Текст книги "Ущелье дьявола. Тысяча и один призрак"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава сороковая Студенческий остракизм

Попробуем передать с внушительной краткостью все последовавшие за описанным нами быстрые и важные события.

На этот зов Трихтера прибежали два фукса, освободили товарища от собачьих зубов и, поняв без слов, в чем было дело, обрушились на лавку портного.

То была отчаянная схватка, гам, который не замедлил привлечь прочих соседей и студентов. Драка угрожала превратиться в общую потасовку, как вдруг явилась полиция.

Трихтер со своими приятелями очутились стиснутыми с одной стороны лавочниками, а с другой – полицией. Напрасно было все их доблестное сопротивление, позиция оказалась отчаянной, пришлось уступить. Нескольким студентам удалось вырваться, Трихтер же и два других фукса были арестованы.

Их отвезли в тюрьму, скрутив предварительно руки.

По счастью, тюрьма была в двух шагах, потому что студенты начинали уже собираться группами и даже обнаружили некоторое поползновение освободить пленников. Но полиция при помощи лавочников выдержала натиск, и все три фукса были доставлены по назначению.

В городе немедленно распространились слухи об этой свалке и об оскорблении, нанесенном университету. Спустя десять минут это обстоятельство стало известно всем студентам. Все аудитории опустели в мгновение ока, и профессорам пришлось читать лекции пустым партам.

На улице стали собираться толпами. Как же! Арестовали трех студентов из-за размолвки с филистером! Обстоятельство очень знаменательное, требующее возмездия! Решено было обсудить все это сообща, и все группы направились к гостинице, в которой жил Самуил. Оказалось, что королю студентов все было уже известно.

Самуил впустил всех в огромный зал, служивший некогда помещением для фуксов. Он сам председательствовал на сходке, и каждый студент имел право выражать свое мнение.

То была достопамятная сходка, которая, однако же, не могла похвастаться выдающимися ораторами. Как и следовало ожидать, все предложенные меры воздействия отличались беспощадностью, грубостью, резкостью и стремительностью. Но они были единодушно одобрены ввиду исключительного положения дел.

Один заматерелый студент предложил даже поджечь лавку Мюльдорфа.

Какого-то фукса выставили с треском из собрания за то, что он осмелился было предложить удовлетвориться избиением только трех полицейских, которые арестовали Трихтера и его достойных защитников.

– Задать им хорошую взбучку! Вот что! – ревел какой-то яростный фукс. – Нам надо, чтобы выгнали к черту всех полицейских коноводов, и этого еще мало!..

В ответ на эти слова раздался единодушный взрыв одобрения.

Затем последовало какое-то Вавилонское столпотворение, сопровождаемое самыми угрожающими и нелепыми возгласами.

Одному хотелось, чтобы все гейдельбергские портные понесли наказание за преступление Мюльдорфа: он предлагал собрать всех нищих в окрестностях и одеть их с ног до головы всем готовым платьем, разгромив все лавки портных.

Другой же, речь которого хотели даже напечатать, утверждал, что предыдущее предложение было только крайне слабым удовлетворением, так как в данном деле замешан не только портной, но и башмачник, и колбасник, что они вздули студентов не в качестве портного, сапожника и колбасника, а вымещая на потерпевших ту вековую ненависть, которую питают все буржуи к студентам, а потому следовало задать встрепку не только всем портным, башмачникам и колбасникам, но вообще всем городским буржуям, и что Университет не успокоится, пока не разнесет вконец всех толстосумов.

Но месть студентов, как оказалось, еще не исчерпывалась всеми вышеприведенными мерами. Умы разгорячились, раздражение увеличивалось… Тут поднялся Самуил.

Наступило глубокое молчание, и председательствующий обратился к присутствовавшим со следующей речью:

«Дорогие господа, товарищи!

Здесь говорились прекрасные вещи, и Университету остается только сделать выбор из всех предлагавшихся и разработанных способов мести. Но пусть почтенные ораторы позволят мне сделать маленькое замечание относительно того, что, быть может, на очереди стоит более спешный вопрос, чем месть нашим врагам (Слушайте! Слушайте): вопрос этот заключается в том, что необходимо сперва освободить наших друзей! (Аплодисменты).

В то время, как мы здесь разглагольствуем, трое из наших товарищей томятся в заключении, они ждут нас и изумляются, что мы до сих пор не пришли к ним на выручку, они имеют полное право даже сомневаться в нашей дружбе! (Возгласы: Браво! Правда! Правда!).

Как? Уже прошло полчаса с тех тор, как студенты арестованы, и они все еще не освобождены?! (Гробовое молчание).

Начнем сперва с товарищей, а затем доберемся и до остальных. (Отлично! Прекрасно! Слушайте!) Выпустим их на волю, и пусть они с радостью примут участие в наказании их оскорбителей! (Громкие возгласы: Ура!)»

Сходка окончилась при общих восторженных криках.

Отдан был приказ к открытию действий. Студенты бросились вооружаться кольями, железными прутьями и ломами.

Через четверть часа началась осада тюрьмы.

Все произошло так быстро, что полиция не успела даже опомниться. Тюрьма охранялась только обыкновенной стражей. При виде приближающейся толпы студентов начальник тюремной стражи распорядился запереть ворота. Но что могли сделать какие-нибудь двенадцать человек против четырехсот студентов?

– Вперед! – скомандовал Самуил. – Надо не дать времени войскам подойти.

И став во главе группы студентов, вооруженных увесистыми дубинками, он первый подошел к воротам.

– Пли! – скомандовал в свою очередь начальник стражи, и в ту же минуту прогремел залп.

Но студенты не отступили ни на шаг. В ответ раздались кое-где пистолетные выстрелы. Потом, прежде чем солдаты успели снова зарядить ружья, двадцать дубин принялись молотить по воротам. Ворота подались.

– Смелей, ребята! – кричал Самуил. – Еще поддай! Сейчас высадим! Стой!

Он бросил дубину, схватил лом и подвел его под ворота. Десять фуксов бросились помогать ему и приподняли половину ворот.

– Теперь жарьте дубинами! – приказал Самуил. Снова раздались удары двадцати дубин, и ворота окончательно были высажены.

В то же время грянул второй залп.

Самуил влетел во двор.

Какой-то солдат навел на него ружье. Но Самуил, подобно пантере, ловким прыжком наскочил на него и уложил ударом лома на месте.

– Долой оружие! – скомандовал он страже. Но приказ был уже бесполезен, так как толпа студентов ворвалась вслед за Самуилом и до такой степени заполнила двор, что не было никакой возможности даже пошевельнуть рукой, не то что целиться.

Кроме убитого Самуилом солдата, на дворе валялись еще трое солдат, раненных пулями студентов. Из студентов семь или восемь человек оказались также ранеными, но сравнительно легко. Обезоружив стражу, студенты двинулись к камерам заключенных товарищей и вскоре освободили их.

Затем победители начали выбивать окна и двери.

Затем – излишняя роскошь усилий – попробовали, в качестве развлечения, разрушить кое-где и само здание.

В то время, как они предавались столь полезным удовольствиям, им дали знать, что академический совет собрался судить главарей погрома.

– А! Нас судит академический совет? – прошипел Самуил. – Хорошо же! Так мы сами сейчас вынесем приговор этому совету. Эй, вы! – закричал Самуил. – Фуксы и финки, постерегите-ка там, у выхода на улицу. Сейчас начнем обсуждение условий сеньоров.

Сеньоры собрались в приемной комнате тюрьмы.

Самуил тотчас же обратился к товарищам с речью. На этот раз речь его была кратка, дышала воинственностью, одним словом, напоминала слог Тацита. Он говорил под доносившийся с улицы гул и отдаленный барабанный бой, и ни один из двадцатилетних римских сенаторов не рискнул вставить своего замечания.

«Слушайте! Нам нельзя терять ни минуты. Бьют сбор. Сейчас явятся войска. Значит, надо решать немедленно. Предлагаю вам следующее.

У нас есть много комбинаций: поджог лавки Мюльдорфа, наказание городских толстосумов и т. п. Я не спорю, каждая месть имеет свою прелесть. Но все это вызовет, пожалуй, столкновение с войсками, кровопролитие, потерю дорогих друзей. Не лучше ли достигнуть тех же результатов, но, так сказать, мирным путем?

Чего мы добиваемся? Наказания бюргеров. Ну так есть средство наказать их более чувствительным образом, чем битье стекол да поджег какого-то хлама. Мы можем разорить Гейдельберг в какие-нибудь четверть часа. И для этого нам следует сделать только одно: оставить город.

На чьи средства существует Гейдельберг, если не на наши? Кто кормит портных? Те, которые носят их платья. А сапожников? Кто носит сапоги. А колбасников? Потребитель их товара.

Так отнимем у купцов покупателей, а у профессоров слушателей, и, таким образом, те и другие тотчас же прекратят свое существование. Без нас Гейдельберг, что тело без души, не город, а труп!

А! Купчишка отказался отпустить свой товар студенту? Хорошо же! Отныне все студенты оставят товары купцам. И посмотрим, что выйдет! Один из них не хотел продать одному из нас? Так теперь им не придется уже никому продавать.

Я предлагаю этот поразительный пример, который должен быть занесен на страницу истории бюргерства и впредь послужит правилом для студентов и хорошим уроком филистерам в будущем. Я предлагаю исход университета из Гейдельберга и лишаю город гражданских прав!»

Гром рукоплесканий покрыл последние слова Самуила.

Исход был единогласно одобрен.

Глава сорок первая Змеиная мудрость и львиная сила

Сеньоры пошли в толпу объявить всем принятое решение, которое вызвало повсюду восторженные крики.

Решено было весь этот день посвятить приготовлению к исходу из Гейдельберга, никому не сообщать о своем намерении и в ночь тихо, мирно покинуть город, чтобы, проснувшись, бюргеры были бы поражены изумлением, отчаянием и угрызениями совести.

Когда все угомонились, прибежал запыхавшийся молоденький фукс.

Актуарий, присутствовавший на заседании академического совета и доводившийся ему родственником, тайком сообщил ему вынесенную резолюцию.

Она гласила следующее.

Если студенты не разойдутся, отдать приказ войскам стрелять в толпу и усмирить их силой во что бы то ни стало.

Если же они снова приступят к своим занятиям, то амнистия всем, кроме Самуила, который убил солдата и вообще руководил всеми беспорядками и подстрекал своего любимца, фукса Трихтера, затеять скандал. Обвиняли во всем одного только Самуила. Состоялся приговор об его аресте, и был отправлен отряд, чтобы взять его под стражу.

Все закричали в голос:

– Лучше опять сражение, чем выдать своего короля!

В особенности Трихтер был великолепен в своем негодовании.

– Да! Как же! Позволить тронуть пальцем моего сеньора, того, кто вывел меня на свободу, короля студентов, одним словом, Самуила Гельба? Св… они, а не совет, вот что! Пускай только сунутся!

И он стал впереди Самуила, как бросается собака вперед хозяина, ощетинив шерсть, оскалив зубы и рыча.

Во время этой суматохи Самуил сказал несколько слов студенту, который тотчас же куда-то убежал.

– Готовьтесь к бою! – орала толпа.

– Нет, никакого боя не будет! – сказал Самуил. – Университет достаточно показал свою храбрость. Наши товарищи освобождены, следовательно, честь спасена. Остракизм произнесен. А для приведения в действие нашего решения вы во мне не нуждаетесь.

– Так неужели ты хочешь, чтобы мы допустили арестовать тебя? – спросил испуганно Трихтер.

– О! – усмехнулся Самуил. – Будь покоен, это им не удастся! Я и один сумею вырваться из их когтей. Итак, значит, решено: завтра утром Гейдельберг будет не в Гейдельберге, а там, где буду я. Что же касается формальностей переселения, Трихтеру все это прекрасно известно, а я отправлюсь приготовлять жилища на нашем Авентинском холме. Придя туда, вы найдете университетское знамя уже водруженным.

– Где же это? – раздались голоса.

– В Ландеке! – ответил Самуил. И толпа заволновалась и загудела:

– В Ландек! Идем в Ландек! Что такое Ландек? Ничего! Ландека еще нет, а придем мы, так будет Ландек! Ура! Да здравствует Ландек!

– Все это хорошо, – заметил Самуил, – но посторонитесь-ка. Мне ведут коня. Студент, с которым он о чем-то шептался, ехал верхом. Он спешился, а Самуил сел на коня.

– Дайте сюда знамя! – скомандовал он.

Ему подали знамя, свернув его. Самуил прикрепил его к седлу, взял пару пистолетов, саблю и сказал:

– До свидания в Ландеке!

И, пришпорив коня, он помчался галопом.

На первом перекрестке он встретил небольшой отряд полицейских. Один из них, очевидно, узнал его, так как раздалось какое-то восклицание, а затем мимо него просвистели пули. Таких вещей Самуил никогда не спускал: он обернулся и, не останавливаясь, выстрелил два раза.

Но полицейские агенты шли пешком, поэтому Самуил в несколько скачков коня очутился вне их досягаемости. Затем, проехав по пустым улицам, он выехал на большую дорогу.

И хорошо он сделал, что поспешил, так как тотчас же после его отъезда явились войска.

В одну минуту студентов окружили. Двадцать полицейских агентов в сопровождении батальона солдат выступили вперед и один из них торжественным тоном потребовал выдачи Самуила Гельба. При этом условии – амнистия всем остальным.

Студенты не выказали никакого сопротивления и ограничились ответом: «Ищите его.»

Начались поиски. Они продолжались уже минут десять, как вдруг поступил приказ академического совета. Один из полицейских, которого чуть было не сшиб с ног Самуил, донес, что Самуил уехал из города. Совет счел себя удовлетворенным его отъездом и требовал только одного: чтобы студенты разошлись без скандала.

Требование было исполнено. Группы стали редеть, и студенты разошлись по квартирам.

Совет очень удивился и обрадовался столь быстрому успокоению. Остальное время дня только укрепило эти чувства удивления и радости. Ни одной стычки, ни одной ссоры, ни одной угрозы. Казалось, студенты окончательно позабыли об утренних происшествиях.

Настала ночь. Гордые бюргеры легли спать. В десять часов, по обыкновению, весь город спал сладким сном.

Но если бы кто-нибудь проснулся, то увидел бы странное зрелище.

Глава сорок вторая Проклятие и переселение

В полночь стали таинственно отворяться, одна за другой, двери в гостиницах, где жили студенты. Студенты выходили по одиночке, по двое и по трое, большей частью они шли пешком, иные верхом, иные в экипажах, и все они направились в темноте к университетской площади. Заметив по дороге фонарь, они осторожно снимали его со столба.

На университетской площади толпа все увеличивалась. Движущиеся человеческие фигуры подходили друг к другу, здоровались и переговаривались шепотом. Больше всего мелькала фигура нашего приятеля Трихтера с огромной трубкой в зубах и под руку с молоденькой девушкой.

О, непостоянство, твое имя – женщина! Девушка эта была Шарлотта, та самая Шарлотта, которая когда-то была возлюбленной Франца Риттера. Победитель Трихтер отнял не только фукса у Дормагена, но и любовницу у Риттера. Он воспользовался размолвкой, происшедшей между ревнивым Риттером и кокеткой Лоттой и в один прекрасный день занял место Франца.

В два часа ночи Трихтер подошел к одной группе:

– Факелы! – распорядился он.

И сразу зажглось двадцать факелов.

Трихтер взял один из них и начал свирепо размахивать им в воздухе, он попросил всех смолкнуть и внимательно выслушать его, и, обратив лицо к городу, произнес торжественным голосом следующее проклятие, достойное древних лириков:

«Трижды проклятый город!

Так как твои портные дошли до того, что не понимают той чести, которой они удостаиваются, когда сшитому ими платью выпадает счастье облекать грациозные формы студентов.

Так как твои сапожники не довольствуются тем, что кожа их обуви обрисовывает наши благородные ноги.

Так как твои колбасники мечтают для своих свиней об иной доле, чем образование в наших венах той благородной крови, которая служит источником наших благородных мыслей.

Так как вместо того, чтобы платить нам за все это, они желают, чтобы мы сами еще им платили.

То пусть платья их, сапоги, колбасный товар, – все это останется в их собственное пользование! Пусть их скаредность послужит им разорением!

Сукна их обратятся в саван для их счастья. В поисках сбыта для своих товаров они сами принуждены будут истрепать все то количество сапог, которое шло на нас, да еще и жены их будут носить сапоги. Их несъеденные колбасы протухнут, сгниют и сделаются источником чумы.

Плачьте, филистеры, буржуи, купцы! Отныне у вас не будет ни денег, ни радости. Вы больше не будете иметь удовольствия видеть нас проходящими мимо ваших окон, радостных, одетых в разноцветные костюмы, с веселым видом поющих: виваллера! Ночью вы не будете просыпаться от удара булыжников, бросаемых нами в ваши окна. Мы не будем больше целоваться с вашими дочками. Плачьте, буржуи!

Особенно вы, неблагодарные трактирщики, мы унесем с собой всю надежду ваших кошельков. Вы издохнете от голода, благодаря чрезмерному скоплению съестных припасов и лопнете от жажды: мы не станем пить вашего вина!»

С этими словами Трихтер быстро перевернул свой факел и ткнул его в землю, сказав:

«Вместе со светом этого факела я погашаю и жизнь Гейдельберга!»

Остальные девятнадцать студентов, держащие факелы, сделали то же самое и повторили за ним:

«Вместе со светом этого факела я погашаю и жизнь Гейдельберга!»

Наступил мрак.

Погашение факелов послужило сигналом к выступлению. Толпа двинулась и вскоре очутилась на дороге, ведущей к Неккарштейнаху.

Восходящее солнце осветило удивленными лучами эту странную толпу. То было какое-то смешение мужчин, собак, рапир, трубок, топоров, женщин, лошадей и экипажей. Бледнолицые, сонные, растрепанные студенты уносили с собой самые дорогие и необходимые предметы: бутылки с водкой, узелок белья. Не было только книг.

Это было не то эмиграцией, не то переселением.

Но как ни таинственно было организовано бегство, все же оно не скрылось от наблюдательности слуг гостиниц и некоторых встававших рано торговцев. Результатом чего в хвосте шествия обнаружилось появление целой вереницы ручных тележек, переполненных хлебом, мясом, винами и различного рода провизией. Трихтер, шедший впереди всех, обернулся, узнал знакомого содержателя питейного дома и сдержал улыбку удовольствия.

– Вот так маркитанты! – сказал он самым небрежным тоном.

Но, минуту спустя, он уже оставил, неизвестно под каким предлогом иноходца, на которого уселась Шарлотта, пропустил мимо себя всю толпу, подошел к трактирщику, велел налить себе стакан водки, опрокинул его и пустился догонять свою возлюбленную.

В Неккарштейнахе остановились немного отдохнуть. Дорога подвела животы студентам, и съестных припасов из Гейдельберга, ввиду настоятельной потребности их поглощения, хватило им только заморить червячка. А у трактирщиков в Неккарштейнахе было съедено все до последнего цыпленка и выпито все до последней бутылки.

Подкрепившись таким образом, студенты продолжали путь.

Они шли еще часа четыре с лишним, затем подошли к перекрестку.

– Вот так штука! – сказал Трихтер. – Дорога-то разветвляется. Куда теперь идти, направо или налево? Я стою в недоумении, как Буриданов осел перед стогом сена и водой.

В эту минуту вдали послышался конский топот. На дороге снова показалось быстро приближающееся облако пыли, а через секунду можно было различить и всадника: то был Самуил.

– Виват! – заревела толпа.

– Куда теперь идти? – спросил Трихтер.

– Следуйте за мной, – сказал Самуил.

Глава сорок третья Тайны одной ночи и одной души

Что же делал Самуил со времени своего отъезда из Гейдельберга?

Накануне вечером он вернулся в Ландек к семи часам, так что не прошло и полных суток с того момента, когда он выехал из Ландека.

Он имел еще время зайти в хижину Гретхен.

Пять минут спустя после выхода его из хижины Гретхен, пригнала домой стадо коз. Сегодня она вернулась раньше обыкновенного, не дожидаясь наступления ночи. Она ощущала с самого утра какое-то необъяснимое недомогание, вследствие которого она лишилась сна и аппетита. В продолжение всего дня ее трепала лихорадка. Она чувствовала себя и возбужденной, и разбитой.

Подоив и убрав коз, она вошла в хижину, но скоро опять вышла на воздух: она нигде не могла найти себе места.

Эта знойная июльская ночь дышала томительной истомой, чувствовалась несносная духота, не было ни малейшего ветерка. Только слышалось немолчное стрекотание кузнечиков, раздававшееся изо всех щелей растрескавшейся земли. Гретхен ощущала какую-то странную сухость во рту: внутри у нее все жгло, но ей не хотелось пить, она была страшно утомлена и изнурена, но ей не хотелось спать.

Во всей природе была разлита какая-то таинственная, сладострастная нега. В гнездах постепенно смолкало любовное чирикание птиц. Голова кружилась от одуряющего аромата трав. Сквозь прозрачную дымку воздуха виднелась мягкая небесная синева.

Гретхен хотела пойти домой и не могла тронуться с места, она сидела на траве, как околдованная, охватив руками колени, ничего не видя, ни о чем не думая, вперив неподвижный взор в звездную даль. Она страшно страдала и сама не знала причину тому. Ей хотелось рыдать, ей казалось, что рыдания облегчат ее муки, она пробовала заплакать, но слез не было. Наконец, после отчаянных усилий, она почувствовала, что слеза увлажнила ее сухие, воспаленные глаза.

Удивительнее всего казалось ей то, что она не в состоянии была отогнать от себя назойливые воспоминания о Готтлобе, об этом молодом пахаре, который сватал ее прошлый год. Почему ей было и сладко, и больно думать теперь о нем, когда она до сих пор была к нему совершенно равнодушна?

Почти месяц тому назад Готтлоб, встретив однажды Гретхен, робко спросил ее, не наскучило ли ей одиночество и не изменила ли она своих взглядов на замужество. Но она ответила ему, что теперь свобода ей кажется еще милее.

Тогда Готтлоб сообщил ей, что его родители все уговаривают его жениться на девушке из одной с ним деревни, Розе. Гретхен выслушала эту новость совершенно равнодушно, не ощущая никакой ревности. Она даже искренне советовала Готтлобу исполнить желание его родителей, причем ей и в голову не приходило, что женитьба Готтлоба могла уязвить ее самолюбие. Напротив, она была бы очень рада видеть, что этот честный парень утешился с другой и живет с ней в счастье и довольстве.

И после этой встречи с ним, она не иначе, как с радостным чувством, думала о возможной женитьбе Готтлоба.

Почему же сегодня ее охватывает какое-то горестное сожаление при мысли о Готтлобе? Почему она не может без содрогания представить себе Готтлоба в объятиях другой женщины? Почему, наконец, она не в состоянии отогнать от себя неотвязчивую мысль о Готтлобе, которая всюду преследует ее, как назойливая муха?

Почему сегодня она не повела своих коз на обычное место – к скалам или в чащу, а все старалась пасти их на опушке леса или в долине? Там у Готтлоба были участки земли. Почему она бродила целый день около этих участков и, не встретив Готтлоба ни разу, почувствовала какую-то смутную тоску? Почему?

Она решила вернуться домой, не дожидаясь наступления сумерек. Вдруг она вся затрепетала: ей послышался голос Готтлоба. Она обернулась и увидела его на меже, возвращавшегося с поля. Но он был не один. Отец Розы и сама Роза шли вместе с ним.

Он шел под руку со своей невестой, и они весело о чем-то разговаривали. Гретхен скрылась за деревьями, и ее не заметили.

Отчего же сжалось ее сердце? Отчего она бросила на Розу ревнивый взгляд? Почему вдруг перед ее духовными очами пронеслись все тайны супружеской жизни? Почему веселый смех Готтлоба и довольный вид Розы всюду преследовали ее? Отчего то, чему она прежде радовалась, огорчало ее теперь? Отчего у нее, у которой никогда не возникло ни единой дурной мысли, чужое счастье исторгало теперь горькие слезы?

И ни на один из всех этих вопросов она не могла найти ответа.

Она хотела встряхнуться, отогнать докучливые мысли и поднялась с места. Губы и глаза ее горели, как в лихорадке.

– Теперь я понимаю, – сказала она. – Меня просто мучит жажда и одолевает сон.

Она вошла в хижину, взяла огниво, высекла огонь и зажгла светильник.

Потом она открыла шкафчик и достала оттуда хлеб.

Но она с трудом съела только маленький кусочек, ей совсем не хотелось есть. Кроме того ей снова показалось, что хлеб имел тот же самый странный вкус, как и накануне. В углу стояла сыворотка. Она начала ее пить с жадностью…

Вдруг она остановилась. Ей показалось, что и питье отдавало какой-то странной горечью. Но ей так хотелось пить, что она не обратила на это никакого внимания.

– Господи! – сказала она. – Я, кажется, рехнулась! И она выпила всю сыворотку до последней капли.

Она почувствовала, что немного освежилась и прилегла, не раздеваясь, на постель из травы.

Но заснуть она не могла. Вскоре она почувствовала, что волнение ее усиливается. Казалось, что питье не только не утолило ее жажды, но даже еще более возбуждало ее. Она задыхалась взаперти, сердце ее усиленно билось, кровь стучала в висках.

Она не могла справиться с собой и встала, чтобы выйти на воздух.

Подходя к двери, она наступила на что-то ногой. Она посмотрела на пол и увидела какой-то блестящий предмет. Она нагнулась и подняла крошечный металлический пузырек, он был ни серебряный, ни золотой, а из какого-то странного, неизвестного ей металла.

Кто мог обронить этот пузырек? Гретхен прекрасно знала, что уходя, она заперла за собой хижину на ключ.

Пузырек был пуст, но запах его содержимого еще не выдохся. Гретхен припомнила, что такой же запах ей показался и в хлебе, и в простокваше.

Она провела рукой по волосам.

– Решительно, я не в своем уме, – проговорила она растерянно. – Пожалуй, г-н Шрейбер был прав, когда говорил мне, что одиночество вредно действует на человека. О! Боже мой!

Она старалась придти в себя. Она посмотрела вокруг, и ей припомнилось, что стулья и стол стояли теперь не на том месте, где она их поставила поутру. Неужели кто-нибудь входил сюда?

Она вышла на воздух. Большая часть ночи прошла, и теперь воздух стал свежее.

Однако ей стало еще душнее, она задыхалась.

Она растянулась на траве, но и трава жгла ее, как огнем.

Она пошла и легла на скалу, но камень, накалившийся за день от солнца, также показался ей горячей плитой.

– Что же она такое выпила? Что это был за любовный напиток? Кто принес этот пузырек?

Вдруг она задрожала всем телом: Самуил, вытесненный из ее памяти образом Готтлоба, пронесся в ее воображении.

Самуил! О! Конечно, он! Наверное, даже, он! И сейчас же на нее напал снова суеверный страх. Самуил был не кто иной, как демон. Да! Это верно! Он угрожал ей и теперь сдержал слово, он овладел ее мыслями, чувствами и приходил за тем, чтобы овладеть и всем ее существом. Демон ведь может проникнуть всюду, даже в запертые помещения, для него не существует замков. Гретхен чувствовала, что ей нет спасения.

И что же это за этакая тайна? К ее страху и отчаянию невольно примешивалось какое-то восторженное чувство. Она испытывала до боли жгучее счастье, при мысли, что она отдается во власть демону. Теперь она была уверена, что Самуил явится сейчас к ней, и ожидала его с нетерпением и с ужасом. Одна половина ее существа говорила: он сейчас возьмет меня, а другая говорила: тем лучше! Какое-то страшное опьянение овладело ее чувствами, голова ее кружилась от дьявольского наваждения. Ей хотелось поскорее отдаться демону.

На минуту снова у нее промелькнула мысль о Готтлобе. Но он уже стал представляться иным в ее воображении. Она не могла вспомнить о нем без отвращения. Чего он хотел от нее, этот мужик с мозолистыми руками, с грубыми манерами, неповоротливее его собственных быков! И вдруг она завидует Розе? Ревнует его к Розе? Нет! Нет! Ей нужен не такой муж и друг, не такой пень с руками, созданными для плуга, ей нужен юноша с открытым челом, с нежными объятиями, глубоким, проницательным взором, ученый, знающий все тайны трав, все лекарства для ланей и исцеляющий раненые души, умеющий лечить и умерщвлять.

Вдруг песок захрустел под чьими-то шагами. Она встрепенулась и вскочила на ноги.

Она широко раскрыла глаза.

Перед ней стоял Самуил.