Текст книги "Берегите солнце"
Автор книги: Александр Андреев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава вторая
1
Теперь, когда наступили минуты душевного затишья, прожитые сутки показались нам изнурительно длинными. Это спокойствие было для нас коротким, но сладким отдыхом на крутой, каменистой и дальней дороге: тяжкая ноша сброшена к ногам, и ты, облегченно вздохнув и растянувшись на лужайке, можешь наблюдать, как по голубой пустыне неба бредут караваны белых облаков с округлыми боками.
Больше всего на свете я люблю облака, тугие, высушенные ветрами до кипенной, скрипучей белизны облака в высоком небе, охваченном голубым пламенем. Они недвижно стоят, не заслоняя солнца, на далеком горизонте, подобные величавым утесам, или проплывают, выгнув крутую и могучую грудь, куда-то в бесконечность, одинокие, бесприютные и гордые… Я люблю наблюдать, как облака темнеют, наливаясь фиолетовой и немного тревожной, как бы волшебной влагой. Тогда они тяжелеют и под собственным грузом клонятся книзу, а радостные порывы ветра, омывая днища туч, проносятся по траве, по кронам деревьев, как предвестники недолгого и счастливого ливня. Если ливень опрокинулся далеко, то шума его не слышно, и оттуда, где прошел дождь, вдруг хлынет невидимой рекой свежесть, полная запахов цветов, трав и листьев, свежесть, похожая на душистое и прохладное вино… Облака в высоком летнем небе. Они вселяют в душу сознание величия. Они наводят на мысли о веках, о возникновении и исчезновении городов, народов. Они молчаливые свидетели небывалых сражений на земле.
…Мы сидели в нашем «аквариуме» на Бронной и нетерпеливо ждали приданную нам роту старшего лейтенанта Чигинцева: где ее искать в этом огромном городе, мы не знали.
Лейтенант Тропинин, развернув на столе карту, вглядывался в нее, изредка отмечая что-то цветными, тонко отточенными карандашами: в его склоненной голове, в приподнятых углами плечах угадывались озабоченность и упрямство.
За другим столом комиссар Браслетов, непривычно лихо сдвинув на затылок фуражку, торопливо исписывал в блокноте страницу, перечеркивал, шумно вырывал и, смяв в кулаке листок, отшвыривал в угол и опять начинал писать; щеки его пылали, дуги бровей то смыкались, то расходились; я знал, что он сочинял прощальное письмо; он без памяти любил жену и сейчас наверняка давал ей, более мужественной и стойкой, чем он сам, наставления, как жить, как вести себя…
Я думал о предстоящем походе, о предстоящих испытаниях.
Мысль о смерти за тревогой и хлопотами последних дней притупилась, будто ее и не было вовсе.
Но сейчас она приобрела жгучую остроту и минутами доводила до отчаяния. Жалость к Нине пронизывала сердце насквозь: что с ней будет, если меня не станет на свете? И зачем я беру ее с собой? Не прибавит ли она к тем страшным опасностям, какие нас ждут, еще и страх за ее жизнь? Возможно, что так оно и будет… В то же время я понимал, что сейчас сломить ее волю и оставить здесь одну было бы невозможно и безжалостно.
Чертыханов приглушенно, хриповатым баском поучал Куделина, как жить:
– Ты, Петя, еще чудачок… Заладил одно: автомат, пулемет, танки… Самое главное оружие у бойца на войне – ложка. Без нее, родимой, солдат будто и не солдат – безоружен. Да…
Петя давился от смеха:
– Немец на тебя попрет в атаку, а ты его по лбу ложкой?
– Нет, Петя, немца надо встречать пулей, гранатой, а то и штыком. Ничего этого под рукой нет – зубами грызи… Но ложка должна быть за голенищем правого сапога. Без нее ноги протянешь еще раньше, чем враг в атаку пойдет… Вот она у меня какая, деревянная, чтоб легче носить было, и глубоконькая: иной должен три раза черпать, а я один раз – и сыт, как по нотам…
В это время сильно хлопнула входная дверь, затем кто-то спросил отрывисто:
– Где тут капитан Ракитин?
В окошечке перед нами возникло длинное, налитое багровостью лицо, точно кто-то однажды сжал ладонями виски, слегка выдавив выпуклые, бледно-голубые, с веселой сумасшедшинкой зрачков глаза.
– Ничего себе, устроились… Как же к вам пролезть?
– Вот здесь дверца, товарищ старший лейтенант, – подсказал Петя Куделин.
Дверца распахнулась с таким треском, что верхняя, стеклянная ее часть хрустнула и осколок звякнул об пол…
Перед нами предстал человек в распахнутой шинели, помятой пилотке, сползшей на правое ухо; на гимнастерке свежо сверкал орден Красного Знамени.
Я догадался, что это был Чигинцев, и встал ему навстречу. Он тоже понял, что я командир батальона, и по-приятельски кивнул мне.
– Привет, капитан! – И протянул мне руку. Я молча смотрел на него некоторое время, затем поправил:
– Товарищ капитан…
Он чуть удивленно откинул голову и подмигнул мне:
– Обожаете чинопочитание?..
– Я обожаю прежде всего дисциплину, – сказал я как можно спокойнее. – А драпать нам уже некуда: все резервы для драпа израсходованы. Мы, как вам известно, принадлежим армии, которая требует от нас не только дисциплины и отваги, но и самой жизни…
Старший лейтенант опять по-чумному тряхнул головой и повел глазами на Браслетова, потом на Тропинина, потом на меня и внезапно захлопал в ладоши:
– Браво, капитан! Я давно не слышал лекций о советском патриотизме. И не надеялся, что услышу в такой обстановке… – Он качнулся ко мне и проговорил отчетливо и враждебно: – Мы потому стоим у Москвы, что слишком много читали друг другу лекций по всякому поводу и без повода! Я наслушался их. Полон вот так, по самое горло, еще одна лекция – и захлебнусь!
Я чуть отодвинул его от себя:
– На первый случай я вас предупреждаю.
– А на второй? – спросил он со скрытой издевкой, подчеркивая этим, что он не страшится на этом свете ни черта, ни дьявола.
– Там видно будет, – ответил я.
– Вы воевали… товарищ капитан?
– В данном случае это не имеет ровно никакого значения.
– Я сразу определил, что порох вы нюхали в детстве, стреляя из пугача, – сказал Чигинцев. – Вот и задаетесь. А попадете туда, откуда живыми не выходят – а если случится такое чудо, то и тогда не выходят, а выползают на брюхе, – тогда по-другому запоете… Почеловечней.
– Не запою по-другому и тогда, – ответил я. Старший лейтенант со своей болтливостью надоедал. – Рота ваша готова к маршу?
– А как же, конечно! Ладно, не будем ссориться, – сказал он, широко и по-свойски улыбаясь. – Дайте закурить.
– Лейтенант Тропинин, помогите старшему лейтенанту построить роту, мы с комиссаром выйдем, проверим… Выполняйте, – сказал я Чигинцеву.
Старший лейтенант ухмыльнулся, медленна растягивая верхнюю губу и утрируя каждое движение, кинул руку к пилотке, круто и шумно повернулся. В кармане шинели что-то металлически тонко звякнуло, и меня осенила догадка. Я крикнул:
– Стойте! – Чигинцев обернулся, на лице его на мгновение появилось выражение крайнего изумления и недовольства. – Обезоружьте его.
– Что?! Меня! – Он громко засмеялся, бледно-голубые глаза с сумасшедшими точками зрачков нетрезво запрыгали. – Вы рехнулись? Да я вас всех!..
– Сдайте оружие, – повторил я.
Дрожащей рукой, путаясь в шинели, Чигинцев искал кобуру, чтобы выхватить пистолет. Тропинин предупредил его со сдержанной яростью:
– Еще одно движение – и я буду стрелять.
Увидев перед собой вооруженных Тропинина и Браслетова, Чигинцев прошептал с изумлением:
– Что вы, товарищи? Что случилось? Вы в своем уме?..
Тропинин обезоружил Чигинцева, отобранный пистолет сунул себе в карман.
– Теперь обыщите, – приказал я.
Тогда Чигинцев вскинулся, рассвирепев:
– Вы командиры или разбойники! – Большой, сильный, он отбросил от себя Браслетова и Тропинина. Но подоспевший Чертыханов, сдавив Чигинцеву сзади локти, ловко и быстро укротил его.
Тропинин из карманов шинели Чигинцева вынимал золотые безделушки: часы, портсигар, браслет, перстень…
Чигинцев побледнел, он с испугом глядел на горку желтого, сверкающего металла, казалось, искренне недоумевая, как могло все это скопиться в его карманах.
– Садитесь, – сказал я ему. Он присел к столу и рукавом отодвинул золото подальше от себя. – У кого забрали?
– Не знаю, – ответил Чигинцев. – Честное слово, не знаю.
Лейтенант Тропинин с осуждением усмехнулся ему в лицо:
– Не устоял, герой. Вот вам и чинопочитание… Оказывается, таким, как ты, палка нужна. И потяжелее…
Чигинцев пролепетал едва внятно:
– Как все это очутилось в карманах, не знаю. – Он опять с испугом покосился на золото. – Может быть, ребята понасовали…
– Выходит, ребята ваши такие же, как вы, стяжатели, – заметил Браслетов. Чигинцев болезненно поморщился, но не ответил.
– Знаете, товарищ старший лейтенант, что могло с вами случиться, если бы все эти безделушки остались при вас? – сказал я. Чигинцев поднял на меня взгляд. – Вы превратились бы из боевого командира в труса или вообще дезертировали бы из армии…
– С чего вы это взяли?
– Вам нужно было бы сберечь ваши драгоценности. Да, да… Они жгли бы ваше сердце, путали мысли…
Чигинцев сидел, зажав в коленях ладони, слушал, покусывая верхнюю губу. Он, кажется, только сейчас начал осознавать, что с ним происходит.
Я повернулся к Браслетову и Тропинину.
– Что будем делать?
Комиссар нетерпеливо вскочил и заявил, как всегда в решительную минуту побледнев:
– В трибунал, товарищ капитан. Это – явное мародерство. – Он кивнул на горку золота.
Чигинцев засмеялся, как забавной шутке: сумасшедшие зрачки его накаленно и весело заблестели: он не верил, что с ним разговаривают серьезно.
– Да вы идиоты! За что в трибунал? За такую ерунду? Подумаешь, преступление!..
– Это не ерунда, – сказал Браслетов. – Вам было приказано бороться с паникерами, диверсантами, вражескими лазутчиками, а вы воспользовались своими правами и пустились в грабеж…
Чигинцев вскочил, оскорбленный:
– Я прошу выбирать выражения! Где грабеж? Какой?
– А что же это? Вы задерживали людей – пусть нарушителей порядка, даже врагов, – отбирали у них ценности и присваивали. Как это называется? Грабеж. А для грабителей одно направление – трибунал.
– Я воевал от самой границы… – заговорил Чигинцев, приближаясь к Браслетову. – Вы хоть в малой мере представляете, что это значит? Из окружения с боем выходил. Раненый был, а боя не покинул. Теперь вы меня хотите в трибунал за эти жестянки? Да пропади они пропадом! Вышвырните их на помойку!..
– А почему вы их сами не вышвырнули? – спросил Браслетов. – Почему в карманах хранили?
– А черт их знает почему. – Чигинцев провел ладонью по усталому лицу. Ну ладно, в трибунал так в трибунал. Не страшно. Пошлют в лагерь лес валить… Жаль, если расстреляют. – Он горько усмехнулся, взглянув на Браслетова. – Ну, вы, мыслитель, Спиноза! Враг у Москвы стоит, с ним сражаться надо, а меня, боевого командира, под расстрел. Анекдот военного времени!
Чигинцев знал, что такое трибунал, и я был уверен, что сейчас он, испугавшись, начнет умолять нас о пощаде. Но Чигинцев не только не упрашивал, он демонстративно осуждал нас, смотрел, весело улыбаясь, как на чудаков, совершающих нечто, противное здравому смыслу. Поведение его явно возмущало Браслетова.
– Вы где выходили из окружения? – спросил я.
Чигинцев привстал, ответил, волнуясь:
– Севернее Смоленска. Шли на Ярцево… Генерал Блохин выводил нас. Вы не знаете о выходе этой группы? Большая группа.
Я сказал лейтенанту Тропинину:
– Верните ему оружие.
Браслетов, удивляясь, протестующе привстал.
– Как?!
– Ничего, отдайте…
Тропинин положил перед Чигинцевым пистолет. Старший лейтенант встал, вложил пистолет в кобуру, вопросительно взглянул на меня.
– Пройдите сюда, – сказал я, открывая дверь в маленькую комнатку, где стояла железная кровать без матраса. – Ложитесь и усните. Сорока минут хватит?
– Вполне. Спасибо. – Чигинцев бросил шинель под голову, лег на голые доски лицом к стене.
Я вернулся к столу. Мы некоторое время молчали. Комиссар Браслетов произнес со скрытым насмешливым осуждением:
– Пожалели, капитан…
– Пожалел, ребята, – сознался я. – Война только началась, а он уже кое-что повидал. Земля уже приняла его кровь. Это намного важнее того, что он сделал по своей глупости, а может, по пьянке… Лейтенант, перепишите все эти жестянки, потом позвоните Самарину, пусть пришлет человека, сдадим ему.
– А вы не допускаете, что, попав на фронт, Чигинцев может совершить что-нибудь и покрупнее этого? – спросил Браслетов.
– Нет. Если бы он мог, то уже, наверное, совершил бы. У него для этого было достаточно времени.
Тропинин подставил фуражку, ссыпал в нее золото и перенес его на свой стол.
2
Вдоль всей Малой Бронной расположились роты нашего батальона. Бойцы в ожидании марша толпились возле кухонь, бродили, заглядывая во дворы, сидели прямо на тротуарах и напевали негромко и протяжно.
– Когда выступаем, товарищ капитан?
– В какую сторону двинемся?
– Москва долго держать не станет, – ответил я. – И в какую сторону двинемся, тоже скоро узнаем. Но предварительно могу сказать: пойдем навстречу немцам, не иначе, ребята. Готовьтесь…
Бойцы рассмеялись. Они подбирали разбросанные шинели и, не торопясь, одевались.
Мы вышли из сквера. На углу переулка Чертыханов осторожно дотронулся до моего локтя, я обернулся, и он кивнул в сторону конной повозки, стоявшей возле окон полуподвального помещения. Лошадь подбирала с тротуара остатки сена. У повозки хлопотали двое: пожилой боец с рыжей окладистой бородой, но без усов и тоненькая женщина в шинели, в сапогах и пилоточке на черных, блестящих волосах.
– Узнаете? – спросил Чертыханов негромко, словно боялся, что нас услышат.
Это была Нина. Она показалась мне в эту минуту трогательно смешной: шинель, туго перетянутая в талии ремнем, встала на спине горбом, длинные рукава аккуратно завернуты, и нежные руки выглядели в них по-детски жалкими. Она укладывала в повозку коробки с медикаментами, мешки, сумки; занятая делом, она не заметила нас, лишь замерла на миг, будто внезапно задумалась о чем-то важном. Мы прошли дальше.
Браслетов с искренним изумлением, совсем не по-военному всплеснул руками:
– Поражаете вы меня, капитан! Как будто у вас и сердце не дрогнуло при виде жены, как будто вам не захотелось кинуться к ней. Нет, не кинулись. Как же, выдержка! – Я промолчал. Браслетов спросил мягче: – Дмитрий Александрович, вам не страшно брать ее с собой?
– Страшно, Николай Николаевич, – ответил я, не оборачиваясь.
– Я бы этого не сделал, – сказал Браслетов. – Ни за что. Мужества не хватило бы, сознаюсь откровенно. Моя Соня – и вдруг в шинели, в сапогах…
– Простите, Николай Николаевич, но именно ваша Соня и надела бы все это, если бы не ребенок.
Браслетов приостановился:
– Вы так думаете?
– Уверен.
К нам подбежал лейтенант Кащанов. Он доложил, что рота к маршу готова, командиры взводов на месте, отсутствующих нет.
Мы пошли вдоль Малой Бронной в сторону Садового кольца, где располагалась рота лейтенанта Кащанова. Но на пути меня перехватил связной, сказал, что прибыл майор Самарин и просит срочно явиться в штаб.
В Пробирной палате, в нашем «аквариуме», за моим столом сидел Самарин, с ним, как и в первую ночь, когда мы получали задание, находился человек в штатском. Майор Самарин встал мне навстречу. От его широкой и немного грузной, затянутой в ремни фигуры, от гладко выбритого, без единой кровинки лица, от утомленных, увеличенных стеклами пенсне глаз веяло покоем, мудростью и добротой.
– Вот и настала пора расставания с вами, капитан, – сказал Самарин. Мало пришлось поработать вместе. Садитесь. – Он достал из планшета карту и разложил ее на столе. – Вы направляетесь в распоряжение командующего армией генерал-лейтенанта Ардынова как отдельный батальон. Помощь эта для него мизерная. Но на войне один батальон при определенных условиях и в критическую минуту может сыграть большую роль. Такие случаи бывали…
– Где нам искать эту армию, ее штаб? – спросил я.
Майор накрыл карту ладонью, широкой и белой.
– Армия ведет бои на подступах к Серпухову.
Мне почудилось, что я ослышался.
– К Серпухову?
– Конечно. Чему вы удивляетесь? – Майор внимательно взглянул на меня сквозь стекла пенсне и еще раз показал на карте приблизительное место боевых действий армии. – Вот здесь… Вражеские войска уже подступают к Тарусе. Серпухов под непосредственной угрозой захвата. Войска все время в движении, а связь оставляет желать лучшего. Штаб армии не иголка, найдете. На месте разберетесь быстрее… – Майор вопросительно взглянул на молчаливо сидевшего штатского, и тот вынул из портфеля пакет с пятью сургучными печатями. Лично вручите этот пакет командующему, – сказал штатский. – Распишитесь…
Я спрятал пакет в планшет. Затем сдал золото, отобранное у Чигинцева.
Майор Самарин предупредил меня:
– Имейте в виду, капитан, дорога к фронту будет нелегкой.
– Легких дорог на войне мне еще не встречалось, – ответил я.
– С самого начала, с первого шага установите строжайшую дисциплину, чтобы люди не отбивались в пути. Да, да. Не удивляйтесь, пожалуйста, у нас уже есть на этот счет печальный опыт…
– Понимаю, – сказал я. – За своих людей я ручаюсь.
– Постарайтесь не задерживаться в пути. Легче всего перебросить бы вас на автомашинах, но такой возможности пока нет…
– Понимаю, – повторил я.
Майор отвел меня к окну.
– Положение наше чрезвычайно критическое, капитан. На том участке фронта, куда вы направляетесь, войска отступают, и остановить врага пока не удается. Так что вы попадете в самое пекло. Говорю вам об этом заранее. Самарин осторожно положил на плечо мне руку, посмотрел в глаза и сказал, понизив голос: – Сегодня утром у меня была ваша жена… Решительная и смелая женщина. Заявила сразу: если я не дам разрешения, то она пойдет с батальоном без всякого разрешения. Вы ее берете?
– Беру.
Майор еще раз внимательно взглянул на меня и молча одобрительно кивнул головой. Он надел шинель, фуражку, застегнул ремни. Прощаясь, приложил руку к козырьку.
– Счастливого пути, капитан.
– Благодарю вас.
Провожая его до машины, я подумал о том, что он в боевой обстановке останется таким же бестрепетным, добрым и непреклонным.
– Желаю удачи, капитан Ракитин, – сказал он. – Рассчитываю услышать о вас, о боевых делах вашего батальона добрые вести…
Я на минуту задержал его.
– Товарищ майор, к нам приходят люди и просят зачислить их в батальон. Что с ними делать?
Майор Самарин взглянул мне в глаза сквозь свои четырехугольные стекла, подумал некоторое время.
– Зачисляйте, – ответил он.
С этого момента батальон получил полную самостоятельность.
3
На войне быстро привыкают к новым местам – так привыкли и мы к нашей Пробирной палате с ее «аквариумом» и к обеим Бронным улицам и переулкам, вливающимся в них, – и так же быстро и легко расстаются с тем, к чему привыкли, и даже не задумываются, хочется расставаться или нет, знают лишь одно: надо. А это «надо» властно диктует свою волю всем твоим поступкам…
Мы выступили утром, уже при свете – задержали школьники-десятиклассники, группа в восемнадцать человек, совсем еще мальчики, едва оперившиеся птенцы; среди них была девчушка с веселыми, отчаянными глазами и чуть привздернутым носиком, беленькая и привлекательная.
– Почему вы не пошли в военкомат? – спросил я старшего, крупного и широкоплечего парня с рыжеватым пушком на верхней губе.
– Военкомат отправил бы нас куда-нибудь на формирование или в военные школы, а мы хотим на фронт, – ответил старший. – Мы приняли такое решение на комсомольском собрании класса.
Девчушка, шагнув вперед, объяснила:
– Мы уже к Мавзолею Ленина ходили, клятву дали защищать Москву. Мы пришли со знаменем. Мы встали на колено, как гвардейцы, и сказали: «Клянемся вам, товарищ Ленин, что будем защищать Родину, Москву до последнего дыхания».
Я пристально вгляделся в юные лица и увидел то, чего не заметил сразу: нет, это были уже не школьники, а бойцы, быть может, самые юные в нашей армии, но бойцы. Живая, горячая, вечно пульсирующая кровь Родины.
– Зачислить, – сказал я Тропинину.
Батальон растянулся вдоль Садового кольца на целый километр. День выдался серенький и безрадостный; тучи, рыхлые, неповоротливые, тяжко давили, точно ложились на плечи бойцов, связывая движения, стесняя души.
Я шел во главе колонны со старшим лейтенантом Чигинцевым. Он все время озирался по сторонам на ряды аккуратно уложенных мешков с песком, на бетонные конусы надолб, на шеренги стальных ежей, сваренных из двутавровых балок.
– Это же баррикады! Глядите, кругом баррикады…
– В Москве построено три оборонительных пояса, – пояснил я. – Первый идет по Окружной железной дороге, второй – по Садовому кольцу, то есть вот здесь, где мы сейчас проходим, а третий – ближе к центру, по Бульварному кольцу.
Чигинцев как-то сразу сник и приуныл.
– Неужели командование не надеется защитить Москву? – спросил он угрюмо.
Чертыханов, идущий сзади нас, осторожно заметил ему:
– Командование, может, и надеется, товарищ старший лейтенант, но война… Для нее законов не писано… – И добавил для себя: – Хотя законы и у войны есть, да никто их не соблюдает…
Мы вступили на Крымский мост – в узкий промежуток между оборонительных сооружений. Здесь дежурили красноармейцы с пушками и пулеметами. Этим людям предстояло оборонять переправу через Москву-реку, как недавно наша рота обороняла переправу через Днепр, и в последний момент, когда силы иссякнут, мост этот должны будут взорвать – один из тысяч мостов на наших реках, больших и малых, собственными руками сооруженных, а сейчас собственными руками разрушенных.
Отсюда хорошо был виден Парк культуры и отдыха имени Максима Горького. Сколько раз мы – я и Нина – подплывали к его причалу на речном пароходике, взбегали по гранитной лестнице наверх и терялись в шумных и веселых толпах.
Деревья в парке оголились и почернели, на дорожках желтели листья: их некому было выметать. В отдалении замерло «чертово колесо». Оно точно надолго уснуло, выгнув горбатую спину, одинокое и заброшенное. И мне вспомнилось, как Нина сжимала мне пальцы, когда колесо возносило нас ввысь, но не взвизгивала от замирания сердца, как другие девчонки, – стыдилась показать свою слабость… Мне захотелось сейчас сказать ей об этом, но она была далеко – хвост колонны терялся где-то там, на Смоленской…
На Серпуховке мы свернули вправо, к Даниловской площади, чтобы выйти на Подольское шоссе.
Чигинцев, равняя свой шаг, с моим, заговорил глухим голосом, не глядя на меня:
– Извините, товарищ капитан, за то, что обидел вас утром… Сказал, что не воевали вы.
Я рассмеялся:
– Подумаешь, обида: воевал, не воевал!.. Война только началась. Кто не воевал – вон как наш комиссар, – тот воевать обязательно будет, придет очередь, а кто воевал – тот снова пойдет в бой. Мы с вами идем по второму разу. А случится – и по третьему и по четвертому…
Чигинцев поспешно сказал:
– На меня можете положиться, товарищ капитан.
Чигинцев был выше меня ростом, и я взглянул на него снизу вверх.
– Знаете, как ответил бы вам офицер… ну, скажем, армии фельдмаршала Кутузова? Он бы сказал вам что-нибудь вроде этого: пусть на вас положится наше любимое Отечество, ибо железная грудь наша не страшится ни суровости погод, ни злости врагов: она есть надежная стена Родины, о которую все разбивается… Это, кажется, Кутузова слова…
Чигинцев прищурил свои выпуклые глаза.
– В общем-то верно. Одним словом, извините, товарищ капитан, и спасибо. За все.
Мы вышли из города, миновали окружную железную дорогу. Небо на некоторое время очистилось от туч. Они медленно разошлись в стороны, как льдины на воде. В образовавшуюся трещину хлынула на землю неудержимая, слепящая, звонкая синь – непривычная и радостная улыбка на хмуром и печальном лице неба. Но улыбка оказалась обманчивой и опасной: вместе с синевой на колонну упали три вражеских бомбардировщика. Они, должно быть, возвращались с задания и увидели под собой цель.
Дорога мгновенно опустела. Осталась лишь кухня, почему-то отцепленная от машины; одинокая, она заманчиво и печально курилась душистым дымком.
Самолеты ушли. Мы с облегчением подумали, что у них кончились боеприпасы. Через несколько минут мы поняли, что ошиблись. Совершив круг, самолеты снова зашли на цель – а целью своей они избрали почему-то кухню, и первый, пикируя, спустился настолько низко, что, казалось, еще мгновение, и он врежется в дорогу или зацепится за дымящуюся трубу кухни. Но не врезался, взмыл ввысь. Черная бомба, свистя, наискось полетела к земле, она будто нырнула прямо в кухонный котел. Дорога охнула от удара, и трескучий гул прокатился по асфальту…
Когда дым и пыль рассеялись, мы увидели нашу кухню, целую и невредимую, чуть сдвинутую с прежнего места взрывной волной. Два других самолета шли за первым. Должно быть, упрямый дымок солдатской кухни раздражал летчиков или они просто забавлялись: попадут или не попадут в эту злосчастную дымокурню? Они наверняка сделали бы еще заход, но со стороны города появились наши «ястребки» и отогнали их.
А солдатская кухня стояла на дороге и наперекор всему жила, дымилась. Обступившие бойцы глядели на нее, как на чудо.
– Присвоить ей звание Героя Советского Союза! – крикнул кто-то. – За храбрость!
В боку кухни обнаружилась пробоина, через которую медленно выдавливалась белая рисовая каша.
– Ничего, залечим ей раны!
Колонна выстраивалась медленно: вражеские воздушные налеты изнуряли людей. И снова шагом марш к фронту!
Я сказал Чигинцеву:
– Прикажите запевать.
Он не понял:
– Что?
– Запевать прикажите, – повторил я.
Чигинцев раздраженно вздернул одним плечом:
– Нашли время… и место. – Я пристально взглянул ему в лицо, и он, круто повернувшись, шагая спиной вперед, крикнул:
– Запевай!
Приказ этот показался бойцам нелепым и неуместным, и кто-то предложил:
– Покажите пример, товарищ старший лейтенант.
Чигинцев, свирепея, крикнул еще громче:
– Запевай!
Песни не последовало. Старший лейтенант растерянно покосился на меня, как бы спрашивая: «Видали?»
Я кивнул Чертыханову. Ефрейтор, приотстав от нас, присоединился к первым рядам и, чеканя шаг, запел хрипловато и громко: «И от тайги до британских морей Армия Красная всех сильней!»
Странновато и по-новому звучали эти слова в столь сложной и неподходящей обстановке. Но в тоне песни, подхваченной сотней голосов, так некстати зазвучавшей на дороге, по которой брели беженцы, неслись, подпрыгивая на рытвинах, грузовики, звучал вызов врагу, презрение к нему, убежденность в том, что Красная Армия, несмотря ни на что, действительно сильнее всех.
