Текст книги "Цезарь"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 37

Мы уже говорили, что миллионы Габиния не давали Крассу заснуть.

В самом деле, Габиний воротился в Рим, обобрав Иудею и Египет. Он хотел даже отправиться в Ктесифон и Селевкию, и обобрать и их тоже; но всадники, разозлившись, что он все забрал себе и ничего не оставил им, написали Цицерону.

Цицерон, всегда готовый кого-нибудь обвинить, обвинил Габиния.

На этот раз он несколько поторопился.

Габиний был человеком Помпея, и вполне может быть, что воровал он не только для себя.

Помпей пошел к Цицерону, стал убеждать его, что тот ошибся, что Габиний – честнейший человек в мире, и что вместо того, чтобы обвинять Габиния, он должен был бы выступать в его защиту.

Цицерон понял, что он сделал что-то не то, и поспешил вернуться к исходному положению. Но он не пытался убедить себя, что поступил честно; он не пытался убедить в этом даже своих друзей. Взгляните на его письма; он стонет и жалуется на свое ремесло, он пытается иногда шутить, он надеется к этому привыкнуть.

– Ну что ж! – говорит он, – я постараюсь; желудок грубеет (stomachus concalluit).

Итак, этот великолепный кусок мира, Ктесифон и Селевкию, ушедший из рук Габиния, страстно желал получить Красс; вот только это желание застилало ему глаза и мешало видеть опасность.

Он знал только по слухам и по тому, что видел Помпей, какой ужасной была эта скифская конница, которая, как у современных мамлюков, набиралась из купленных рабов, которая кочевала по северной Азии, по империи Селевкидов, и которая присоединила к этой империи Месопотамию, Вавилонию, Мидию, Атропатену, Сузианию, Персиду, Гирканию и еще бог знает что!

Эта монархия, главным образом феодальная, была основана Арсаком за двести пятьдесят лет до Рождества Христова, и в то время, где мы с вами находимся, ею правил царь Ород I.

Но что было достоверно известно, так это то, что парфяне были страшными противниками: они все были покрыты железом с ног до головы, и люди, и лошади; их оружием были стрелы, опаснее которых еще не видывали, – убийственные в атаке и, возможно, еще более убийственные при отступлении, потому что они продолжали выпускать их, убегая, через левое плечо.

В момент отъезда Красс написал Цезарю, чтобы попросить у него обратно своего сына, который служил тогда под его началом. Цезарь ответил Крассу, что он не только пришлет ему сына, но и даст ему в сопровождение тысячу отборной конницы и корпус галлов, которые, как он обещал, были первейшими солдатами в мире после римлян, а иногда даже и превосходили их.

Таков был Цезарь: занятый тяжелейшей войной, он посылал каждый год в Рим по пять или шесть миллионов, чтобы поддерживать там свою популярность, и предоставлял два легиона Помпею и три тысячи человек Крассу.

Когда Красс уже собрался выступить из Рима, вспыхнул бунт. Катон громогласно осуждал войну с Парфией.

– С какой стати, – говорил он, – Рим станет искать ссоры с народом, который ни в чем не вредит ему, и с которым существуют соглашения?

Народный трибун Атей придерживался того же мнения, что и Катон. Он заявил, что не позволит Крассу уйти. Красс, увидев эти волнения в Риме, испугался; он пошел к Помпею. Он попросил Помпея проводить его за границы города и защитить его своим влиянием и популярностью.

Возможно, Помпей, который из всех римских генералов, вместе с Лукуллом, больше всего имел дела с парфянами, должен был бы отговорить Красса от его намерений; но Помпей видел, что Цезарь остается у галлов еще на пять лет; он видел, что Красс отправляется в Месопотамию – на какое время? одни боги могли знать это. Он видел, что остается в Риме единственным из троих триумвиров.

Следовательно, в интересах Помпея было, чтобы Красс удалился из Рима, как уже удалился Цезарь. Оставшись один, он спокойно дождался бы, пока царский венец или, по крайней мере, диктатура сами пришли бы к нему в руки. Так что он пошел за Крассом к нему домой.

Улицы, ведущие к Капенским воротам, через которые Красс собирался покинуть город, были забиты народом. Многие из тех, кто там толпился, готовились преградить Крассу путь и остановить его. Но Помпей шел впереди Красса.

Он подходил к недовольным, говорил с ними, со своим серьезным лицом и мягким голосом, призывал их к спокойствию и просил от своего имени разойтись. При виде этого человека, осененного такой великой славой и перенесшего такое горе, самые раздраженные расступались, самые недоброжелательные умолкали. Перед Помпеем и Крассом открылся проход.

Но посреди этого прохода стоял трибун Атей. Атей и Фавоний в стоицизме, – скажем лучше, в цинизме, если не в силе духа, – соперничали с Катоном; их называли его обезьянами. Так вот, этот Атей стоял там посреди дороги. Он сделал пару шагов навстречу Крассу и, протестуя против войны, потребовал, чтобы тот отменил свой поход.

Затем, поскольку Красс, ободренный Помпеем, продолжал свой путь, он отдал приказ ликтору схватить и остановить его. Ликтор положил руку на плечо Красса, именем народа требуя, чтобы тот остановился. Но остальные трибуны осудили такое насилие со стороны Атея, и позволили Крассу продолжать путь.

Тогда Атей бросился вперед, добежал до городских ворот, поставил там треножник, полный горячих углей, и, совершив над ним жертвенные возлияния и бросив в него благовония, проклял Красса именем подземных богов.

Это событие произвело на Рим очень глубокое впечатление.

Никогда, говорили в Риме, проклятый таким образом человек не избегнул смерти в течение трех лет после жертвоприношения. И почти всегда он уводил за собой в могилу того неосторожного, который призвал к себе на помощь ужасные адские божества.

Атей же был так ожесточен, что обрушил свое проклятие не только на Красса, но и на себя самого, и на всю армию, и даже на город, – на священный город Рим!

Красс прошел сквозь дым дьявольских благовоний, сквозь проклятия трибуна, и прибыл в Брундизий. Море еще волновали зимние ветра, но он так спешил навстречу смерти, что не захотел ждать. Казалось, железная рука самого Рока толкала его вперед. Он поднял паруса; но во время плавания многие корабли погибли. Он собрал остатки своего флота, причалил к берегам Галатии и продолжил свой путь по земле.

Через два или три перехода ему встретился царь Дейотар, который строил новый город. Позднее мы увидим, как Цицерон будет защищать этого царя. Дейотар был уже старик. Красс приблизился к нему и пошутил:

– О царь! – сказал он, намекая на его возраст, – как случилось, что ты взялся за строительство на двенадцатом часу дня?

Галатский царь посмотрел на Красса, которому было больше шестидесяти, и который из-за своей лысины выглядел на семьдесят.

– Да и ты, о могучий полководец, – сказал он, – сдается мне, не ранним утром вышел воевать с парфянами.

Что было поделать с этим варваром, который не лез за словом в карман. Красс продолжил свой путь.

Он подошел к Евфрату, без труда перекинул через него мост и пересек его. Затем он занял несколько городов в Месопотамии, которые по доброй воле сдались ему.

Однако один из этих городов, в котором правил некий Аполлоний, защищался, и его жители убили сотню его солдат. Это было первое препятствие, которое Красс встретил на своем пути. Красс страшно разозлился, бросил всю свою армию на эту кучку хибар, взял ее одним махом, разграбил, продал всех жителей в рабство, а себя провозгласил императором.

Затем, оставив в захваченных им городах семь или восемь человек гарнизона, в том числе тысячу конников, он вернулся на зимние квартиры в Сирию, чтобы подождать там своего сына. Его сын, как мы помним, шел к нему из Галлии вместе с подкреплением, которое дал ему Цезарь.

Это была первая ошибка, в которой Красса упрекали разные Жомини [52]52
  Антуан де Жомини (1779–1869), швейцарский военачальник и историк. Среди его исторических трудов Дюма имеет в виду, несомненно, его Очерки о военном искусстве.


[Закрыть]того времени: по их мнению, он должен был все время шагать вперед и занять Вавилонию и Селевкию – города, враждебные парфянам, вместо того, чтобы дать отступавшему врагу время подготовиться к обороне. Но у Красса были свои планы: ведь он предпринял не столько славный поход, сколько выгодное дело.

Глава 38

Поначалу дело и впрямь приносило большую выгоду; ни один банкир наших дней не рассчитал бы лучше.

Красс расположился в Сирии, и вместо того, чтобы упражнять своих солдат во владении оружием или в гимнастике, он организовал своего рода торговое предприятие, где без конца подсчитывал доходы от городов, прибирал к рукам и исчислял, поштучно и на вес, сокровища карийской богини Гиераполя, богини, которую сегодня никто не знает, и которая и в то время уже была мало известна, поскольку одни говорили, что это была Венера, а другие – что Юнона, которая вовсе не похожа на Венеру, – наконец, третьи – что это богиня Природа, и это сближало ее с богиней Ма, то есть с Доброй Богиней, историю которой мы рассказали в связи с любовными похождениями Клодия и жены Цезаря.

Во всяком случае, это была очень богатая богиня; настолько богатая, что всю зиму Красс содержал себя за ее счет.

Одновременно он писал разным племенам и княжествам, назначая им квоты поставки солдат. Потом, когда они были изрядно напуганы этим налогом людьми, он выслушивал жалобы жителей, позволял им смягчить себя, и заменял налог людьми денежным налогом. Все это обогащало Красса, но и распространяло на Сирию и соседние провинции худую славу, которую он имел в Риме. Здесь к нему присоединился его сын.

Молодой человек прибыл, гордый той наградой, которой отметили его доблесть, проявленную в Галлии, и которую ему пожаловал Цезарь – истинный император; он привел с собой обещанные три тысячи человек. Особенно хороша была галльская когорта.

Похоже, Красс дал богине Гиераполя какой-то обет, поскольку, когда молодой Красс прибыл, отец вскоре повел его в ее храм. На выходе из храма отца и сына ожидало дурное предзнаменование. Перешагивая через порог, юноша поскользнулся и упал, и старик, который шел следом, тоже оступился и упал на него.

То же самое случилось с Цезарем, когда он ступил на африканскую землю; но Цезарь тогда вышел из положения при помощи тех известных слов, которые, должно быть, обезоружили богов: «Ах, земля Африки, наконец-то ты в моих руках!»

Пока Красс занимался выводом своих войск с зимних квартир, к нему явились послы от парфянского арсака.

После того, как Арсак I основал монархию, все цари Парфии стали называться арсаками, что часто вводило в заблуждение римских историков, которые принимали царский титул за имя.

Точно так же они переводят титул brenn, дававшийся вождю галлов, как имя Бренн, и Irmensaul, колонну Ирмина или Германна, как Ирменсул.

Царствующего в ту пору арсака звали Ород I.

Послам было поручено передать Крассу эти несколько слов:

– Если твоя армия послана римлянами, война будет непримиримой, жестокой и беспощадной! если же, как говорят, ты пришел сюда против воли твой родины для того, чтобы удовлетворить твою алчность, царь проявит терпимость: он пощадит Красса и позволит его солдатам свободно выйти из городов, где они сейчас находятся не как гарнизон, а как пленники.

Красс, считавший себя победителем, услышав, что с ним разговаривают, как с побежденным, был очень удивлен. Тогда он сказал, рассмеявшись:

– Хорошо, передайте вашему царю, что свой ответ я дам ему в Селевкии.

– В Селевкии? – повторил самый старший из послов, по имени Вагиз. И затем, показав ему свою ладонь, – Ты будешь в Селевкии не раньше, сказал он, чем тут вырастут волосы.

И не прибавив больше ни слова, послы удалились и отправились передать Ороду, что пора готовиться к войне.

Едва минуло три дня с тех пор, как в лагере Красса побывали послы, туда примчались несколько римлян, которые бежали из одного гарнизона и чудом добрались до своего полководца. Принесенная ими весть полностью соответствовала угрозам, все еще звучавшим в ушах новоявленного императора. Они своими глазами видели врагов, с которыми им предстояло иметь дело, и то, каким образом они атаковали города, где стояли римские гарнизоны.

В их глазах эти враги были не людьми, а демонами. Все их повествование сводилось к двум фразам: «Невозможно убежать от них, если они преследуют. – Невозможно настичь их, если они бегут». Армия этих конников, целиком одетых в железо, ломала все препятствия и могла выдержать любой удар. Вести были зловещими, особенно если их принесли люди, которые говорили: «Мы видели».

До сих пор, повторяем, парфян видели только мельком; все думали, что они похожи на тех армян или каппадокийцев, которые обращались в бегство, едва завидев солдат Лукулла, и которых Лукулл преследовал, пока ему не надоедало.

Так что все думали скорее, что им предстоит сильная усталость, а не большая опасность.

И вдруг все эти измышления по поводу новых врагов оказались ложными и развеялись, как дым! Красс собрал совет. Многие офицеры, и притом самые значительные в его армии, считали, что следует остановиться; во главе их был квестор Кассий. Прорицатели были того же мнения; они говорили, что все жертвы подавали неблагоприятные и зловещие знаки. Но Красс не хотел ничего слушать, или, вернее, он слушал только нескольких самоуверенных и льстецов, которые призывали его идти вперед.

Между тем, в его лагерь прибыл армянский царь Артабаз. С ним было шесть тысяч всадников; но это была, как он уверял, только его охрана и его обычная свита; он обещал еще десять тысяч всадников и тридцать тысяч пехотинцев, которые будут обеспечиваться продовольствием, сказал он, за счет его страны.

Он только советовал Крассу изменить маршрут и вторгнуться в царство Орода через Армению, где он найдет в изобилии хлеб для людей и корм для лошадей, и где его путь будет пролегать в полной безопасности, под прикрытием гор, по местности, неудобной для маневров конницы, то есть главной силы парфян.

Красс отнесся к этому совету очень прохладно. Он заявил, что продолжит свой путь через Месопотамию, через города, где он разместил свои гарнизоны. Артабаз откланялся и уехал.

Красс, таким образом, добровольно лишил себя тридцати или сорока тысяч воинов. И каких воинов! людей, которые жили в этой стране, прекрасно знали местность и то, как в ней можно жить и воевать.

Когда он прибыл в Зевгму, город на Евфрате, чье название было связано с мостом, который велел выстроить там Александр, началась сильная гроза; ужасающие раскаты грома бушевали в тучах над головами его солдат, а вспыхивавшие одна за другой молнии обжигали им лица.

Смерч обрушился на понтонный мост и, сталкивая плоты между собой, разбил часть из них. Дважды молния ударяла в поле, где Красс намеревался стать лагерем.

Один из его коней, наряженный в великолепную сбрую, был охвачен паническим ужасом, унес на себе конюшего, который седлал его, помчался вместе с ним к реке и исчез: водоворот поглотил его.

Армия сделала привал, чтобы дать буре время утихнуть. Когда буря кончилась, Красс приказал снова идти вперед.

Стали поднимать орлов, которые были закреплены на земле; но первый же орел вдруг сам собой повернулся назад, словно бы подавая сигнал к отступлению. Красс снова отдал приказ идти вперед и пересечь мост; затем, когда мост был пройден, он велел раздать солдатам еду.

Едой, которую им раздали, была чечевица и соль – пища, которая у римлян считалась символом траура, поскольку ее подавали на похоронах. Тогда, заметив, что солдаты заволновались, Красс собрал их, чтобы произнести перед ними речь, и в своей речи он сказал:

– Нужно разрушить этот мост, чтобы ни один из нас не вернулся назад.

При этих словах, которые вырвались у него как-то случайно, войско охватил сильный страх. Он мог бы успокоить этот страх, поправившись и объяснив свои слова; но он счел недостойным полководца давать объяснения своим солдатам, и велел сразу перейти к жертвоприношению.

Тогда, как если бы знамения до самой последней минуты хотели предостеречь его, как если бы Фортуна, ужаснувшись, сама пришла умолять его отказаться от его плана, – в тот миг, когда гадатель протянул ему внутренности жертвы, они выскользнули у него из рук и упали на землю.

– Вот что значит старость! – сказал он. – Но не беспокойтесь, солдаты, оружие, в отличие от этих внутренностей, никогда не выпадет из моих рук.

Когда обряд жертвоприношения был завершен, армия, хмурая и угрюмая, возобновила свой марш вдоль реки.

Среди римлян не было ни одного, на кого бы эта череда предзнаменований не произвела бы глубокого впечатления. Только галлы продолжали петь и смеяться, и когда римляне говорили им:

– Вы что, совсем ничего не боитесь?

– А как же, боимся, – отвечали они; – мы боимся, как бы небо не упало нам на голову.

Верно, это действительно было то единственное, чего боялись наши праотцы.

Глава 39

Они шли берегом реки. У Красса было семь легионов пехоты, чуть меньше четырех тысяч конников и примерно столько же велитов. Велиты – это были гладиаторы, приученные сражаться с львами. Но им предстояло иметь дело с куда более опасным врагом.

Во время этого перехода вернулись посланные вперед разведчики. Они сообщали, что равнина впереди голая и пустынная, насколько хватает взгляда, и что земля истоптана копытами лошадей, чьи следы повернули в обратную сторону.

Эта новость укрепила надежды Красса. Парфяне никогда не осмелятся дождаться римлян, говорил он.

Но тут снова, уже в который раз, вмешался Кассий, повторяя, что он умоляет его не ходить дальше вперед; что если он не желает непременно отступать и бежать от ускользающего противника, он мог бы вернуть свою армию в один из занятых городов и подождать там более определенных сведений о неприятеле.

Если же Красс категорически отвергает этот путь как чересчур осторожный, есть еще один: двигаться в сторону Селевкии вдоль берега реки; таким образом, он сможет продвигаться вместе со своими грузовыми кораблями. Каждый раз, когда он будет разбивать лагерь, река обеспечит их водой, корабли доставят ему провизию, и армия ни в чем не будет испытывать недостатка, не говоря уже о том, что река будет прикрывать римлян с одной стороны, не давая захватить их в кольцо.

И тогда, если парфяне пойдут на сражение, они будут сражаться на равных, имея врага перед собой.

Настойчивость трибуна заставила, наконец, Красса внимательно рассмотреть этот план, и, возможно, он и принял бы его, как вдруг вдали показался всадник. Этот всадник так быстро мчался через равнину, что, казалось, у его лошади выросли крылья.

Он направлялся прямо к римлянам.

Это был вождь одного арабского племени, которого, по словам Плутарха, звали Абгар; по словам Аппиана – Ахар; по словам Диона – Авгас.

Многие солдаты, служившие прежде под командованием Помпея, узнали его и подтвердили, что в свое время он оказал Помпею несколько больших услуг.

Сам он назвал себя старым другом римлян, который из-за этой дружбы терпел от парфян гонения, и сказал, что он пришел оказать Крассу услугу, которая одна стоила всех тех, которые он оказывал Помпею. Он вызвался быть его проводником через пустыню. Он обещал постараться, чтобы Красс застал парфян врасплох.

К несчастью, Красс ему поверил. Потому что этот варвар, каким бы варваром он ни был, взялся за свое дело великолепно. Он начал с хвалебной речи, в которой он превозносил Помпея и называл его своим благодетелем; потом, как бы придя в восторг при виде великолепной армии Красса, он не поскупился на похвалы этой армии и ее полководцу.

Против подобной армии, говорил он, все войско Орода не продержится и часа. Нужно только настичь парфян, которые прячутся в пустыне; а без его помощи настичь их совершенно невозможно. Парфяне отступили вглубь страны, и если они будут держаться реки, они оставят их почти за спиной.

Да и зачем им нужна эта река? разве здешний край не богат ручьями и источниками?

По его словам, не следовало терять ни минуты. Парфяне, которые были наслышаны про Красса и его армию, не собирались его дожидаться. В этот час они были заняты тем, что собирали вместе свои сокровища, все, что у них было ценного из добра и людей; сделав это, они тут же упорхнут, как стайка испуганных птиц, в сторону Гиркании и Скифии. Все это было не что иное, как арабская хитрость.

Ород разделил свою армию на две части. С одной из них он сейчас разорял Армению, мстя Артабазу за то, что он приходил предлагать помощь Крассу; с другой он оставил своего военачальника сурену– здесь римляне опять принимают его титул за имя, – который должен был ждать, пока Абгар отдаст ему Красса с его армией.

Этот сурена, сказать по правде, был личностью отнюдь не заурядной. По своему происхождению, богатству и отваге он был вторым после царя.

По своему хитроумию и ловкости, двум величайшим доблестям у кочевых народов Йемена, Ассирии и Месопотамии, он превосходил всех самых хитроумных и ловких людей своего времени. По росту и красоте ему не было равных. В походе за ним, как за новым Цезарем, всегда следовали сто верблюдов, нагруженных его поклажей, и – чего не было у Цезаря – двести повозок с его наложницами.

Тысяча лошадей тяжелой конницы и пять или шесть тысяч легкой составляли его обычную свиту, которая вместе со всеми его слугами и рабами никогда не бывала меньше десяти тысяч человек. Что же до его происхождения, то оно было так благородно, что именно ему вменялось в обязанность возлагать венец на головы парфянских царей, когда они восходили на трон.

Некоторое время назад нынешний царь был изгнан. Сурена со своей личной гвардией вернул его из изгнания и восстановил на троне. Город Селевкия упорствовал в своем сопротивлении. Сурена взял его приступом, первым взойдя на его стены. Ему еще не было тридцати лет; он был, как мы уже сказали, ослепительно красив, и он еще больше подчеркивал эту красоту, подводя глаза, румяня лицо и обильно используя благовония, как женщина. Вот каков был человек, с которым Красс должен был иметь дело.

Красс, считавший себя ловчее и хитрее всех на свете, и не знавший, что самый ловкий и хитрый европеец – просто младенец по сравнению с арабом, совершил огромную ошибку, доверясь своему провожатому.

Тот еще некоторое время позволил им следовать вдоль реки; затем по хорошей и легкой дороге он понемногу стал уводить их вглубь этих земель, веля солдатам делать привалы около ручьев или колодцев, которые поначалу в изобилии обеспечивали их водой. Потом река мало-помалу отступила совсем далеко, дорога стала гористой и тяжелой. Римляне пожаловались проводнику; он ответил, что это только короткий переход, и что римляне слишком опытные воины и слишком привычные к ратным трудам, чтобы не знать, что в каждой стране есть такие трудные и утомительные переходы.

Наконец, они вышли на бескрайнюю равнину без деревьев, без воды, без зелени, с одним только песком до самого горизонта.

Оставалась пересечь эту равнину, и они нагонят парфян. Они тут же пустились в путь; они шагали по горячему песку, который обжигал разом и ноги, и глаза; чем дальше они продвигались, тем более зыбким и глубоким становился этот песок. Он доходил солдатам до колен, и они начинали бояться, что когда-нибудь он совсем поглотит их.

Они вспоминали армию Камбиса, сгинувшую в египетских песках, и страшились, что их постигнет такая же судьба. Только галлы, которые сражались почти без оборонительного оружия и терпели и холод, и жару полуодетыми, продолжали веселиться; но римские солдаты не могли сдержать стоны при виде этих волн песка, подвижного, как настоящее море, простиравшегося до бескрайних горизонтов без единого растения, без единого холма, без единого ручейка. Армия умирала от жажды.

Дела обстояли ничуть не лучше, когда прибыли гонцы от армянина Артабаза. Он велел передать Крассу, что он не сможет присоединиться к нему, потому что его удерживает война с Ородом. Но он призывал Красса сделать то, чего он не мог сделать, то есть повернуть в сторону Армении. Если же Красс откажется сделать это, пусть он избегает при установке лагеря мест, удобных для движения конницы; он говорил еще, что ему нужно быть осторожным и следовать только гористой местностью, где он сможет извлечь всю выгоду из своей пехоты.

Но Красс, злясь на себя самого, резко ответил, что ему есть чем заняться и помимо каких-то там армян; он только предупреждает царя, что сначала он разобьет парфян, и только потом, когда от парфян ничего не останется, он покажет и армянам тоже.

Послы ушли, унося с собой эти угрозы, но при этом совершенно справедливо полагая, что Красс никогда не сможет их исполнить.