Текст книги "Спокойных не будет"

Автор книги: Александр Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Лицо Ручьева как-то опадало, все более каменея,– солнце заслонилось тучей, мрачной и неприветливой; он молча и, кажется, с болью ждал, когда у Сереги кончится приступ ярости, умолкнут всплески криков.

– Неужели тебе самому не противно вывертывать наизнанку перед всеми нами свою душу, показывать слабость и, если хочешь, подлость? Перед товарищами своими не стыдно? .

Илья Дурасов ответил хмуро и как бы извиняясь за своего друга:

– Знаем мы его немало. Не обращай внимания, товарищ Ручьев. Это он так духа из себя выгоняет. Сидит в нем дьявольский такой дух, мутит душу. Потом он всю ночь будет ворочаться да вздыхать – зачем не сдержался. И никуда он не уйдет.

– Ха! Не уйду.– Серега засмеялся.—Плохо вы меня знаете, я слов на ветер не бросаю.– Он выдвинул чемодан из-под койки, принялся швырять в него все, что попадалось под руку.– Сам уйду и еще кое-кого уведу. Не я один такой.

Петр смотрел на сборы Сереги с улыбкой, как на забаву.

– Имей в виду, задерживать, как в тот раз, в лесу, не станем. А назад вернешься – не примем. Довольно, повозились мы с тобой.

– Так в палатках и будем корчиться все время?

– Пока да, поживем в палатках,– сказал Петр.

–~Тебе-то что, у тебя вилла!

Илья вскинулся с койки, схватил Серегу за отвороты пиджака, встряхнул.

– Еще слово скажешь – пришибу. Честное слово! И не пикнешь больше! Экая нетактичная скотина...– Он толкнул его от себя.

Серега лег на койку, заложив руки под голову, глядя в темный потолок. Раскрытый чемодан с накиданным в него ворохом вещей валялся на полу.

Леня то и дело выбегал на улицу и тут же возвращался с охапкой дров, кидал поленья в печку.

– Мороз не шутит, друзья. Жмет на всю катушку!..

На следующий день на работу не вышли: холод достигал почти шестидесяти градусов. Жизнь на берегу остановилась, машины умолкли, скованные стужей люди, если не было крайней необходимости, и носа не показывали на улицу.

Ручьев дежурил у печки под утро. Из уважения к нему мы освободили его от такой обязанности, но он не согласился из принципа: в общежитии всем поровну. Он поднял нас, чтобы начать утеплять палатку: печка даже с раскаленными до малиновой багровости боками не могла, кажется, осилить мороза – он обметал парусину пушистыми белыми лишаями инея.

На помощь к нам прибежали Петр и Трифон. Мы проложили понизу щиты из досок, забили их паклей, сверху накидали еловых ветвей, утеплили вход, и нам казалось, что и на самом деле потеплело. На печке не переставая кипел чайник; мы грелись, обжигаясь горячим чаем.

Раза два прибегала Катя Проталина, приносила нам к чаю только что испеченные коржики. Была она такая же расторопная, заботливая, но какая-то растерянная и не смеялась беспечно, как раньше. Эта перемена бросалась всем в глаза, и ребята смотрели на меня с молчаливым осуждением, точно я был виноват в этой перемене. Катя избегала смотреть на меня, а если поднимала взгляд, то отчужденно-презрительный, с вызовом. Как, должно быть, тяжко человеку жить с задетой, оскорбленной гордостью.

Увидев среди нас Ручьева, она изумленно улыбнулась, спросила нараспев, как раньше:

– Ты новенький? Здесь поселился? Это хорошо, это самая дружная палатка, самая веселая. Скучать не станешь – не дадут. Как тебя зовут?

– Иваном. А тебя?

– Катя.

Петр прибавил не без восхищения:

– Это Проталинка наша. Молодая хозяйка. Мы бы с голоду зачахли без нее.

– Ну, Петр, ты уж наговоришь...– Похвала привела Катю в смущение, она заторопилась, прихватила посуду и ушла.

– Милая девчушка,– ответил Ручьев.– Вот сказала слово, улыбнулась, и на душе стало вроде теплее. Нет, что ни говори, а отправляются в такие предприятия люди чистые, увлеченные, покрасивее обычных.

Серега Климов поморщился от скептической ухмылки.

– Придет чистый, а здесь станет грязный – жизнь вываляет в грязи. Вот выскочит замуж и удерет отсюда Проталинка ваша. Уж это как пить дать!..

– Это хорошо, пусть выскакивает,– сказал Петр.– Лишь бы человек хороший попался.

Вечером Петр пригласил меня и Ручьева к себе. От палатки до избушки мы бежали, подхлестываемые морозом, закрывая шарфами рты, чтобы не обжечь легкие ледяным накалом.

– Вот где ты поселился, начальник берега! – Ручьев вошел из сеней в избушку и быстро затворил за собой дверь.– После палатки это просто рай, сказка!

– Ребята построили,– сказал Петр,– учитывая мое семейное положение. Познакомься с женой. Елена! – тихо позвал он.

Из-за ситцевой цветистой занавески, отделявшей кухню, показалась Елена. На ней были голубая теплая кофта и шерстяные спортивные брюки. В этой одежде она выглядела выше и стройнее, спутанные белые пряди волос касались плеч. Зеленые глава ее смотрели на гостя внимательно и приветливо.

– Раздевайтесь, пожалуйста. Петр, помоги. Считайте, что вы у себя дома... У нас и в самом деле хорошо. Я еще никогда не жила в таком уюте.

– Могу согласиться,—сказал Ручьев.– Даже если вы говорите с некоторой долей шутки... учитывая отдаленность этого жилища.

– Нет, не шучу. В Москве я жила в тесноте, семья большая, спала на бабушкином сундуке. Вот Петр и Алеша подтвердят... Здесь я просто наслаждаюсь. Не знаю, как будет потом. Не знаю. Но пока что нам здесь нравится. А отдаленность – понятие условное. Бывает, что человек живет в центре Москвы, а далек и от ее центра, от культуры, на многие тысячи километров... Проходите, садитесь вот сюда, к столу.– Елена улыбнулась. Как всегда, она не просто улыбалась, а одаряла всех своей улыбкой.– Я угощу вас знаете чем? Шашлыком. Из лосятины. Купили у местного охотника целую лосячью ногу. Скоро Катя принесет. Подождите немного, побеседуйте...

В избушке было тепло, чисто и как-то изящно. Бревна стен, высыхая, покрывались розоватым загаром, длинными извилистыми трещинами; на подоконнике в большой стеклянной банке стояли мохнатые, в сизых иголках ветви кедра; весело постреливали дрова в печке; на плите шумел, закипая, чайник; пестрые лоскутья занавесок оживляли комнату.

– Алеша,– попросила Елена,– позови Трифона с Анкой.

Я надел полушубок и вышел из дома.

К Будорагиным я вбежал, не постучав,– промороженные ступени крылечка, половицы в сенях певуче скрипели.

Трифон сидел на лавке, на коленях у него пристроилась Анка, свернувшаяся в комочек, завернутая в одеяло, как ребенок. Тихо покачивая ее, Трифон читал вслух какую-то книгу, должно быть, сказки. Сказки – это была их слабость.

– О, какая идиллия! – Я остановился у порога.

– Кто пришел? – тихо, дремотным голосом спросила Анка.– Алеша?

– Идемте к Петру,– сказал я.

Трифон насторожился:

– Начальник строительства у него? Он послал за мной?

– Елена ужинать зовет. На шашлык.

– Молодец Елена! Гениальная женщина! Не забывает ближнего своего! – Он поспешно встал, позабыв про жену; она, соскользнув с колен, чуть не упала.

– Что ты меня швыряешь, точно я кошка! Орясина! – Она раза два стукнула его кулачком в грудь, и мне ' послышалось, будто грудь Трифона медно загудела.

– А я читаю сказку и чувствую: что-то меня беспокоит между лопаток,– чую: пахнет чем-то вкусным – да и все тут! Оказывается, шашлыком! Чуткий я инструмент. Скорей, Анка!

– Загорелось?

Шумно ввалившись в дом Гордиенко, Трифон как будто заполнил собой все пространство.

Ручьев подвинулся, давая ему место у стола.

– Знаешь, Петр, позавидовал я вам сейчас: живете дружно, женщины у вас – одна другой краше, точно картины.

– У нас еще и в запаснике хранятся такие полотна,– отозвался Петр, намекая, должно быть, на мою Женю.

Ручьев сказал, с любопытством разглядывая Анку:

– Построю себе такой же домишко и обязательно вызову жену. Незачем мотаться в холостяках, без присмотра, без дома.– Он помолчал, нахмурясь, потом сказал серьезно, с печалью; – Ребята шумели не зря, Серега Климов-то. Они ведь, если вдуматься поглубже, правы. В палатках должны жить не больше месяца, и то в летнее время. Зимой это не жилье, палатка, как ее ни утепляй! Будем строить дома, общежития и для семейных и для одиночек. Народ прибывает, а к весне просто валом повалит. Вот только прослышат про нашу стройку.

Елена поставила на стол тарелки. Трифон открыл ножом консервные банки, нарезал хлеб, зубами содрал с горлышек бутылок жестяные пробки, Анка начистила селедок, я вытер полотенцем стопки.

– Петр, отодвинь стол, чтобы все разместились,– сказала Елена.– Продвигайтесь, Иван Васильевич. Трифон, тебе сидеть в углу, а то много места займешь.

– Будем считать, что в углу место самое почетное.– сказал Трифон, пролезая в угол и усаживаясь.– В старину здесь иконы висели, у иных в избах целые иконостасы красовались, с лампадами.

Растворив дверь, вошла в клубах морозного воздуха Катя. Закутанную в телогрейку кастрюлю поставила на лавку, сбросила с себя шубейку, развязала платок, потом освободила кастрюлю от телогрейки. Крепко повеяло удивительно вкусным запахом жареного мяса, лука, перца – даже голова слегка закружилась.

– Чем не «Арагви»?! – Петр потирал от предвкушения ладони.– Испробуем.

– Не знаю, получилось ли, нет ли,– сказала Катя.– Мы так старались, так старались!

– Я по аромату чую, что получилось! Спасибо тебе, Проталинка, мастерица наша! Садись.

После консервов, котлет и вообще всего пресного, мороженого, к чему уже не лежала душа, шашлык, сочный, пряный, с острой подливкой, с луком, был неожиданным лакомством. Мы брали его из кастрюли по одному кусочку, чтобы продлить удовольствие. У Ручьева закурились голубым дымком глаза, он опять выглядел молодым, нашим ровесником.

– Вот ты сказал, что люди не верят в самих себя,– заговорил оп, обращаясь к Трифону.– А ты в себя веришь?

– Не слушайте вы его,– быстро перебила Анка.– Он наплетет всяческих небылиц – руками разведешь.

– Погоди, Анка, не путайся под ногами, я и так спотыкаюсь...– Трифон немного приосанился, забыл про шашлык.– Не знаю, Иван, что и ответить тебе. Иной раз верю себе безраздельно, а бывает, уныние на плечи давит. Наплывает со всех сторон, как туман: не так живу, не по той тропе подался. А вдруг настоящая тропинка-то, что проложена для моих шагов, рядом вьется, и направление ее иное, к цели более интересной, чем берег Ангары? Вера, она ведь тоже стареет, как все на свете. Верит человек во что-то очень важное, большое; он этой верой жил, она окрыляла его, вела. И в одно прекрасное время он убеждается, что вера его уже одряхлела, никому не нужна стала. Появилась новая, свежая вера в новые идеалы, в новые личности, в новые произведения. И тогда человек чувствует, что его кто-то предал, точно его среди бела дня обокрали, и он жалеет: зачем верил, зачем надеялся? Не той тропой шел!.. Но я все-таки, по всему видать, ту самую тропу выбрал. Иначе не встретил бы вот ее, Анку, жену мою. В конце концов в жизни человека жена, жена по сердцу, которая расположилась в груди, заняв все ее уголки, точно с ордером на постоянное местожительство,– это огромной ценности выигрыш в нашей мужской доле.

– Ну и речь ты закатил, Трифон,– сказал Петр с нескрываемым умилением.– А мы и не замечали за ним таких талантов, Алеша?

– Вы многое во мне не замечаете,– сказал Трифон.– Хочу показать перед товарищем Ручьевым свои способности на обобщения.

Ручьев спросил, прищурясь:

– А какие у тебя обобщения относительно романтики, нашей здешней романтики?

– Романтики для бедных? Дайте рюмочку глотнуть, в горле пересохло.– Поднял рюмку с водкой.– За вас, милые дамы! За тебя, моя хорошая! – Плеснул в рот, словно бросил орешек. Откинулся, заслонив плечами весь угол, развернул могучую грудь, обтянутую свитером; на лоб упала, как гроздь, тугая прядь завитком; глаза, будто золотистые звезды масла на воде, чуть колебались.– Насчет романтики тебе Анка расскажет. Она в этом вопросе, Иван, самый главный специалист... Я же думаю так: никакой романтики нет, она придумана, подобно красивому мифу, для совращения простодушных, вроде меня. Те, кто превозносит ее, посылая нас, простодушных, в отдаленные дали, даже не представляют, что это такое на самом деле. Они живут по принципу: ты счастливый, дорогой друг, ты прикоснешься к романтике, вдохнешь ее аромат, а мы несчастные: мы остаемся здесь, дома,– нам надо исполнять свои общественные обязанности. Лицемерие! Прикрытое пестрыми фразами... Палатка, где волосы на голове трещат от жары, а ноги примерзают к валенкам от дьявольского холода, сухомятка вместо обеда, чтение учебников при огарке свечи – это не романтика, товарищ начальник строительства, не удобства жизни.

Анка тревожно всполошилась.

– Замолчи, Трифон! – взмолилась она.– Как выпьет каплю, начнет городить. Очень интересно слушать товарищу Ручьеву твои россказни! Остановите его, ребята!

Петр чуть заметно кивнул ей, чтобы не мешала.

– По-твоему, романтики нет? – сказал Ручьев.– Ладно. Что же тебя толкнуло сюда, в неудобства, в дичь?

– Вот это вопрос иного содержания.– Трифон замолк, задумавшись.

– Может быть, деньги? За отдаленность, за климат?

– Нет, не деньги,– быстро сказала Анка, почему-то вдруг засмущавшись.– Не думайте так...

Трифон поднял на Ручьева тяжелый взгляд – золотистые масляные звезды застыли.

– Ты слышал? Не деньги. Денег у нас никогда не будет. Я об этом знаю, и Анка моя знает. На жизнь, на детей хватит, и хорошо. На лишние деньги не рассчитываю.

Ручьев, чуть захмелевший, с покрасневшими щеками, пристально, с молчаливым недоверием смотрел на Трифона.

– Тогда почему же?

– Почему? Потому что надо! Надо! Если необходимо, чтобы эта станция стояла на этой реке, значит ее надо строить. Людская забота. Почему же сюда должен ехать другой, а не я? Не мы? Я молодой, сильный, я солдат. И вот приехал. Злой приехал, недовольный, со многим несогласный, таким меня сделало это самое «надо». Не потому, что кто-то мне сказал или подбил меня. Сам! Сам себе сказал: «Трифон, надо!» – Последние слова он выкрикнул и со всего маха хрястнул по столу кулачищем, как гирей, проломил доску. Стаканы, кастрюля и тарелки подпрыгнули, одна бутылка повалилась, ее схватили, чтобы сохранить драгоценную влагу.

Петр закричал на Трифона:

– Ты с ума сошел! Руки зачесались? Пойди поколи дрова. Без ужина оставил бы.

– Прости, Петр!—Трифон виновато ухмыльнулся.– И ты, Елена, прости! Забылся малость.

– Завтра починишь стол,– сказала Елена.– Или новый сделаешь...

– Сделаю. Лучше этого.

– Хватит ему вина! – Анка отставила от него рюмку.

– Не наказывайте меня так строго, братцы! – взмолился. Трифон.– Я буду вести себя тихо-тихо. Как мышка.– И сам засмеялся от такого нелепого сравнения.

Ручьев пристально оглядывал Трифона.

– Он замечательную формулу вывел, состоящую из одного слова: «надо». Вот за эту формулу мы и выпьем.

Катя Проталина подложила в его тарелку несколько кусочков шашлыка.

– Закусывайте, пожалуйста. Вы все выпиваете, Иван Васильевич, а ничего не едите. Лосятины еще много. Хотите, мы подогреем?

– Спасибо, Проталинка.– Ручьев пододвинул к себе тарелку, но есть не стал: разговор с Трифоном, видимо, воодушевил его.– Петр, сядь сюда. Вот что, ребята: еще одно, очень важное «надо» скоро станет перед нами. Трасса еще только ведется по тайге, она будет готова через год, а может быть, через два, а то и больше. Пока пробираемся кое-как по зимнику. Медленно, с грехом пополам, но ходим до Браславска, где наши базы. Придет весна – все остановится. Не только машины – тракторы со всеми своими гусеницами завязнут. А стройке нужны будут и техника, и оборудование, и продовольствие. На самолеты надежда плохая: маленькие, погода не всегда летная. Как быть?

– А река? – спросил Петр – По ней можно полмира сплавить!

– Вот именно, река! – Ручьев, откинувшись к окошку, оперся локтями на подоконник.– В ней-то и заключается формула «надо». Ангара – дьявольски коварная река, как жена со вздорным характером. У нее за каждым поворотом неожиданное. Особый климат. Дно усеяно валунами, рифами. Острова, пороги. Пороги не дают хода судам, баржам. Острые камни распарывают днища, как ножами. Особенно один порог доставляет нам много хлопот... Надо с ним решать. Мы потом уточним, как это лучше сделать. Я хочу, чтобы за эту работу взялся ты, Петр, со своими ребятами. У вас получится.

– Конечно, получится,– сказал Петр.– До весны еще не близко. У нас есть время подумать, посоветоваться.

– Проталинка, положи мне лосятины погорячее,– попросил Ручьев.

– Одну минуту.– Катя нырнула за цветистую занавеску, к плите, где у нее подогревался шашлык.

В это время лампочка, робко помигав, покраснела, потускнела и погасла совсем: выключили движок. Тьма, ворвавшись в избушку, тесно сдавила всех, стало как будто тяжелее дышать; мы сидели молча, не шевелясь.

Елена сказала спокойно:

– Сейчас зажгу свечу.

Трифон громко, точно леший, засмеялся; смех прозвучал в темноте подобно взрыву,

– Прошу познакомиться – романтика!

Слабый язычок пламени рассеял по столу розоватую пыльцу света, изменил лица людей, отбросил на стены громоздкие черные тени. Ручьев поднялся.

– Это для нас, товарищи, сигнал: пора по домам.

Елена, как гостеприимная хозяйка, попыталась удержать нас:

– Время еще не позднее, посидите...

– Спасибо. Оставим ваше приглашение про запас.– Ручьев оделся.– Проталинка, разве ты не идешь с нами?

– Нет,– ответила Катя.– Я здесь заночую.– Она тронула меня за локоть и сказала вполголоса: – Алеша, я на тебя не сержусь. Ты поступил правильно, я тебе все простила.

Мы вышли на улицу. Мир стыл в темноте, в тишине, объятый стужей. Звезды закутались в сизые пуховые платки тумана, робея выглянуть, загореться. Деревья как бы сомкнулись для теплоты.

В палатке все уже спали, закрывшись одеялами с головой. Дрова в печке догорали, и я подбросил в нее поленьев. На столе едва теплилась коптилка. Леня Аксенов, положив руки на стол, уткнулся в них лбом и спал. Возле него лежали учебники, тетради, листки бумаги.

Ручьев шепнул мне:

– Не буди, пускай поспит...– Он стащил с ног унты, разделся и лег, накрыв себя меховой курткой, а поверх нее одеялом. Я пододвинулся к столу. Взгляд мой упал на листок, лежавший рядом с коптилкой. Это было письмо, и глаза мои невольно пробежали по строчкам, ровным, буковка к буковке:

«Мамочка, здравствуй, моя родная! Пишу я тебе среди ночи – дежурю у печки, чтобы она не потухла. Говорю тебе сразу, чтобы ты не тревожилась: живу я, мама, хорошо. Работа у меня не тяжелая, моих сил на нее хватает. Люди, с которыми я живу, все очень хорошие, простые. Они меня все любят, помогают во всем. И питание у нас хорошее, много мяса, много разных фруктов – ведь здесь тайга, большая стройка, и сюда присылают все в первую очередь. Я, мама, зря времени не теряю, готовлюсь. Осенью еще раз попробую поступить в институт. А тебя, мама, я прошу об одном, нет, я тебе приказываю: не ходи ни к кому убирать квартиры, мыть полы или стирать, хватит тебе одной работы в котельной. Я буду присылать тебе все деньги, какие заработаю здесь, тратить их тут некуда. Пожалуйста, мамочка! И Наташку одевай получше; она ведь девочка, чтобы не хуже других была одета... Я думаю, мама, копить деньги на квартиру, может быть, удастся выползти из нашего подвала, если к тому времени не дадут тебе новую... Мама, я ужасно соскучился по тебе и по Наташке. Я очень тебя люблю, мама, сил моих нет!.. Но... прочь сентиментальность! Она расслабляет волю к победе. Позвольте Вам, герцогиня, пожелать доброй ночи. Меня ждут дела государства! Ваш сын Леонид...»

Я разбудил его:

– Леня, ложись на кровать. Я посижу у печки, моя очередь.

Он проснулся и, не раскрывая глаз, стащил с ног валенки, повалился на постель, подтянув колени к подбородку, и накрылся одеялом с головой. Я собрал его тетради, книги, письмо, сложил все это в стопочку. Потом сел к печке, один среди спящих. В сущности, всем время от времени свойственно чувство одиночества – в большей или меньшей степени. Одинок Леня, когда он остается наедине с самим собой – вдали от матери, от сестренки. Наверняка одинока Женя, находясь в своей комнате, одна, со своими чувствами и мыслями. Я, пожалуй, чаще всего бываю одиноким. Чувство одиночества укрепляет во мне веру в людей, во что-то высокое, к чему я – пусть неосознанно – стремлюсь, как все люди. Оно очищает душу от накипи, от зла, от несвойственных человеческому духу инстинктов, ибо оно мудро...

12

ЖЕНЯ. Занятия окончились поздно, я почувствовала утомление. Всегда с приближением весны я заметно уставала, точно на плечи мне клали тяжкий груз и я покорно несла его. И вообще, я как-то притихла, погрустнела, и реснички на глазах уныло повисли и уже не взлетали, загнутые, дерзко и озорно. Озорство просыпалось лишь изредка, вихревыми вспышками.

Это озорство звенело во мне счастьем непокорности, а в руки вкладывало меч, которым я разила направо и налево,– мысли вырывались, подобно молниям, острые и беспощадные, и ребята удивлялись, наблюдая за мной, побаивались меткого словца, брошенного небрежно, со смешком. Но вихри проносились мимо, все реже захватывая меня, и молнии не сверкали. Я как будто угасала. Хотя и не теряла надежды, я ждала «эпоху возрождения», упорно веря: все прежнее перегорит, и начнется настоящее мое обновление...

Сейчас же во мне одно лишь ощущение усталости. Быстро доберусь до дома, решила я, и лягу в постель. Я сразу затосковала, подумав о своей постели, теплой, чистой, святой. Я отказалась идти с Эльвирой Защаблиной даже до метро. Она и в веселые-то минуты раздражала своим пристрастием к моде, к тряпкам, к женихам. Милая Эльвира, мне бы твои заботы! Это ужасно, когда человек беспокоится только о своем благополучии, не позволяя себе даже подумать о том, что делается в сердце другого человека.

Но Эльвира не могла отпустить меня «безнаказанно». Уже в дверях она догнала меня, подхватила под руку, задержав:

– Я тебя провожу.

Дорогу нам преградил человек. Я подняла глаза и чуть не вскрикнула от внезапности, от испуга: перед нами, разбросив руки, стоял и улыбался Гриня Названов. Меховая шапка с опущенными наушниками сдвинута со лба на затылок, пальто расстегнуто, свисали концы шарфа и галстук, выбившийся из-за бортов пиджака; казалось, что он был немножко навеселе.

– Занятия ваши затянулись сегодня.– Он сощурено вглядывался в меня.– Долго заставляете себя ждать.

– Я и не подозревала, что удостоена такой чести,– ответила я.– Разве я просила вас ждать?

– Иногда это делается без просьб. – Гриня показал в медленной улыбке ровные белые зубы.– Могу я остаться с вами наедине?

Эльвира незаметно щипнула мне локоть.

– Теперь понятно, почему ты в прошлый раз отказалась от моего предложения. Желаю успеха, Женечка. До завтра! – И шепнула на ухо: – Не упускай...– Отдалившись, оглянулась с завистью, погрозила мне пальцем и побежала, наверняка подавляя в себе ревность.

– Можно мне проводить вас до дома? – спросил Названов.

– Проводите.– По легким рывкам ветра я чувствовала приближение вихря, сейчас он налетит и закрутит. У меня заколотилось сердце – кто-то грубо сжимал его и отпускал, сжимал и отпускал. Я на минуту закрыла глаза и ощутила, как дрожат ресницы, они загибались – от дерзости. Гриня осторожно взял меня под локоток. Он, должно быть, подумал, что своим неожиданным появлением привел меня в замешательство.

– Идемте,– сказал он.

Мы тихо двинулись к Красным воротам. Некоторое время молчали. Сваленный с крыш снег лежал на тротуарах ворохами, огороженный, и его приходилось обходить по мостовой. Гриня остерегал меня от встречных машин. Днем светило солнце, пела мартовская капель, к вечеру же становилось все свежее, капли падали в лужицы со щелканьем пистонов. Коротенький промежуток, отделявший день от вечера, был заполнен нежным сиреневым туманом сумерек, город потонул в них, четкие черты его расплылись, помягчели, шум проносящихся машин приглушался. Я поглядела на Гриню.

– Какая необходимость толкнула вас на столь несвойственный для вашего характера шаг? – спросила я.– Часто ли вы предпринимаете такие шаги?

– В моей жизни это первый случай,– ответил он с небрежной искренностью.– Боюсь, не повлек бы он за собой и последующие. Можете ли вы, Женя, говорить со мной без обычной вашей иронии, серьезно?

– А не скучно будет?

Лицо его изменилось, оно выражало и тоску, и боль, и мольбу. Я еще не видела его таким.

– Хорошо,– быстро согласилась я,– будем говорить так, как вам хочется.

– Вы можете мне поверить? – спросил он.

– Смотря по тому, что вы скажете... Вообще-то я, к сожалению, человек доверчивый. Пожалуй, даже излишне доверчивый. Я слушаю вас.

Названов остановился, и я, задержавшись, обернулась к нему.

– Вы замечаете, что я тихо схожу с ума?

Я внимательно поглядела на него.

– Нет, не замечаю.

– А между тем это так.

– Вы же собирались говорить серьезно.

Мы пошли по Садовому кольцу, в сторону Колхозной площади. Зажглись фонари во всю длину улицы, и дома как бы всплыли из сумеречной мглы.

– С тех пор как я вас увидел, я навсегда расстался со своим покоем. После первой встречи – помните, у Вадима в день его рождения? – я просто думал о вас. Вы являлись перед моими глазами в самую, казалось бы, неподходящую минуту – во время работы, во время заседаний. Я видел вас совершенно отчетливо, слышал ваш голос так явственно, что закрывал уши ладонями.

– Надеюсь, люди, окружавшие вас, не осудили меня за мою навязчивость?

Гриня поморщился досадливо:

– Не надо, Женя... А после второй нашей встречи у Вадима, новогодней, я буквально не нахожу себе места. Я с ума схожу...

– Послушайте, Гриня,– извините, что я вас так называю, не знаю вашего отчества,– разве вы не чувствуете сами, что говорите банальности. И слушать их мне, честное слово, не доставляет удовольствия. Скучно это. Мне помнится, вы умели говорить так, что голова шла кругом.

Названов смущенно развел руками.

– Вот и я растерялся. Я, который смотрел на девчонок, как на забаву, потому что ни одна из них меня ни разу серьезно не задела. А если не задела, то о словах и не думаешь. А они как раз и приходят самые неожиданные, и мысли появляются оригинальные, и юмор рядом. Когда не ставишь себе цель понравиться, нравишься больше. Это истина. А вот когда хочешь высказать про свое сердце, про его боль – куда все девается! Становишься косноязычным и неловким.

«Ну да, неловким!»—подумала я, вспомнив тот новогодний вечер, и его тяжелые руки, и горячий шепот; я отвернулась, чтобы скрыть гримасу отвращения.

– Женя, я люблю вас,– сказал Названов глухо, стесненным голосом.– Никогда никому не говорил этих святых слов и, казалось, потерял надежду сказать их. Я счастлив, что сказал их вам, самой лучшей из всех, кого я когда-нибудь встречал. Выходите за меня замуж. Пожалуйста...

Теперь остановилась я, изумленная, встревоженная, и Гриня обернулся ко мне; он и в самом деле выглядел растерянным, настороженным, точно испугался сказанных слов.

– Что? – спросила я.– Замуж? Но ведь я замужем. Вы знаете об этом. Как же вы смеете предлагать мне...

Он виновато улыбнулся, потупясь.

– Знаю. Но мне думается... Я убежден, что вы несчастны. И это дает мне право предложить вам... новое счастье. Настоящее, большое...

– Вы бы сперва спросили, счастлива я или нет, прежде чем делать такой странный вывод. Идемте.

Я шла по улице, не замечая, что иду. В груди теснилась тоска от охватившей меня тревоги и беспокойства. Во мне боролись два чувства, смыкаясь и расходясь: он вызывал неприязнь прежней своей самоуверенностью, скептическим прищуром глаз, цинизмом, исключающим все святое и чистое, и привлекал сейчас искренностью, застенчивым признанием, которое привело его в смущение, как мальчишку,– я верила в то, что он говорил искрение, и в груди у меня затеплилась жалость. О сердце женское, как охотно ты ловишься на жалость, на покаянный вздох, на признание! Оно сейчас же, слепо, бросается на помощь несчастному.

Навстречу нам мчались автомобили, стаями, скопом, разбрызгивали накиданный на мостовую снег. Спешили пешеходы, часто задевая меня плечами, сумками, но я как бы не видела ни машин, ни людей, не чувствовала их толчков – все это уносилось мимо, не касаясь меня, в небытие. У меня вспотели от напряжения ладони, и я сняла варежки. Гриня проговорил негромко, с покоряющей робостью:

– Вам нелегко жить, Женя, я знаю, я чувствую это и хочу облегчить вашу участь. А я был бы счастлив, если бы вы разделили мою судьбу. Я устал, Женя, я смертельно устал. От бедности. Одна вы можете сделать меня богатым. На всю жизнь.

Не знаю, всем ли женщинам говорят такие слова, всем ли женщинам, с которыми встречался Гриня, говорил он такие же слова, не знаю. Но душа моя сладко сжималась от них и голова чуть покруживалась.

Долгое время мы шли молча: все важное, главное, что нужно было сказать, уже сказано, другое не шло на ум, казалось ненужным.

– Вот мы и пришли.– Я остановилась у подъезда своего дома.– Прощайте, Гриня.– Я протянула руку, он не принял ее, печально улыбнулся, взглянув мне в лицо.

– Пригласите меня к себе,– попросил он.– Я знаком с вашей мамой. По телефону. Я разговаривал с ней несколько раз.

– Вот как! О чем же?

– Так. О жизни. Она позволила мне, если я встречу вас и провожу до дома, зайти и познакомиться лично.

Я насторожилась, пристально взглянув на него. А вихрь уже несся на меня, чтобы завертеть! Я поняла, что между Гриней и мамой помимо меня происходил какой-то сговор. Какой же, интересно?

– Идемте, если вам позволили.– Я указала на входную дверь.

Мы поднялись в лифте на четвертый этаж, я отперла дверь своим ключом. В передней, как обычно, хранился полумрак, было тепло и тихо..

– Раздевайтесь,– сказала я Названову.

Он повесил пальто на вешалку, на полку сверху положил шапку.

– Куда прикажете?

– Сюда, направо.

Из глубины квартиры послышался голос мамы:

– Кто пришел? – Она появилась в передней.

– Я, мама.– И тут же поправилась: – Мы...

– Что же вы копаетесь в потемках? – Она включила свет и, откинув голову, сунув руки в карманы костюма, пристально посмотрела на Гриню.

Я поспешила представить его:

– Это Названов, мама, Григорий... Не знаю вашего отчества.

– Григорий Павлович,– подсказал он и поклонился маме: – Здравствуйте.

Мама благосклонно подала ему руку.

– Вот вы какой... Я пыталась представить вас...

Названов не дал ей закончить, опередив вопросом:

– Надеюсь, своим появлением я не разрушил вашего представления обо мне?

– Нет.

– Благодарю вас,– сказал Гриня.

– Проходите, пожалуйста.

«Какая изысканность! – отметила я про себя.– Как мама любит такие реверансы вежливости...»

Мы прошли в столовую. Мама, должно быть, уверена была, что я приведу гостя, и все подготовила заранее: стол был накрыт свежей скатертью, поставлен сервиз, который она без разрешения не позволяла трогать.

– Вы поужинаете с нами, Григорий Павлович? —спросила мама.

– С удовольствием,– ответил Гриня.– Только сейчас я вспомнил, что ничего не ел с утра.