Текст книги "Сорок пять"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

По знаку, поданному лейтенантом Таншоном, распоряжавшимся приведением приговора в исполнение, два лучника, пробиваясь через толпу, уже направились за лошадьми.

При других обстоятельствах, направляйся они по другому делу, лучники и шагу не смогли бы ступить в такой толчее. Но толпа знала, зачем идут лучники, она расступилась, давая дорогу, как в переполненном театре всегда освобождают место для актеров, исполняющих главные роли.

В ту же минуту у дверей королевской ложи послышался какой-то шум, и служитель, приподняв портьеру, доложил их величествам, что председатель парламента Бриссон и четверо советников, из которых один был докладчиком по делу Сальседа, просят разрешения переговорить с королем по поводу казни.

– Отлично, – сказал король.

Обернувшись к Екатерине, он прибавил:

– Ну вот, матушка, теперь вы будете довольны.

В знак одобрения Екатерина слегка кивнула головой.

– Сир, прошу вас об одной милости, – обратился к королю Жуаез.

– Говори, Жуаез, – ответил король, – и если ты просишь милости не для осужденного…

– Будьте покойны, ваше величество.

– Я слушаю.

– Сир, есть нечто такое, чего не переносят глаза моего брата, а в особенности мои: это красные и черные одеяния. Пусть ваше величество по доброте своей разрешит нам удалиться.

– Как?! Неужели вас столь мало волнуют мои дела, господин де Жуаез, что вы хотите уйти от меня в такой момент? – вскричал Генрих.

– Не извольте так думать, сир: все, что касается вашего величества, меня глубоко трогает. Но натура моя так жалка – слабая женщина и та сильнее меня. Как увижу казнь, так потом целую неделю болен. А ведь теперь, когда мой брат, не знаю уж почему, перестал смеяться, при дворе смеюсь я один: сами посудите, во что превратится несчастный Лувр, и без того такой унылый, если из-за меня станет еще мрачней? А потому смилуйтесь, ваше величество…

– Ты хочешь покинуть меня, Анн? – спросил Генрих с невыразимой печалью в голосе.

– Ей-Богу, ваше величество, вы чересчур требовательны; казнь на Гревской площади – это для вас и мщение, и зрелище, да еще какое! В противоположность мне вы такие зрелища очень любите. Но мщения и зрелища вам мало, вы еще хотите наслаждаться слабодушием ваших друзей.

– Останься, Жуаез, останься. Увидишь, как это интересно.

– Не сомневаюсь. Боюсь даже, как уже докладывал вашему величеству, что станет чересчур интересно, и я уже не смогу этого выдержать. Так вы разрешите нам удалиться, не правда ли?

И Жуаез двинулся по направлению к двери.

– Что ж, – произнес Генрих со вздохом. – Делай, как хочешь. Одиночество – моя участь.

И король, наморщив лоб, обернулся к матери: он опасался, не слышала ли она разговор с фаворитом.

Екатерина обладала слухом таким же чутким, как зорки были ее глаза. Но когда она не хотела чего-нибудь слышать, не было человека более тугого на ухо.

Тем временем Жуаез шептал брату:

– Живей, живей, дю Бушаж! Пока будут входить советники, проскользни за их широкими мантиями и улепетнем. Сейчас король сказал “да” – через пять минут он скажет “нет”.

– Спасибо, спасибо, брат, – ответил юноша. – Мне тоже не терпелось уйти.

– Ну, ну, вот появляются вороны, улетай, нежный соловушка.

И действительно, оба молодых человека, словно быстрые тени, скрылись за спинами господ советников.

Тяжелые складки гобелена опустились.

Когда король обернулся, молодые люди уже исчезли. Генрих вздохнул и поцеловал собачку.

V
КАЗНЬ

Советники молча стояли в глубине королевской ложи, ожидая, когда король заговорит.

Король заставил их немного подождать, затем обернулся к ним:

– Ну, что новенького, господа? Здравствуйте, господин председатель.

– Сир, – поклонившись ответил господин Бриссон со свойственным ему нечопорным достоинством, которое при дворе называли гугенотской любезностью, – мы явились по высказанному господином де Ту пожеланию умолять ваше величество даровать преступнику жизнь. Он, конечно, должен сделать некоторые разоблачения, и, обещав ему помилование, можно этого добиться.

– Но, – возразил король, – разве они не получены, господин председатель?

– Да, частично получены: вашему величеству их достаточно?

– Я знаю то, что знаю, сударь.

– Так, значит, вашему величеству известно и о причастности к этому делу Испании?

– Испании? Да, господин председатель, и даже некоторых других держав.

– Важно было бы официально установить эту причастность.

– Поэтому, господин председатель, – вмешалась Екатерина, – король намеревается отложить казнь, если виновный подпишет признание, соответствующее тем показаниям, которые он дал судье, подвергшему его пытке.

Бриссон повернулся к королю и вопросительно взглянул на него.

– Таково мое намерение, – сказал Генрих, – я больше не стану его скрывать. В доказательство, господин Бриссон, уполномочиваю вас сообщить об этом осужденному через нашего лейтенанта Таншона.

– Других повелений не будет, ваше величество?

– Нет. Но в признаниях не должно быть никаких изменений, в противном случае я беру слово назад. Они должны быть повторены полностью перед всем народом.

– Слушаю, сир. Должны быть названы имена сообщников?

– Все без исключения.

– Даже если по показаниям осужденного носители этих имен окажутся повинными в государственной измене и вооруженном мятеже?

– Даже в том случае, если это будут имена моих ближайших родственников.

– Все будет сделано согласно повелению вашего величества.

– Для того чтобы не произошло недоразумения, я объяснюсь подробно. Осужденному принесут перья и бумагу. Он напишет свое признание публично, показав тем самым, что полагается на наше милосердие и вверяет себя нашей милости. А затем мы посмотрим.

– Но я могу обещать?..

– Ну да! Конечно, обещайте.

– Ступайте, господа, – сказал председатель Бриссон, обращаясь к советникам.

И, почтительно поклонившись королю, он вышел вслед за ними.

– Он заговорит, – сказала Луиза Лотарингская, вся трепеща. – Он заговорит, и ваше величество помилует его. Смотрите, на губах его выступает пена.

– Нет-нет, он кого-то ищет глазами, – сказала Екатерина.

– Он ищет, только и всего. Но кого же он ищет?

– Да, черт побери! – воскликнул Генрих III. – Догадаться нетрудно. Он ищет герцога Пармского, герцога Гиза, он ищет его католическое величество, моего испанского брата. Да, ищи, ищи! Может быть, ты воображаешь, что на Гревской площади устроить засаду еще легче, чем на дороге во Фландрию? На эшафот тебя возвел один Бельевр; так будь уверен, что у меня здесь найдется сотня Бельевров, чтобы помешать тебе сойти оттуда.

Сальсед увидел, как лучники отправились за лошадьми, увидел, как в королевскую ложу зашли председатель и советники и как затем удалились: он понял, что король велел приступить к казни. Тогда-то на его губах и проступила кровавая пена, которую заметила молодая королева: в охватившем его смертельном нетерпении несчастный до крови кусал себе губы.

– Никого, никого! – шептал он. – Никого из тех, кто обещал прийти мне на помощь! Подлецы! Подлецы! Подлецы!

Лейтенант Таншон подошел к эшафоту и обратился к палачу:

– Приготовьтесь!

Тот подал знак своим помощникам на другом конце площади. Видно было, как лошади, пробираясь через толпу, оставляли после себя, подобно кораблю в море, волнующуюся борозду, которая постепенно сглаживалась. Это были собравшиеся на площади зрители: быстрое движение коней оттесняло их в разные стороны или сбивало с ног. Но взбаламученное море тотчас же успокаивалось, и часто те, кто стоял ближе к эшафоту, оказывались теперь сзади, ибо более сильные раньше их заполняли пустое пространство.

Когда лошади дошли до угла улицы Ваннери, можно было заметить, как уже знакомый нам красивый молодой человек соскочил с тумбы, на которой стоял: его столкнул с нее мальчик лет шестнадцати, видимо, захваченный ужасным зрелищем.

Это были таинственный паж и виконт Эрнотон де Карменж.

– Скорее, скорее, – шептал паж своему спутнику, – пробивайтесь вперед, пока есть возможность, нельзя терять ни секунды.

– Но нас же задушат, – ответил Эрнотон, – вы, дружок мой, просто обезумели.

– Я хочу видеть, видеть как можно лучше, – властно произнес паж; чувствовалось, что это приказ, исходивший от человека, привыкшего повелевать. Эрнотон повиновался.

– Поближе к лошадям, поближе к лошадям, – сказал паж, – не отступайте от них ни на шаг, иначе мы не доберемся.

– Но пока мы доберемся, вас разорвут на части!

– Обо мне не беспокойтесь. Вперед! Вперед!

– Лошади будут брыкаться!

– Хватайте крайнюю за хвост: лошадь никогда не станет брыкаться, если держать ее за хвост.

Эрнотон помимо воли подчинился странному влиянию юноши. Он послушно ухватился за хвост лошади, а паж, в свою очередь, уцепился за его пояс.

Они пробирались сквозь толпу, волнующуюся, как море, непроходимую, словно колючий кустарник, оставляя по дороге то клок плаща, то лоскут куртки, то даже гофрированный воротник рубашки, и наконец вместе с лошадьми оказались в трех шагах от эшафота, где в судорогах отчаяния корчился Сальсед.

– Ну как, добрались мы? – прошептал юноша, еще переводя дух, когда почувствовал, что Эрнотон остановился.

– Да, – ответил виконт, – к счастью, дошли, я уже обессилел.

– Я ничего не вижу.

– Пройдите вперед.

– Нет, нет, еще рано… Что там делают?

– Вяжут петли на концах веревок.

– А он, что делает он?

– Кто он?

– Осужденный.

– Озирается по сторонам, словно подстерегающий добычу ястреб.

Лошади стояли у самого эшафота, так что помощники палача смогли привязать к рукам и ногам Сальседа постромки, прикрепленные к хомутам.

Когда петли веревок грубо врезались ему в лодыжки, Сальсед издал рычание.

Тогда последним, не поддающимся описанию взглядом он окинул огромную площадь, так что тысяч сто зрителей оказались в поле его зрения.

– Сударь, – учтиво сказал ему лейтенант Таншон, – не угодно ли вам будет обратиться к народу до того, как мы начнем?

А на ухо осужденному прошептал:

– Чистосердечное признание – и вы спасете свою жизнь.

Сальсед взглянул ему в глаза, проникая до самого дна души. Взгляд этот был настолько красноречив, что он, казалось, вырвал правду из сердца Таншона, так что вся она раскрылась перед Сальседом.

Тот не мог обмануться; он понял, что лейтенант вполне искренен, что он выполнит обещанное.

– Видите, – продолжал Таншон, – вас покинули на произвол судьбы. Единственная ваша надежда – то, что я вам предлагаю.

– Хорошо! – с хриплым вздохом вырвалось у Сальседа. – Угомоните толпу. Я готов говорить.

– Король требует письменного признания за вашей подписью.

– Тогда развяжите мне руки и дайте перо. Я напишу.

– Признание?

– Да, признание, я согласен.

Ликующему Таншону оставалось лишь подать знак: все было предусмотрено. Один из лучников передал лейтенанту чернильницу, перья, бумагу, которые тот и положил прямо на доски эшафота.

В то же время веревку, крепко охватывавшую руку Сальседа, отпустили фута на три, а его самого приподняли на помосте, чтобы он мог писать.

Сальсед, очутившись наконец в сидячем положении, несколько раз глубоко вздохнул и, разминая руку, вытер губы и откинул взмокшие от пота и свисавшие до колен волосы.

– Ну-ну, – сказал Таншон, – садитесь поудобнее и напишите все подробно!

– О, не бойтесь, – ответил Сальсед, потянувшись за пером, – не бойтесь, я все припомню тем, кто обо мне забыл.

С этими словами он последний раз окинул взглядом толпу.

Видимо, для пажа наступило время показаться, ибо, схватив Эрнотона за руку, он сказал:

– Сударь, молю вас, возьмите меня на руки и приподнимите повыше: из-за голов я ничего не вижу.

– Да вы просто ненасытны, молодой человек, ей-Богу!

– Окажите мне последнюю услугу, сударь!

– Вы, право, злоупотребляете.

– Я должен увидеть осужденного, понимаете? Я должен его увидеть!

И так как Эрнотон медлил с ответом, он взмолился:

– Сжальтесь, сударь, сделайте милость, умоляю вас!

Теперь юноша уже не был капризным тираном, он молил так жалобно, что невозможно было устоять.

Эрнотон взял его за талию и приподнял не без удивления – таким легким оказалось это юное тело.

Теперь голова пажа вознеслась над головами всех прочих зрителей.

Как раз в это мгновение, еще раз окинув взглядом всю площадь, Сальсед взялся за перо.

Он увидел лицо юноши и застыл от изумления.

В тот же миг паж приложил к губам два пальца. Ликование озарило лицо осужденного: оно было похоже на опьянение, охватившее злого богача из евангельской притчи, когда Лазарь уронил ему на пересохший язык каплю воды.

Он увидел знак, которого с таким нетерпением ждал, знак, возвещавший, что его спасут.

В течение нескольких секунд Сальсед не сводил глаз с площади, затем схватил лист бумаги, который протягивал ему обеспокоенный его колебаниями Таншон, и принялся с лихорадочной поспешностью писать.

– Пишет, пишет! – пронеслось в толпе.

– Пишет! – произнес король. – Клянусь Богом, я его помилую.

Внезапно Сальсед перестал писать и еще раз взглянул на юношу.

Тот повторил знак, и Сальсед снова стал писать.

Затем, спустя еще несколько мгновений, он опять поднял глаза. На этот раз паж не только сделал знак пальцами, но и кивнул головой.

– Вы кончили? – спросил Таншон, не спускавший глаз с бумаги.

– Да, – машинально ответил Сальсед.

– Так подпишите.

Сальсед поставил свою подпись, не глядя на бумагу: глаза его были устремлены на юношу.

Таншон протянул руку к бумаге.

– Королю, только королю! – произнес Сальсед.

И он отдал бумагу лейтенанту королевских лучников, но немного помедлив, словно побежденный воин, сдающий врагу свое последнее оружие.

– Если вы действительно во всем признались, господин де Сальсед, – сказал лейтенант, – то вы спасены.

Насмешливая, но вместе с тем тревожная улыбка, заиграла на губах осужденного; он словно нетерпеливо спрашивал о чем-то неведомого собеседника.

Усталый Эрнотон решил тем временем освободиться от обременявшего его юноши; он разнял руки, и паж соскользнул на землю.

Не видя больше молодого человека, Сальсед стал искать его повсюду глазами. Затем, словно в смятении, он вскочил:

– Ну когда же, когда!

Никто ему не ответил.

– Скорее, скорее, торопитесь! – крикнул он. – Король уже взял бумагу, сейчас он прочтет ее.

Никто не шевельнулся.

Король поспешно развернул признание Сальседа.

– О тысяча демонов! – закричал Сальсед. – Неужто надо мной посмеялись? Но ведь я ее узнал! Это была она, она!

Пробежав глазами первые несколько строк, король пришел в негодование.

Побледнев, он воскликнул:

– О, негодяй! Злодей!

– В чем дело, сын мой? – спросила Екатерина.

– Он отказывается от своих показаний, матушка! Он утверждает, что никогда ни в чем не сознавался.

– А дальше?

– А дальше он заявляет, что де Гизы ни в чем не повинны и никакого отношения к заговору не имеют.

– Что ж, – пробормотала Екатерина, – а если это правда?

– Он лжет, – вскричал король, – лжет, как последний нечестивец!

– Как знать, сын мой? Может быть, Гизов оклеветали. Может быть, судьи в своем чрезмерном рвении неверно истолковали показания.

– Что вы, матушка! – вскричал Генрих, не в силах более сдерживаться. – Я сам все слышал.

– Вы, сын мой?

– Да, я.

– Когда же это?

– Когда преступника пытали… Я стоял за портьерой. Я не пропустил ни одного его слова, и каждое это слово вонзилось мне в мозг, точно гвоздь, вбиваемый молотком.

– Так пусть же он снова заговорит под пыткой, раз иначе нельзя. Прикажите подхлестнуть лошадей.

Разъяренный Генрих поднял руку.

Лейтенант Таншон повторил этот жест.

Веревки уже снова были привязаны к рукам и ногам осужденного. Четверо человек прыгнули на спины лошадям, щелкнули четыре кнута, и четыре лошади рванули в разные стороны.

Ужасающий хруст и душераздирающий вопль донеслись с помоста эшафота. Видно было, как руки и ноги несчастного Сальседа посинели, вытянулись и налились кровью. В лице его уже не было ничего человеческого – оно казалось личиной демона.

– Предательство, предательство! – закричал он. – Хорошо же, я буду говорить, я все скажу! А, проклятая гер…

Голос его перекрывал лошадиное ржание и ропот толпы, но внезапно он стих.

– Стойте, стойте! – кричала Екатерина.

Но было уже поздно. Голова Сальседа, сперва приподнявшаяся в судорогах от боли и ярости, упала на эшафот.

– Дайте ему говорить! – вопила королева-мать. – Стойте, стойте же!

Зрачки Сальседа, непомерно расширенные, не двигались, упорно глядя туда, где он увидел пажа. Сообразительный Таншон стал смотреть в том же направлении.

Но Сальсед уже не мог говорить. Он был мертв. Таншон едва слышно отдал какое-то приказание своим лучникам, которые тотчас же бросились туда, куда указывал изобличающий взор Сальседа.

– Я обнаружен, – шепнул юный паж на ухо Эрнотону. – Сжальтесь, помогите мне, спасите меня, сударь. Они идут, идут!

– Но чего же вы хотите?

– Бежать. Разве вы не видите, что они ищут меня?

– Но кто вы?

– Женщина… Спасите, защитите меня!

Эрнотон побледнел. Однако великодушие победило удивление и страх.

Он поставил девушку перед собой и, энергично расталкивая толпу эфесом шпаги, расчистил ей путь и протолкнул до угла улицы Мутон к распахнутой двери.

Юный паж бросился вперед и исчез за дверью, которая, казалось, только этого и ждала, ибо тотчас же за ним захлопнулась.

Эрнотон даже не успел спросить девушку, как ее имя и как им увидеться снова.

Но прежде чем исчезнуть, незнакомка, словно угадав его мысли, кивнула Эрнотону и бросила ему многообещающий взгляд.

Эрнотон пошел обратно на площадь и окинул взором эшафот и королевскую ложу. Сальсед, неподвижный, мертвенно-бледный, вытянувшись, лежал на помосте.

Екатерина, тоже мертвенно-бледная, вся дрожа, стояла в своей ложе.

– Сын мой, – вымолвила она наконец, отирая со лба пот, – сын мой, следовало бы переменить главного палача, он сторонник Лиги.

– Из чего вы это заключаете, матушка? – спросил Генрих.

– Смотрите, смотрите хорошенько!

– Ну, я смотрю, а дальше что?

– Сальсед умер после первой же растяжки.

– Он оказался слишком чувствителен к боли.

– Да нет же, нет! – возразила Екатерина с презрительной усмешкой – очень уж непонятливым показался ей сын. – Его удавили из-под эшафота тонкой веревкой как раз в то мгновение, когда он намеревался обвинить тех, кто обрек его на смерть. Велите какому-нибудь ученому лекарю осмотреть труп, и, я уверена, на его шее найдут след от веревки.

– Вы правы, – произнес Генрих, и глаза его на мгновение вспыхнули, – моему кузену де Гизу служат лучше, чем мне.

– Тс-с, сын мой! – сказала Екатерина. – Не поднимайте шума, над нами только посмеются: ведь мы опять одурачены.

– Жуаез правильно поступил, что пошел развлечься в другое место. В этом мире больше ни на что нельзя положиться, даже на казнь. Пойдемте, пойдемте отсюда!

VI
БРАТЬЯ ЖУАЕЗЫ

Пока на площади и в королевской ложе происходило все описанное выше, оба брата де Жуаезы, как мы видели, выбрались из ратуши черным ходом и, оставив своих слуг с лошадьми у королевских экипажей, пошли бок о бок по улицам этого обычно людного, но сейчас почти пустынного квартала; весь народ, жадный до зрелищ, собрался на Гревской площади.

Выйдя из ратуши, они зашагали рука об руку, но не говоря ни слова.

Анри, обычно такой веселый, был чем-то озабочен и почти угрюм.

Анн казался встревоженным и смущенным молчанием брата.

Он заговорил первый:

– Куда же ты ведешь меня, Анри?

– Я никуда тебя не веду – я просто иду куда глаза глядят, – ответил Анри, словно внезапно пробудившись. – Ты хочешь куда-нибудь пойти?

– А ты?

– О, мне безразлично, куда идти.

– Но ведь ты каждый вечер куда-то уходишь, – сказал Анн, – каждый вечер в один и тот же час ты выходишь из дому и возвращаешься поздно ночью, а то и вовсе не приходишь.

– Ты что же, допрашиваешь меня? – спросил Анри. В голосе его чувствовалась нежность, смешанная с известным уважением к старшему брату.

– Чтобы я стал тебя допрашивать? – переспросил Анн. – Боже упаси! Чужая тайна неприкосновенна.

– Когда ты только пожелаешь, брат, – ответил Анри, – у меня от тебя не будет никаких тайн. Ты же сам это знаешь.

– У тебя не будет от меня тайн?

– Никогда. Ведь ты и сеньор мой, и друг.

– По правде сказать, я думал, что у тебя могут быть от меня тайны: я ведь всего-навсего мирянин. Я думал, что для исповеди у тебя есть наш ученый братец, этот столп богословской науки, светоч веры, мудрый духовник всего двора, который когда-нибудь станет кардиналом; я полагал, что ты доверяешься ему, исповедуешься у него, получаешь и отпущение грехов, и… кто знает? – может быть, даже полезный совет. Ибо, – прибавил Анн со смехом, – члены нашей семьи – на все руки мастера, тебе это хорошо известно: доказательство – наш возлюбленный батюшка.

Анри дю Бушаж схватил брата за руку и с жаром пожал ее.

– Ты для меня, милый мой Анн, – сказал он, – больше, чем духовник, больше, чем исповедник, больше, чем отец: повторяю тебе – ты мой друг.

– Тогда скажи мне, друг мой, почему ты, прежде такой веселый, становишься все печальнее, почему ты теперь выходишь из дому не днем, а только по ночам?

– Я вовсе не печален, – улыбнувшись, ответил Анри.

– Что же с тобой такое?

– Я влюблен.

– Тогда откуда же такая озабоченность?

– Оттого, что я беспрерывно думаю о своей любви.

– Вот и сейчас ты вздыхаешь!

– Увы.

– Ты вздыхаешь, ты, Анри, граф дю Бушаж, брат Жуаеза, которого злые языки называют третьим королем Франции!.. Ты ведь знаешь, что второй – это герцог де Гиз… если не первый… Ты, богатый, красивый, ты, который при первом же представившемся случае станет, как я, пэром Франции и герцогом, – ты влюблен, задумчив, вздыхаешь… ты, избравший себе девизом: “Hilariter”[1]1
  “Радостно” (лат.). Намек на фамилию Жуаез, что означает “радостный”.


[Закрыть].

– Милый мой Анн, от всех этих даров прошлого и обещаний будущего я никогда не ожидал счастья. Я не честолюбив.

– То есть теперь не честолюбив.

– Во всяком случае, я не гонюсь за тем, о чем ты говоришь.

– Сейчас – возможно. Но потом это вернется.

– Никогда, брат. Я ничего не желаю. Ничего не хочу.

– И ты не прав. Тебя зовут Жуаез – это одно из лучших имен во Франции, твой брат – любимец короля, ты должен всего хотеть, ко всему стремиться, все получать.

Анри покачал белокурой, грустно поникшей головой.

– Послушай, – сказал Анн, – мы одни, вдали от всех. Черт побери, да мы и не заметили, как перешли реку и стоим на Турнельском мосту. Не думаю, чтобы на этом пустынном берегу, у этой зеленой воды, на таком холодном ветру нас кто-нибудь подслушал. Может быть, тебе надо сообщить мне что-нибудь важное?

– Нет-нет, ничего. Я просто влюблен, и ты это уже знаешь – ведь я сам тебе только что сказал.

– Но черт возьми, это же несерьезно, – вскричал Анн, топнув ногой. – Клянусь папой римским, я ведь тоже влюблен.

– Не так, как я, брат.

– Я ведь тоже порой думаю о своей возлюбленной.

– Да, но не постоянно.

– У меня тоже бывают любовные огорчения, даже горести.

– Да, но у тебя есть и радости, ты любим.

– О, мне приходится преодолевать препятствия: от меня требуют соблюдения величайшей тайны.

– Требуют? Ты сказал “требуют”? Если твоя возлюбленная требует, значит, она тебе принадлежит.

– Ясное дело, она мне принадлежит, то есть принадлежит мне и господину де Майену. Ибо, доверюсь тебе, у меня та же любовница, что и у этого бабника Майена. Девица без ума от меня, она в один миг бросила бы Майена, только боится, что он ее убьет: ты ведь знаешь – убивать женщин вошло у него в привычку. Вдобавок я ненавижу этих Гизов, и меня забавляет… развлекаться за их счет. Ну так вот, говорю тебе, у меня бывают препятствия и размолвки, но из-за этого я не становлюсь мрачным, как монах, не таращу глаз. Продолжаю смеяться если не всегда, то хотя бы время от времени. Ну же, доверься мне: кого ты любишь? Твоя любовница, по крайней мере, красива?

– Увы, брат, она вовсе не моя любовница.

– Но она красива?

– Даже слишком.

– Как ее зовут?

– Не знаю.

– Ну вот еще!

– Клянусь честью.

– Друг мой, я начинаю думать, что дело опаснее, чем мне казалось. Это уже не грусть, клянусь папой. Это безумие!

– Она говорила со мной всего один раз, или, вернее, она лишь однажды говорила в моем присутствии, и с той поры я ни разу не слышал ее голоса.

– И ты ничего о ней не разузнал?

– У кого?

– Как у кого? У соседей.

– Она живет в доме одна, и никто ее не знает.

– Что ж, выходит, это какая-то тень?

– Эта женщина, высокая и прекрасная, как нимфа, неулыбчивая и строгая, как архангел Гавриил.

– Где ты увидел ее? Как вы встретились?

– Однажды я увязался за какой-то девушкой на перекрестке Жипсьен, зашел в церковную ограду. Там, под деревьями, есть каменная плита… Ты когда-нибудь заходил туда?

– Никогда. Но неважно, продолжай. Плита под деревьями, ну, а дальше что?

– Начинало смеркаться. Я потерял девушку из виду и, разыскивая ее, подошел к плите.

– Ну, ну, я слушаю.

– Подходя, я заметил кого-то в женском платье, я протянул руки, но вдруг голос какого-то мужчины, мною раньше не замеченного, произнес: “Простите, сударь, простите”, – и рука этого человека отстранила меня – без резкости, но твердо.

– Он осмелился коснуться тебя, Жуаез?!

– Слушай. Лицо его было скрыто капюшоном: я принял его за монаха. Кроме того, на меня произвел впечатление его вежливый, даже дружелюбный тон; он указывал на находившуюся шагах в десяти от нас женщину, чье белое одеяние повлекло меня в ту сторону: она как раз преклонила колени перед каменной плитой, словно перед алтарем.

Я остановился. Было это в начале сентября. Воздух был теплый. Розы и фиалки, посаженные верующими на могилах, овевали меня нежным ароматом. За колокольней церкви сквозь белесоватое облачко прорывался лунный луч, посеребривший верхние стекла витражей, в то время как нижние золотил отблеск зажженных в церкви свечей. Друг мой, подействовала ли на меня торжественность обстановки или благородная внешность этой коленопреклоненной женщины, но она сияла для меня в темноте, словно мраморная статуя. Я ощутил к ней необъяснимое почтение, и в сердце мое проник холод.

Я жадно глядел на нее.

Она склонилась над плитой, обняла ее обеими руками, приникла к ней губами, и я увидел, что плечи ее сотрясаются от рыданий. Такого голоса ты никогда не слыхал; никогда еще острая сталь не пронзала чье-либо сердце так мучительно, как мое.

Плача, она целовала камень, словно в каком-то исступлении, и тут я просто погиб. Слезы ее растрогали мое сердце, поцелуи эти довели меня до безумия.

– Но клянусь папой, это она обезумела, – сказал Жуаез, – кому придет в голову целовать камень и рыдать без всякого повода?

– О, рыданья эти вызвала великая скорбь, а целовать камень ее заставила глубокая любовь. Но кого же она любила? Кого оплакивала? За кого молилась?

– А ты не расспрашивал мужчину?

– Расспрашивал.

– Что он тебе ответил?

– Что она потеряла мужа.

– Да разве мужей так оплакивают? – сказал Жуаез. – Ну и ответ, черт побери. И ты им удовлетворился?

– Пришлось: другого он мне дать не пожелал.

– А сам этот человек – кто он?

– Нечто вроде ее слуги.

– А как его зовут?

– Он не захотел сказать.

– Молод?.. Стар?

– Лет двадцати восьми.

– Ну ладно, а дальше?.. Она ведь не всю ночь напролет молилась и плакала, верно?

– Нет. Выплакав все слезы, она поднялась. Этой женщиной владела такая скорбь, что я, вместо того чтобы устремиться за ней, как сделал бы в любом другом случае, отступил. Тогда-то она подошла ко мне, вернее, пошла в мою сторону, ибо меня она даже не заметила. Лунный луч озарил ее лицо, и оно показалось мне необыкновенно прекрасным: на него снова легла печать скорбной суровости. Ни трепета, ни содроганий, ни слез – оставался только их влажный след. Глаза еще блестели. Приоткрытый рот вбирал в себя дыхание жизни, которое еще миг назад, казалось, оставляло ее. Медленно прошла она несколько шагов, как люди, блуждающие во сне. Тот человек поспешил к ней и взял ее за руку, ибо она, по-видимому, не сознавала, что ступает по земле. О брат, какая пугающая красота и какая сверхчеловеческая сила была в ней! Ничего подобного я еще не видел: лишь иногда во сне, когда передо мною разверзалось небо, оттуда нисходили видения, подобные этой яви.

– Дальше, Анри, дальше! – просил Анн, помимо воли увлеченный рассказом, над которым он намеревался посмеяться.

– Рассказ мой близится к концу. Слуга произнес шепотом несколько слов, и она опустила вуаль. Наверно, он сказал, что они здесь не одни, но она даже не взглянула в мою сторону. Она опустила вуаль, и больше я ее не видел. Мне почудилось, что все небо заволокло и что она не живое существо, а тень, выступившая из этих могил, которые, пока я шел, безмолвно проплывали мимо меня, заросшие буйной травой.

Она вышла из ограды, я последовал за ней. Слуга время от времени оборачивался и мог меня видеть, ибо я не скрывался, как ни был потрясен. Что поделаешь – надо мной еще властны были прежние пошлые привычки, в сердце еще оставалась закваска былой грубости.

– Что ты хочешь этим сказать, Анри? – спросил Анн. – Я тебя не понимаю.

Юноша улыбнулся:

– Я хочу сказать, что провел бурную молодость, что мне часто казалось, будто я люблю, и что до этого мгновения я мог каждой приглянувшейся мне женщине предложить свою любовь.

– Ого, а она-то что же такое? – сказал Жуаез, стараясь вновь обрести веселость, утраченную им после признаний брата. – Берегись, Анри, ты заговариваешься. Разве это не женщина из плоти и крови?

– Брат, – ответил юноша, лихорадочно пожимая руку Жуаеза, – брат, – произнес он так тихо, что его дыхание едва долетало до слуха старшего, – беру Господа Бога в свидетели: я не знаю, земное ли она существо.

– Клянусь папой! – вскричал тот. – Я бы испугался, если бы можно было испугать Жуаеза.

Затем, все еще пытаясь вернуть себе веселое расположение духа, он сказал:

– Но ведь она ходит по земле, плачет и умеет целовать – ты сам говорил, – и, по-моему, это, друг милый, не предвещает ничего худого. Что же было дальше?

– Дальше почти ничего. Я шел вслед за ней, она не попыталась скрыться, свернуть с дороги, переменить направление. Она, видимо, даже и не думала о чем-либо подобном.

– И где же она жила?

– Недалеко от Бастилии, на улице Ледигьер. Когда они дошли до дому, спутник ее обернулся и увидел меня.

– Тогда ты сделал ему знак, что хотел бы с ним поговорить?

– Я не осмелился. То, что я тебе скажу, покажется нелепостью, но перед слугой я робел почти так же, как и перед его госпожой.

– Нов дом-то, я надеюсь, ты вошел?

– Нет, брат мой.

– Право же, Анри, просто не верится, что ты Жуаез. На другой день ты, по крайней мере, вернулся туда?

– Да, но напрасно. Напрасно ходил я и на перекресток Жипсьен, и на улицу Ледигьер.

– Она исчезла?

– Ускользнула, как тень.

– Ты расспрашивал о ней?

– Улица мало населена, никто не мог мне ничего сообщить. Я подстерегал того человека, чтобы расспросить его, но он тоже больше не появлялся. Однако свет, проникавший по вечерам сквозь щели ставен, утешал меня, указывая, что она еще здесь. Я испробовал сотни способов проникнуть в дом: письма, цветы, подарки – все было напрасно. Однажды вечером не появился и свет и больше уже не появлялся ни разу: даме, наверно, наскучило мое преследование, и она переехала с улицы Ледигьер. И никто не смог сказать – куда.