесь.

– Нет, я не колеблюсь. Для начала я должен вам тысячу экю.

– Так вам угодно, чтобы об этом знали только вы?

– Да, я тоже хочу отличиться, послужить королю, и потому один намерен владеть тайной. Вы ведь мне уступаете ее?

– Да, ваша светлость.

– С гарантией, что все – правда.

– О, с полнейшей гарантией.

– Значит, тысяча экю вас устраивает, не считая будущих благ?

– У меня семья, ваша светлость.

– Ну так что ж, черт побери, я вам предлагаю тысячу экю.

– Если бы в Лотарингии узнали, что я сделал подобное разоблачение, каждое слово, которое я сейчас произнес, стоило бы мне пинты крови.

– Ну и что же?

– Вот потому-то я принимаю тысячу экю.

– К чертям ваши объяснения! Мне-то какое дело, почему вы их принимаете, раз вы от них не отказались? Значит, тысяча экю ваши.

– Благодарю вас, ваша светлость.

Видя, что герцог подошел к сундуку и запустил в него руку, Пулен двинулся вслед за ним. Но герцог довольствовался тем, что вынул из сундука книжечку, в которую и записал крупными и ужасающе кривыми буквами:

“Три тысячи ливров господину Никола Пулену”.

Так что нельзя было понять, отдал он эти три тысячи ливров или остался должен.

– Это то же самое, как если бы они уже были у вас в кармане, – сказал он.

Пулен, протянувший было руку и выставивший вперед ногу, убрал и то и другое, и это было похоже на поклон.

– Значит, договорились? – сказал герцог.

– О чем, ваша светлость?

– Вы и дальше будете ставить меня в известность?

Пулен заколебался: ему навязывали роль шпиона.

– Ну что ж, – сказал герцог, – ваша благородная преданность уже иссякла?

– Нет, ваша светлость.

– Значит, я могу на вас рассчитывать?

Пулен сделал над собой усилие.

– Можете рассчитывать, – сказал он.

– И все будет известно только мне?

– Так точно, только вам.

– Ступайте, друг мой, ступайте, тысяча чертей! Держитесь теперь, господин де Майен!

Он произнес эти слова, поднимая портьеру, чтобы выпустить Пулена. Затем, подождав, пока тот прошел через приемную и исчез, он поспешил к королю.

Король, устав от игры с собачками, играл теперь в бильбоке.

Д’Эпернон напустил на себя озабоченный вид, но король, поглощенный своим важным занятием, не обратил на это ни малейшего внимания. Однако видя, что герцог хранит упорное молчание, он поднял голову и окинул его быстрым взглядом.

– В чем дело, – сказал он, – что еще приключилось, Ла Валет? Умер ты, что ли?

– Дал бы Бог умереть, сир! – ответил д’Эпернон. – Я бы не видел того, что приходится видеть.

– Что? Мое бильбоке?

– Ваше величество, если королю грозят величайшие опасности, верноподданный не может не быть в тревоге.

– Снова какие-то опасности! Побрал бы тебя, герцог, самый черный дьявол!

При этих словах король удивительно ловко подхватил кончиком бильбоке шар слоновой кости.

– Значит, вы не ведаете о том, что происходит? – спросил герцог.

– Может быть, и не ведаю, – сказал король.

– Вас окружают сейчас злейшие враги, сир.

– Кто же, например?

– Во-первых, герцогиня де Монпансье.

– Ах да, правда. Вчера она присутствовала на казни Сальседа.

– Как легко вы говорите об этом, ваше величество!

– Ну а мне-то что за дело?

– Значит, вы об этом знали?

– Сам видишь, что знал, раз говорю.

– А что должен приехать господин де Майен, вы тоже знали?

– Со вчерашнего вечера.

– Значит, этот секрет… – протянул неприятно пораженный герцог.

– Разве от короля можно что-нибудь утаить, дорогой мой? – небрежно сказал Генрих.

– Но кто мог вам сообщить?

– Неужели тебе не известно, что у нас, помазанников Божьих, бывают откровения свыше?

– Или полиция.

– Это одно и то же.

– Ах, ваше величество, вы имеете свою полицию и ничего мне об этом не говорите! – продолжал уязвленный д’Эпернон.

– Кто же, черт побери, обо мне позаботится, кроме меня самого?

– Вы меня обижаете, сир.

– У тебя есть рвение, дорогой мой Ла Валет, и это большое достоинство, но ты медлителен, а это крупный недостаток. Вчера в четыре часа твоя новость была бы замечательной, но сегодня…

– Что же сегодня, ваше величество?

– Она малость запоздала, признайся.

– Напротив, видимо, для нее еще слишком рано и вам не угодно меня выслушать, – сказал д’Эпернон.

– Мне? Да я уж битый час тебя слушаю.

– Как? Вам угрожают, на вас собираются напасть, вам ставят западни, а вы не беспокоитесь?

– А зачем? Ведь ты организовал мне охрану и еще вчера утверждал, что обеспечил мое бессмертие. Ты хмуришься? Почему? Разве твои Сорок пять возвратились в Гасконь или же они больше ничего не стоят? Может быть, эти господа – как мулы: испытываешь их – они так и пышут жаром, купишь – еле-еле плетутся.

– Хорошо, ваше величество, вы сами увидите, что они такое.

– Буду очень рад. И скоро я это увижу?

– Может быть, раньше, чем вы думаете.

– Ладно, не пугай!

– Увидите, увидите, ваше величество. Кстати, когда вы едете за город?

– В лес?

– Да.

– В субботу.

– Значит, через три дня?

– Через три дня.

– Мне только это и надо было знать, сир.

Д’Эпернон поклонился королю и вышел.

В приемной он спохватился, что позабыл отпустить г-на Пертинакса с его поста. Но г-н Пертинакс отпустил себя сам.

XXIX
ДВА ДРУГА

Теперь, если угодно читателю, мы последуем за двумя молодыми людьми, которых король, радуясь, что и у него есть маленькие секреты, отправил к своему посланцу Шико.

Едва вскочив в седло, Эрнотон и Сент-Малин чуть не придушили друг друга в воротах, ибо каждый из них старался не дать другому опередить себя.

Действительно, кони их, тесно прижавшись друг к другу, выступали рядом, и от этого колено одного всадника давило на колено другого.

Лицо Сент-Малина побагровело, щеки Эрнотона побледнели.

– Сударь, вы причиняете мне боль! – закричал первый, как только они оказались за воротами. – Раздавить вы меня хотите, что ли?

– Вы тоже делаете мне больно, – ответил Эрнотон. – Только я не жалуюсь.

– Вы, кажется, вознамерились преподать мне урок?

– Ничего я не намерен вам преподать.

– Ах, вот как! – сказал Сент-Малин, понукая свою лошадь, чтобы разговаривать со своим спутником на еще более близком расстоянии. – Повторите то, что вы сейчас сказали.

– Зачем?

– Я вас не совсем понял.

– Вы хотите затеять ссору? – флегматично произнес Эрнотон. – Напрасное старание!

– Зачем бы я стал искать с вами ссоры? Разве я вас знаю? – презрительно возразил Сент-Малин.

– Отлично знаете, сударь, – сказал Эрнотон. – Во-первых, там, откуда мы оба сюда явились, мой дом находится всего в двух лье от вашего, а меня, как человека древнего рода, все вокруг хорошо знают. Во-вторых, вы взбешены, видя меня в Париже, – вы ведь воображали, что вызвали вас одного. И наконец, это письмо король поручил хранить мне.

– Ладно, пусть так! – вскричал Сент-Малин, побледнев от ярости. – Согласен – все это правда. Но из этого следует…

– Что именно?

– …что рядом с вами я чувствую себя не в своей тарелке.

– Уходите, если вам угодно. Черт побери, я не стану вас удерживать.

– Вы делаете вид, что не понимаете.

– Напротив, милостивый государь, я вас отлично понимаю. Вам хотелось бы отнять у меня письмо и везти его самому. К сожалению, для этого пришлось бы меня убить.

– А может быть, этого-то мне и хочется!

– Хотеть и сделать – две разные вещи.

– Спустимся вместе к реке, и вы увидите, не одно ли и то же для меня – захотеть и сделать.

– Милостивый государь, если король поручил мне везти письмо…

– То что же?

– …то я доставлю его куда следует.

– Я силой отниму его у вас, хвастун!

– Надеюсь, вы не вынудите меня размозжить вам череп, словно бешеной собаке?

– Вас?

– Конечно: у меня при себе пистолет, а у вас его нет.

– Ну, ты мне за это заплатишь! – сказал Сент-Малин, осаживая лошадь.

– Надеюсь, после того, как поручение будет выполнено.

– Каналья!

– Пока же, умоляю вас, сдерживайтесь, господин де Сент-Малин. Ибо мы имеем честь служить королю, а у народа, если он сбежится, услышав, как мы ссоримся, создастся очень худое мнение о королевских слугах. И кроме того, подумайте, как станут ликовать враги его величества, видя, что среди защитников престола царит вражда.

Сент-Малин рвал зубами свои перчатки. Из-под его оскаленных зубов текла кровь.

– Легче, сударь, легче, – сказал Эрнотон, – поберегите свои руки, им же придется держать шпагу, когда у нас с вами до этого дойдет.

– О, я сейчас подохну! – вскричал Сент-Малин.

– Тогда мне и делать ничего не придется, – заметил Эрнотон.

Трудно сказать, до чего довела бы Сент-Малина его все возрастающая ярость, но внезапно, переходя Сент-Антуан-скую улицу у Сен-Поля, Эрнотон увидел чьи-то носилки, вскрикнул от изумления и остановился, разглядывая женщину, чье лицо было полускрыто вуалью.

– Мой вчерашний паж, – прошептал он.

Дама, по-видимому, не узнала его и проследовала мимо, глазом не моргнув, но все же откинувшись в глубь носилок.

– Вы, кажется, заставляете меня ждать, – сказал Сент-Малин, – и притом лишь для того, чтобы заглядываться на дам!

– Прошу извинить меня, сударь, – сказал Эрнотон, снова тронув коня.

Теперь молодые люди рысью помчались по улице предместья Сен-Марсо; они не заговаривали даже для перебранки.

Внешне Сент-Малин казался довольно спокойным. Но на самом деле он дрожал от гнева. Ко всему он еще заметил – и, как всякий отлично поймет, это открытие его отнюдь не смягчило, – что, как бы хорошо он ни ездил верхом, при случае он не смог бы угнаться за Эрнотоном, ибо конь его оказался гораздо менее вынослив и был уже весь в мыле, хотя проехали они еще очень небольшое расстояние. Это весьма озаботило Сент-Малина. Словно желая отдать себе полный отчет в том, на что способен его конь, он принялся понукать его и хлыстом и шпорами, что вызвало между ним и лошадью ссору.

Дело происходило на берегу Бьевры.

Лошадь не стала тратить сил на красноречие, как это сделал Эрнотон. Но, вспомнив о своем происхождении– она была нормандской породы, – она затеяла со своим всадником тяжбу, которую он проиграл.

Сперва она осадила назад, потом встала на дыбы, потом прыгнула, как баран, и устремилась к Бьевре. Там она бросилась в воду, где и освободилась от своего всадника.

Проклятия, которыми принялся сыпать Сент-Малин, можно было слышать за целое лье, хотя их наполовину заглушала вода.

Когда ему удалось встать на ноги, глаза у него вылезали на лоб, а из расцарапанного лба струилась по лицу кровь.

Сент-Малин огляделся по сторонам: лошадь его уже поднялась вверх по откосу, и был виден только ее круп, из чего следовало, что ее голова была повернута в сторону Лувра.

Сент-Малин понимал, что усталый, грязный, промокший до костей, весь в крови и ссадинах, он не сможет догнать свою лошадь: даже попытка сделать это была бы смешна.

Тогда он припомнил слова, которые сказал Эрнотону. Если он не пожелал одно мгновение подождать своего спутника на улице Сент-Антуан, можно ли было рассчитывать, что спутник этот будет столь любезен, что станет ожидать его два часа на дороге?

Это рассуждение заставило Сент-Малина от гнева перейти к самому беспросветному отчаянию, особенно когда он увидел из ложбинки, где находился, как Эрнотон молча пришпорил своего коня и помчался наискось по какой-то дороге, видимо, по его мнению, кратчайшей.

У людей, по-настоящему вспыльчивых, кульминация гнева – вспышка безумия.

Одни принимаются бредить.

Другие доходят до полного физического и умственного изнеможения.

Сент-Малин тут же вытащил кинжал: на один миг у него мелькнула мысль вонзить его себе в грудь по самую рукоятку. Никто, даже он сам, не мог бы отдать себе отчет в том, как невыносимо страдал он в эту минуту. Подобный приступ может привести к смерти, а если выживешь – то постареешь лет на десять.

Он поднялся по береговому откосу, руками и коленями упираясь в землю, пока не выбрался наверх.

Там он в полной растерянности устремил взгляд на дорогу: на ней никого не было видно.

Справа исчез Эрнотон, поспешивший, как видно, вперед. Своего коня Сент-Малин тоже не видел.

В лихорадочно возбужденном мозгу Сент-Малина сменяли одна другую мрачные мысли, в которых он гневно ополчался и на других, и на себя самого, как вдруг до слуха его донесся конский топот, и справа, на дороге, по которой уехал Эрнотон, он увидел всадника.

Всадник вел под уздцы вторую лошадь.

Таков был результат предпринятого Карменжем маневра: он взял вправо, зная, что, если убегающую лошадь преследовать, она от страха помчится еще быстрей. Поэтому он поскакал в обход и наперерез нормандцу и стал поджидать коня, загородив ему путь на узкой дороге.

Когда Сент-Малин увидел Карменжа, радость захлестнула его: он ощутил внезапный прилив добрых чувств, благодарности, взор его смягчился, но лицо тотчас же омрачилось: он понял все превосходство Эрнотона, ибо в глубине души должен был признать, что, будь он на месте своего спутника, ему и в голову не пришло бы поступить таким же образом.

Благородство этого поступка сокрушило Сент-Малина: он ощущал его, оценивал и невыразимо страдал. Он пробормотал слова благодарности, на которые Эрнотон не обратил внимания, яростно схватил поводья лошади и, несмотря на боль во всем теле, вскочил в седло.

Эрнотон не произнес ни слова и шагом проехал вперед, поглаживая своего коня.

Как мы уже говорили, Сент-Малин был искусным наездником. Приключившаяся с ним беда была чистой случайностью. После короткой борьбы, в которой он на этот раз взял верх, он заставил коня подчиниться и перейти на рысь.

Уязвленная гордость долго спорила в нем с чувством благодарности. Наконец он еще раз сказал Эрнотону:

– Благодарю вас, сударь.

Эрнотон лишь слегка поклонился, дотронувшись рукой до шляпы.

Дорога показалась Сент-Малину бесконечной. Около половины третьего они заметили человека, который шагал в сопровождении пса. Человек был высокого роста, на боку у него висела шпага. Это был не Шико, хотя руки и ноги были у него не короче.

Сент-Малин, все еще покрытый с ног до головы грязью, не смог удержаться: он увидел, что Эрнотон проехал мимо этого человека, не обратив на него ни малейшего внимания.

В уме гасконца злобной молнией сверкнула мысль, что он может поймать своего спутника на допущенной им ошибке. Он подъехал к идущему по дороге человеку.

– Путник, – обратился он к нему, – вы никого не ждете?

Путешественник окинул взглядом Сент-Малина: надо признаться, вид у того был не очень приятный. Лицо, еще искаженное пережитым приступом ярости, непросохшая грязь на одежде, свежие следы крови на щеках, нахмуренные густые брови, лихорадочная дрожь руки, протянутой к нему скорее угрожающе, чем вопросительно, – все это показалось путнику довольно зловещим.

– Если я жду, то чего-нибудь, а не кого-нибудь. А если бы и ждал кого-нибудь, то уж наверное не вас.

– Очень уж вы невежливы, милейший, – сказал Сент-Малин, радуясь возможности дать наконец своему гневу излиться и вдобавок бесясь при мысли, что ошибся и тем самым усугубил торжество соперника.

Он поднял хлыст, чтобы ударить путника. Но тот, опередив его, поднял палку и нанес Сент-Малину удар по плечу, потом он свистнул своему псу; тот вцепился сначала в ногу коню, а затем в бедро всаднику, вырвав там кусок мяса, а тут лоскут ткани.

Лошадь, разъярясь от боли, снова понесла, и сдержать ее Сент-Малин не смог. Однако, несмотря на все усилия коня, всадник удержался в седле.

Так он проскочил мимо Эрнотона, который взглянул на потерпевшего, но даже не улыбнулся.

Когда Сент-Малину удалось успокоить лошадь, и с ним поравнялся де Карменж, уязвленная гордость его хотя и не укротилась, но, во всяком случае, вошла в известные границы.

– Ну-ну, – сказал он, силясь улыбнуться, – похоже, что у меня сегодня несчастливый день. А ведь этот человек по описанию его величества очень похож на того, с кем мы должны встретиться.

Эрнотон промолчал.

– Я с вами говорю, сударь, – сказал Сент-Малин, выведенный из себя этим молчанием, которое он с полным основанием счел выражением презрения и хотел нарушить каким-нибудь решительным взрывом, даже если бы это стоило ему жизни. – Я с вами говорю: вы что, не слышите?

– У того, кого нам описал его величество, нет ни палки, ни собаки.

– Это верно, – ответил Сент-Малин. – Поразмысли я хорошенько, у меня было бы меньше одной ссадиной на плече и двумя укусами на бедре. Я вижу, что хорошо быть благоразумным и спокойным.

Эрнотон не ответил. Он приподнялся на стременах, приставил ладонь к глазам, чтобы лучше видеть, и сказал:

– Вон там стоит и поджидает нас тот, кого мы ищем.

– Черт возьми, сударь, – глухо вымолвил Сент-Малин, завидуя новому успеху своего спутника, – у вас зоркие глаза. Я едва-едва различаю какую-то черную точку.

Эрнотон молча ехал вперед. Вскоре уже и Сент-Малин смог увидеть и узнать человека, описанного королем. Им опять овладело дурное чувство, он пришпорил коня, чтобы подъехать первым.

Эрнотон этого ждал. Он взглянул на него без всякой угрозы и даже как бы случайно. Этот взгляд заставил Сент-Малина сдержаться, и он перевел коня на шаг.