Текст книги "Ущелье дьявола. Тысяча и один призрак"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава тридцать седьмая Любовный напиток

Самуил вернулся в свою лабораторию.

Смесь, которую он поставил на огонь, кипела. Пока она варилась, он взял кусок хлеба и стакан воды и стал есть и пить.

Закусив, он достал пузырек, налил туда микстуру и положил его в карман.

Он посмотрел на часы.

Было три четверти пятого.

– В моем распоряжении еще три часа, – сказал он. Он взял книгу и погрузился в чтение, иногда прерываясь, чтобы сделать заметки.

Время летело, а он ни на минуту не переставал читать и записывать.

Наконец он прервал свое занятие.

– Теперь, – сказал он, – кажется, пора. И опять он вынул часы.

– Половина восьмого. Хорошо.

Он встал, вышел через конюшню и поднялся по отлогому проходу без факела, не ощупывая стен, и так уверенно, как будто бы он шел днем по большой дороге.

Потом он остановился и начал прислушиваться. Убедившись, что все кругом тихо, он отодвинул особенным образом кусок скалы, прикрепленный на петлях, который отошел в сторону, открыв проход. Самуил вышел. Он очутился позади хижины Гретхен, на том самом месте, где так удивились его появлению утром Гретхен и Христина.

Наступила ночь. Гретхен еще не загнала коз.

Он вынул из кармана ключ, открыл дверь и вошел.

Там, в сундуке, лежал кусок хлеба – ужин Гретхен. Самуил взял хлеб, капнул на него три капли из пузырька, который он принес с собой, и положил хлеб на прежнее место.

– Для первого раза, в виде подготовки, достаточно и такой дозы, – прошептал он. – Завтра я приду в это же самое время и удвою порцию.

После этого он вышел и запер за собой дверь.

Но прежде чем снова спуститься в свое подземелье, он обернулся и остановился.

Налево от него стояла хижина Гретхен, направо – замок, слабо обрисовывавшийся в вечернем сумраке. Только окна комнат Христины ярко светились на темном фасаде здания.

– Да! – воскликнул он. – Обе вы находитесь под действием моих чар, и теперь вы в моих руках! Я ворвусь в вашу жизнь, когда мне будет угодно, так же, как теперь вхожу в ваши комнаты. Я настоящий хозяин и этого замка, и этой скалы. Я хочу быть господином и обитательниц замка: и черноволосой Гретхен, суровой и дикой, как ее зеленый лес, и белокурой Христины, нежной и великолепной, как ее высеченный из камня дворец.

Я хочу! Теперь я даже сам не могу отступить! Моя воля стала для меня законом, а для вас неизбежностью. Вы сами виноваты! Зачем до сих пор вы своей мнимой добродетелью старались уязвить и даже как бы поработили мою так называемую порядочность? Зачем ваша ложная слабость презирала, оскорбляла и унижала то, что я называл своей силой, покарай меня бог! И все это длится более года! Возможно ли, чтобы я уступил в этой страшной борьбе между вашей гордостью и моей? Я никого на свете не боюсь, кроме самого себя, могу ли я, из-за каких-то двух подростков, отречься от лучшего чувства: самоуважения?!

Кроме того, ваше поражение необходимо для самой борьбы, в которой я нахожусь, подобно Иакову, с Духом Божьим. Надо, чтобы я сам себе доказал ту истину, что человек господствует над добром и злом, и имеет такую же власть, как само Провидение, и даже наперекор ему, может довести до грехопадения чистейшие души и сокрушить самую твердую силу.

Наконец, разгадка неограниченной власти кроется, быть может, в той самой любви, которую я требую от вас. Оригинальный, гордый ловелас усыпляет ту, которую желает покорить себе. Но я не усыплю тебя, я пробужу тебя к жизни, Гретхен! Сладострастный загадочный маркиз де-Сад преследует идеал предвечного разума в терзании ограниченной материи. Скорбь твоя поможет мне овладеть и телом, и духом твоим, Христина! И увидим тогда, оправдает ли себя алхимия при настойчивом моем желании сделать кое-что!

Да что же это, на самом деле? Я, кажется, стараюсь найти объяснение и причины моим поступкам? Тьфу, пропасть! Я сам себя не узнаю! Черт возьми! Да просто причина тому кроется в моем характере и в непременном желании, quia nominor leo… А! Вот и Гретхен возвращается домой.

Грегхен действительно шла при слабом мерцании звезд и гнала своих коз, она казалась задумчивой, рассеянной, голова ее совсем поникла.

– Эта уже думает обо мне! – сказал про себя Самуил. В то же самое время балконная дверь в замке открылась, и пронзительный взгляд Самуила различил Христину, которая вышла на балкон, облокотилась на перила и подняла свои прекрасные голубые глаза к синему небу.

– А та, вероятно, все думает о боге, – продолжал Самуил, кусая губы. – О! Раньше, чем эти звезды засветят снова, я заставлю ее думать обо мне, думать о человеке, который в одни сутки сумеет переместить население целого города и убить душу.

И он исчез в скале.

Глава тридцать восьмая Сердечные и денежные напасти Трихтера

На следующий день, в десять часов утра, Самуил вошел в гейдельбергскую гостиницу Ворона и осведомился, дома ли Трихтер.

После утвердительного ответа слуги, к которому он обратился с вопросом, он поднялся в комнату своего любимого фукса.

Трихтер выказал большую радость и непомерную гордость по поводу прихода его сеньора. Он даже выронил из рук огромнейшую трубку, которую курил.

Прошел год со времени нашей с ним встречи, за это время приятель Трихтер успел значительно разрумяниться. Его физиономия как будто постаралась сохранить благородный оттенок кожи, получившийся от поглощенного им вина в памятный день дуэли. Его щеки и лоб изображали сплошную маску. Что же касается носа его, то он представлял такое прихотливое сочетание всех цветов радуги, которое можно найти только в описании бессмертным Шекспиром носа его Бардольфа. Подобно этому последнему носу, нос Трихтера светился, как рубин, и, по всей вероятности, позволял своему господину ночью экономить на свечах.

– Мой сеньор пришел ко мне! – вскричал Трихтер. – О! Позволь мне, ради бога, сходить за Фрессванстом!

– А зачем? – удивился Самуил.

– Чтобы поделиться с ним честью, которую оказывает мне твое посещение.

– Невозможно! У меня есть к тебе серьезное дело.

– Тем более! Фрессванст мой закадычный друг-собутыльник, поверенный моих самых задушевных тайн, и я ничего не делаю без его участия.

– Говорят же тебе – нельзя! Мне надо, чтобы мы были одни. Подай мне трубку, станем курить и разговаривать.

– Выбирай любую.

И он указал на огромный ряд трубок висевших вдоль стены в порядке размеров.

Самуил выбрал самую большую, набил ее и закурил. Во время этой процедуры он спросил Трихтера:

– Скажи, пожалуйста, с каких пор у тебя явилась такая привязанность к Фрессвансту?

Со времени нашей дуэли, – отвечал Трихтер. – Я люблю его, как побежденного врага. Он олицетворение моей победы, которая постоянно сопутствует мне, с которой я всюду являюсь рука об руку. К тому же, он, правду сказать, добродушнейшее существо на всем земном шаре. Он вовсе не завидует моим преимуществам перед ним, скорее он злится на Дормагена. Он прямо презирает его из-за того, что Дормаген не дал ему выпить тогда две капли предлагаемого тобою средства. Он говорит, что ты спас мою честь, а Дормаген спас ему только жизнь. Он этого никогда ему не простит. Тебя же он глубоко уважает. Он даже завидует тому, что я твой фукс. Он не пожелал после всего этого оставаться фуксом Дормагена. И так как не мог уже сделаться твоим фуксом, то подружился со мной, и мы стали неразлучными. Теперь мы с ним сделались фуксами-собутыльниками. Мы ведем самый восхитительный образ жизни. Мы проводим целые дни напролет, выражая свое взаимное расположение забавными вызовами друг друга на винные поединки. Кстати, это нам служит и упражнением на случай дуэли.

– Мне кажется, что вы уже наупражнялись в достаточной степени! – сказал Самуил, выпуская клуб дыма.

– О! Это еще что!.. С тех пор мы сделали такие успехи, что ты удивишься. Поверь моему честному слову!

– Я верю твоему сизому носу. Но послушай, такие беспрерывные возлияния порядком истощают ваши кошельки?

– Увы! – жалобно промолвил Трихтер. – В том-то и есть горе, что параллельно с опустошением бутылок идет и опустошение карманов. За три первых месяца мы влезли в неоплатные долги. Но мы теперь уже давно перестали одалживать.

– Каким образом?

– Да потому, что нам нигде уже не верят больше ни на грош. А кроме того, мы теперь устроились так, что можем пить сколько угодно, и это нам не стоит ни единого пфеннига.

– Ого! – отозвался Самуил недоверчиво.

– Тебе это кажется невероятным? Так слушай. Вот тебе наша тактика в двух словах: мы спорим. Так как мы выигрываем все пари, то зрители и платят расходы. Но и этот благородный ресурс может в конце концов иссякнуть. Увы! Мы слишком сильны! Мало кто решается уже тягаться с нами. Нас боятся. Несчастные мы создания! Все поражаются, глядя, как мы пьем. И я заранее предчувствую, что настанет тот печальный день, когда уже не найдется ни единой души, которая бы держала за нас пари. Я просто придумать не могу, как и где мы тогда будем пить?

И Трихтер печально прибавил:

– А мне так необходимо пить!

– Так ты очень любишь вино? – спросил Самуил.

– Не само вино, а то забвение, которое оно несет с собой.

– А что же ты стараешься забыть? Свои долги, что ли?

– Нет, свои поступки, – возразил Трихтер, скорчив отчаянную гримасу. – Ах! Я такая гадина! У меня есть мать, она живет в Страсбурге, мне бы надо работать, чтобы помогать ей. А вместо этого я все время сижу у нее на шее. Подлец я, вот что! Кто должен был кормить ее после смерти отца? Ведь я, правда? Ну а я, мерзавец, подумал про себя, что у меня есть еще дядя, брат моей матери, поручик в армии Наполеона, и вот он-то и кормит ее. А потом, два года тому назад, он был убит. Тогда уж у меня все предлоги были исчерпаны, и я сказал себе: «Ну, теперь, прохвост, наступила уж твоя очередь кормить мать!» Но, к несчастью, дядя оставил нам маленькое наследство. И вот я вместо того, чтобы высылать матери деньги, сам еще стал просить у нее. Я все откладывал свои добрые намерения. Наследство было маленькое и растаяло очень скоро, тем более, что я почти все пропил, так что не осталось ни крошки, ни капли. Вот видишь теперь, какой я отъявленный негодяй! Я говорю тебе все это, чтобы объяснить причину моего беспросыпного пьянства: я пью, чтобы забыться. Я вовсе не желаю, чтобы ты меня считал скотиной, какой-то мерзкой губкой, винным насосом. Я просто-напросто жалкая тварь!

– Однако, – сказал Самуил, – каким же образом ты думаешь выпутаться из всего этого?

– Не знаю, ничего не знаю. Как сумею, так и выпутаюсь. Я готов на все. Ах! Чтобы достать матери кусок хлеба, я готов расстаться с жизнью, если это понадобится, и умру с радостью.

– Ты говоришь это серьезно? – спросил задумчиво Самуил.

– Очень серьезно.

– Это иногда недурно знать, – продолжал Самуил, – я буду помнить твои слова. Но прежде чем дойти до такой крайности, почему ты не обратишься к Наполеону, раз брат твоей матери был убит в то время, когда служил в его армии? Он обладает похвальным качеством всех великих людей, т. е. умеет награждать тех, кто у него служит. Он, может быть, назначил бы твоей матери пенсию, или дал бы какое-нибудь место, чтобы у нее было чем прожить.

Трихтер гордо поднял голову.

– Я немец, разве я могу обращаться с какой бы то ни было просьбой к тирану Германии?

– Ты немец, это прекрасно, но мне помнится, что ты мне говорил, будто твоя мать – француженка?

– Она действительно француженка.

– В таком случае твои мучения совести несколько преувеличены. Мы после поговорим еще об этом. А пока самая настоятельная забота должна состоять в том, чтобы заплатить твои долги.

– Ах, я давно отказался от этой несбыточной мечты!

– Никогда ни от чего не следует отказываться. Как раз по этому поводу я и пришел поговорить с тобой. Который из твоих кредиторов самый свирепый?

– Ты и представить себе не можешь кто? Ведь это не трактирщик, – отвечал Трихтер. – Трактирщики, те уважают меня, берегут, стараются привлечь к себе, как редкого и удивительного питуха, как трудно достижимый идеал, как потребителя вина, достойного всеобщего поклонения. От моих состязаний они имеют колоссальный барыш, кроме того, вполне естественно, что у меня является масса подражателей. Я создал целую школу пьянства. Не говоря уже о том, какой фурор производит в винном погребе одно только мое присутствие, я служу им приманкой, украшением, роскошью! Один антрепренер по устройству танцевальных вечеров предлагал мне платить по тридцати гульденов в неделю с условием, чтобы я позволил ему напечатать в афишах объявление:

 
СЕГОДНЯ ТРИХТЕР ПЬЕТ.
 

Гордость моя не позволила мне принять предложение, но, в сущности, я был польщен. Нет, нет меня преследуют совсем не трактирщики. Самый беспощадный кредитор, это Мюльдорф.

– Портной?

– Он самый. Под тем предлогом, что он уже одевает меня семь лет, а я не заплатил ему еще и за первую пару, этот подлец изводит меня. Первые шесть лет я поступал следующим образом: он, бывало, принесет мне счет, а я, вместо уплаты, заказываю ему тотчас же новый костюм. В последний же год он окончательно отказался одевать меня. Мало того, он нахально преследует меня. Третьего дня я шел мимо его лавки, мерзавец выскочил на улицу и начал выговаривать при всех, что платье, надетое на мне не мое, а его, потому что я за него не заплатил, и даже занес было руку, как бы намереваясь схватить меня за шиворот.

– Неужели он позволил себе так забыться перед студентом? Разве он не знает о привилегиях университета?

– Будь покоен, – сказал Трихтер. – Я так внушительно посмотрел на него, что он живо поджал хвост. Я ему прощаю. Я понимаю ярость этого сангвинического буржуя, который приходит в отчаяние от долгого ожидания уплаты круглой суммы и от неимения возможности даже подать в суд, благодаря существующим университетским законам, запрещающим филистерам оказывать нам кредит. К тому же он не осуществил все-таки своего намерения.

– Однако, он все-таки сделал жест! – вступился Самуил. – Он непременно должен быть наказан!

– Да следовало бы, разумеется, но…

– Что но?… Я ему выношу такой приговор: выдать тебе расписку в погашении твоего долга, продолжать шить на тебя, и, кроме того, для удовлетворения тебя уплатить тебе крупную сумму. Идет?

– Еще бы! Превосходная штука! Но ты на смех говоришь все это?

– А вот увидишь? Дай-ка мне все, что нужно для письма. Трихтер сконфузился и почесал у себя в затылке.

– Ну давай же, скорей! – настаивал Самуил.

– Да вот видишь ли в чем дело, – сказал Трихтер, – у меня нет ни чернил, ни бумаги.

– Так позвони. Все это, наверное, найдется в гостинице.

– Не знаю, ведь это студенческая гостиница. Я, впрочем, никогда не спрашивал ничего этого.

На звонок Трихтера явился мальчик и сбегал за необходимыми предметами.

– Подожди немного, – остановил мальчика Самуил. Он написал:

«Любезный господин Мюльдорф.

Некий друг ваш предупреждает вас о том, что ваш должник, Трихтер, только что получил от матери пятьсот гульденов».

– Ты пишешь Мюльдорфу? – спросил Трихтер.

– Ему самому.

– А что ты пишешь ему?

– Предисловие или, так сказать, вступление к комедии или драме.

– Вот как! – сказал Трихтер, не понимая еще, в чем дело.

Самуил заклеил письмо, написал адрес и дал письмо мальчику.

– Отдайте письмо первому встречному мальчугану, а также и эту монету за комиссию, он передаст письмо, не говоря от кого оно.

Мальчик ушел.

– А ты, Трихтер, отправляйся сию же минуту к Мюльдорфу, – продолжал Самуил.

– Зачем?

– Заказать себе полную обмундировку.

– Так ведь он спросит у меня денег!

– Очевидно, спросит! А ты тогда пошлешь его к черту.

– Гм! Он, чего доброго, не на шутку рассердится, если я приду к нему дразнить его.

– А ты обругаешь его, выведешь из себя.

– Но…

– Это что еще за новости? – заговорил строгим тоном Самуил. – С каких это пор подчиненный фукс позволяет себе противоречить своему сеньору? Яруковожу тобой, следовательно, тебе нечего смотреть самому: за тебя смотрят мои глаза. Ступай к Мюльдорфу, веди себя там очень бесцеремонно и грубо и моли бога, чтобы Мюльдорф на этот раз, действительно, вцепился тебе в загривок.

– Так неужели мне так и снести подобное оскорбление? – спросил обиженный Трихтер.

– Нет! На этот счет ты волен поступать с ним, как тебе заблагорассудится! – сказал Самуил. – Я даю тебе полную свободу действий.

– В таком случае, это прекрасно! – воскликнул победоносный Трихтер.

– Захвати же трость с собой!

– Еще бы, разумеется!

Трихтер взял трость и стремительно вышел из комнаты.

– Вот каким образом начинаются все большие войны! – сказал сам себе Самуил. – И всегда из-за женщины! Христина будет довольна.

Глава тридцать девятая А что бы мог он сделать один против троих?

Пять минут спустя Трихтер уже входил к Мюльдорфу, заломив шапку набекрень, с вызывающим и свирепым выражением лица, как бы предчувствуя, какой прием окажет ему портной.

Мюльдорф встретил его с приятной улыбкой.

Будьте любезны, садитесь, мой дорогой господин Трихтер, – сказал он, – я в восторге, что вижу вас.

– Ой-ли! – отозвался Трихтер. – А знаете, зачем я пришел?

– Догадываюсь, – ответил, потирая руки, портной.

– Я пришел заказать себе полный костюм.

– Чудесно! А вам когда он нужен?

– Сейчас, – сказал Трихтер, не обращая внимания на любезный тон портного. – Снимите поскорее с меня мерку.

Портной поспешно начал снимать мерку. Окончив, он сказал:

– В субботу будет готово.

– Хорошо. Вы тогда пришлите костюм ко мне, – проговорил Трихтер и сделал шаг к двери.

– Вы уходите? – отозвался Мюльдорф.

– А зачем же мне оставаться?

– Я вовсе не говорю чтобы вы остались, но я надеюсь, что вы мне оставите что-нибудь.

– А именно?

– Сотенку гульденов, – так, какой-нибудь пустяк в счет заказа.

– Дорогой мой Мюльдорф, – возразил Трихтер, – вы слишком были любезны со мной сегодня, и вы так мило сняли с меня мерку, что я не хочу ответить так, как ответил бы всякий порядочный студент на такое низкое требование денег. Я не обижаюсь на него только из-за того, что вы мне шили платья в течение семи лет и вот еще сошьете к субботе. Я вас прощаю.

– Простите и дайте, – сказал Мюльдорф, протягивая руку.

Трихтер пожал руку портному.

– Руку на прощание дам, пожалуй, если хотите, – ответил он, – но у меня нет ни гроша денег.

И он направился к двери. Мюльдорф загородил ему путь.

– Нет ни гроша! – воскликнул он. – А те пятьсот гульденов, которые прислала ваша матушка?

– Пятьсот гульденов? Моя мать? – повторил за ним Трихтер. – Ах, какое милое заблуждение! Мюльдорф, вы решительно начинаете умнеть!

– Это значит, – отозвался Мюльдорф, стараясь сдержать свой гнев, – мало того, что вы не платите по прежним счетам, вы еще пришли сюда издеваться надо мной, заказывать новые костюмы?

– Это значит, – возразил Трихтер, начиная раздражаться, – что и вы только в насмешку приняли меня с такой почтительностью и так услужливо сняли с меня мерку?

– Так это письмо только мистификация? – взвизгнул Мюльдорф, и, взяв с конторки письмо Самуила, он поднес его к самому носу Трихтера.

Трихтер бросил на письмо разъяренный взгляд.

– Так вы обещали сделать мне полный костюм к субботе, – закричал он, – только потому, что думали, что у меня карманы битком набиты деньгами, а вовсе не из сознания той чести, которую я вам даю, заказывая вам свои платья?

И он потряс в воздухе своей железной тростью. Мюльдорф, в свою очередь, схватился за аршин.

– Я говорю не о том платье, которое я собирался вам шить, а о тех костюмах, которые я вам уже сшил, и которые вы должны или оплатить, или отдать мне обратно.

Он начал наступать на Трихтера с поднятым аршином.

Не успел еще Мюльдорф хорошенько занести свой аршин, как на него уже опустилась трость Трихтера. Мюльдорф завизжал, отскочил назад, высадив при этом два стекла витрины, и снова набросился на Трихтера, трость которого продолжала свистать в воздухе.

На крики портного прибежали два соседа, колбасник и сапожник.

Благородный Трихтер угодил в глаз портному концом трости и ничуть не испугался количества своих врагов. Но вдруг он почувствовал, что кто-то укусил его за левую икру.

Эту атаку он уже никак не мог предвидеть и предупредить. То была собака колбасника, поспешившая на выручку к своему хозяину.

Трихтер инстинктивно нагнулся, чтобы посмотреть, что его укусило. Три его соперника тотчас же воспользовались удобным моментом и вышвырнули его за дверь.

Толчок был так силен, что доблестный Трихтер попал в лужу на улице и барахтался там вместе с собакой, так как благородное животное решило не выпускать из зубов ногу.

По дороге Трихтер успел только ударить тростью в витрину и окончательно разбить последние стекла.

Но, падая, он заметил двух проходящих по улице фуксов.

– Товарищи, ко мне! – заорал он благим матом.