Текст книги "Закат Луны (СИ)"

Автор книги: Александр Быкадоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Что за дьявольская хреновина? – Погорельский посмотрел на меч подозрительным взглядом.

Он опять нажал на кнопку. Меч тут же восстановил свой цвет. Ян снова попробовал ударить манекен по защищённой части, но меч отскочил от него как от металлической стены.

– Специальный сплав и закон Джоуля-Ленца, – констатировал Мишель, – В рукоятке спрятан источник питания и преобразователь частоты, а внутри полотна меча – два электрода, которые раскаляют лезвие. Сплав при нагревании самозатачивается, а высокая температура позволяет разрубить даже термоброню. Хорошая штука, один недостаток – слишком увесистая. Данный сплав приобретает свои характеристики только при определённом количестве металла, поэтому и оружие возможно только в виде меча.

– Хорошая вещь, но зачем она Азуру?

– Наверняка они знали, что рано или поздно секрет термоброни будет раскрыт Лиловыми, и мы произведём и себе немного такой ткани. А раз так, то и «эсбэ» понадобится чем-то поражать её. Оружие для рукопашной, одним словом.

– Да-а-а-а… – задумчиво протянул Ян, – Век межзвёздного плавания, а битвы рискуют превратиться в средневековые рубища…

Но Россини проигнорировал его слова. Он вернулся к маленькому стеллажу с цилиндрами и снова взял один из в руки. Мишель нажал на кнопку. Из торца цилиндра выскользнул метровый столбик слепящего белого пламени с плоским концом. Ян невольно отшатнулся. Чувствовалось, что данная вещь источает тепло и светится.

– Плазменный меч. Великолепная штука, – Россини поводил им в воздухе. Чувствовалось, что след от меча остаётся раскалён, – Ну, как?

– Не знаю, я о таком никогда не слышал. Разве что в запрещённом кино видел пару раз. Выглядит впечатляюще…

– Эта штука покомпактнее, чем термомеч. И поудобнее. И у Азура нет такой. Единственный минус: слишком жрёт батарею и производство дорогое. Если термомечами мы сможем снабдить всех восставших, то плазмомечами – только командиров подразделений. Но ты возьми себе один, пусть будет запасной, – Мишель выключил меч и кинул Яну цилиндрик, – Спрячь куда-нибудь в сапог. Придёт время – пускай он невзначай окажется у тебя в ладони.

Ян понял намёк Мишеля на свои экстрасенсорные способности, но ничего не сказал.

– Так что же, – спросил он, – вот эти два громоздких новшества – это всё, чем мы можем снабдить восставших? Нам нужно нечто, что смогло бы в массовом порядке пробивать термоброню. Какие-нибудь особые пули, специальный сплав…

Мишель усмехнулся:

– Что ж, у нас и такое имеется. Иди сюда…

Им пришлось выйти из здания и войти в соседнее. Там был такой же просторный зал (видимо, как догадался Погорельский, оба эти здания были складом продукции). Всё помещение было заставлено контейнерами размером в один кубический метр, поставленные в столбик по три контейнера один на другой.

Россини взял приставленную ко стене стремянку и поставил рядом с одной группой из трёх контейнеров. Потом скомандовал:

– Залезь и открой!

Погорельский взгромоздился на лестницу, приоткрыл крышку.

– Что видишь? – Спросил Мишель.

– Ну, патроны… – Ян зацепил рукой горсть патронов, потом высыпал их обратно в ящик.

– Слазь…

Погорельский спустился вниз, Мишель продолжил:

– Патроны, да не просто патроны. Внутри каждой пули запаян пьезоэлемент и небольшое количество взрывчатки. При попадании в термоброню пуля сжимается, срабатывает «пьеза», даёт электрический разряд через взрывчатое вещество, и – вуаля! – рваная рана глубиной от трёх до пяти сантиметров…

– Да… – поразился Ян, – Это стоящая вещь…

Мишель улыбнулся:

– Да, пускай азурцы знают, что мы можем!

Ян вдруг вспомнил, что эта фраза, «Знайте, что мы можем!», принадлежала ему и, небрежно брошенная им в день своей первой диверсии стала неофициальным девизом сопротивления. Погорельский не слышал её, наверное, год, да, наверное, с тех пор, как залёг на дно после «Идальгера». Сейчас, без всякой задней мысли сказанная Мишелем, она пробудила в нём радостно-ностальгические чувства.

А потом Россини добавил:

– Ладно, пошли спать, дружище, утро вечера мудренее.

Обратный путь держали на внутризаводском трамвае.

Выйдя из трамвая, они подошли к небольшому домику, комнаты в три, не больше. Россини стал открывать дверь:

– Заходи! Вот здесь я живу.

Зайдя в дом, Ян увидел в первой комнате молодую девушку. Она сидела за каким-то столом, усыпанном кнопочками и индикаторами, и улыбалась.

– Привет! – бросил ей Мишель.

– Здрасте, – сухо вымолвил Погорельский.

– Проходи дальше, это моя соседка, – он открыл соседнюю дверь.

Обстановка этой комнаты была производственно-минимальна: диван, тумбочка с телевизором, стол, два стула, а в углу ещё притаилось раскладное кресло-кровать.

– Здесь я живу, – они оба плюхнулись на диван, – Ты спрашивал, почему я вкалываю? Я не хочу сюда возвращаться каждый день. Я думал сдохнуть на этом чёртовом Галероне, даже подпольная работа вне Земли меня угнетала, вот и трудился, что есть мочи, – он хлопнул Яна по плечу, – Но жизнь налаживается! Теперь я верю, что всё будет отлично.

Он подскочил к тумбочке, извлек из неё небольшой целлофановый пакет. Из пакета он достал два больших, размером с тетрадный лист, зелёных засахаренных листа какого-то растения, один отдал Яну:

– Попробуй.

– Что это?

– Знаешь, у этих листов какое-то многосложное название, я его не помню. Но тебе понравится.

– Наркотик? – с подозрением спросил Погорельский – Ты же знаешь, как я к этому отношусь…

– Очень слабый. Но вкусный! Ты попробуй!..

Ян откусил немного. Лист был пресный, но в тоже время горчил немного, но сахар смягчал вкус.

– На вкус – ничего.

– Съешь его весь!

Ян сжевал весь лист.

– Теперь жди.

Через десять минут опьянение… Да, это было скорее всего опьянение, его Погорельский никогда не знал, но догадался, что это оно. Через десять минут полной тишины, в которой Ян и Мишель провели в ожидании эффекта от съеденных листьев, опьянение подступило к голове и заволокло восприятие мира.

Это было новое чувство, ни с чем не сравнимое. Ян не знал, как его охарактеризовать.

Необъяснимая лёгкость в теле, и светлость чувств. Какое-то невероятно чувство отрешенности от мира и наслаждения самим собой. Какие там Лиловые, какое восстание, сопротивление, Совет Азура, «эсбэ» и прочая суета?! Вот он – я, так прекрасно быть собой! Он хотел бы остаться в этом состоянии навечно, но… через пятнадцать минут всё прошло – и весь набор жизненных и мировых глобальных проблем вернулся в голову Яна.

На самом деле ничего не прошло. Он встал с дивана и попытался было дотянуться до бутылки с водой, которая стояла на столе, но не тут-то было. Пространство вокруг него пошатнулось, и Ян понял, что теряет равновесие. Он попытался схватиться за шкаф, но ему это удалось с трудом. Потом он всё же взял бутылку, и так же держась за мебель, уселся в кресло-кровать. Действие наркотических веществ всё ещё не проходило, и теперь, когда, как показалось Яну, вроде и координация нормализовалась и к нему вернулась трезвость, и, вместе с ней и вся обыденность жизни, его тянуло поговорить с неумолимой силой.

Он посмотрел на Россини, которой всё это время смотрел на Яна с ухмылкой, как бывалый на новичка, и задал ему вопрос:

– Мишель, а как ты думаешь, что будет после того, как мы победим?

– Ну, что… Земля станет свободной… Производственные планеты станут свободными… Наступит настоящее равноправие в изведанной области галактики… За что боремся – то и наступит. Коммунизм будет для всех, вот что будет.

– Коммунизм? – Погорельскому показалось, что, либо он ослышался, либо Мишель оговорился.

– Ну да, коммунизм.

– Не, подожди, разве не против коммунизма мы тут всё боремся?

– Ну, а что же ты думаешь, разве у нас и у производственных планет есть альтернатива? Отказ от коммунизма – это регресс.

– Но вот сейчас мы же и живём при этом… – Ян захотел вставить ругательно слово, но почему-то передумал, – …коммунизме. А если мы победим, то как? Что-то я не понимаю… Угнетатели и угнетённые поменяются местами, мы вышлем на закрытые планеты бывший совет и всех «эсбэшников»?

– Да не-е-ет, – протянул Мишель, – всё будет не так. Вот смотри, что такое коммунизм. Это, фактически, сочетание двух взаимодействующих социальных составляющих: использование результатов труда теми, кто трудиться, и отсутствие угнетения одних людей, наделённых какими-то признаками, других людей, наделённых другими признаками.

– Подожди, ты хочешь сказать, что… – Ян замолчал, а потом продолжил, – что в Азуре нет коммунизма?

– Конечно! – Мишель в восторге развёл руками, – Ну, сам посуди, о каком коммунизме может идти речь, если они эксплуатируют производственные планеты? Одни производят – а другие пользуются. И вспомни тот тепловоз, который ты только что видел. Это чистейшее проявление эксплуатации людей людьми. Здесь нет новейшей техники и передовых технологий: всё, что мы производим – отправляется в Азур. Нет, производственные планеты хотят встать на один уровень с открытыми! Тут же есть ещё один очень интересный момент… Вот на Земле как раньше было: ты рождался в определённой среде, и уже от рождения мог иметь или не иметь какие-то права. Тут же не так как-то всё, рождаешься – и обладаешь всеми правами, – Мишель провёл ладонью вокруг себя, – а потом того и гляди, жди, пока лишат прав. Нужно сильно постараться, чтоб не накосячить в этом Азуре.

– И Джон согласен с твоей концепцией?

– Я не знаю, я не видел его год. Ну, сам посуди, разве Джон вернётся к тому экономическому строю, который был у нас на Земле в доазурские времена? Вернётся к деньгам? Деньги – это путь к преступности, всегда кто-то захочет иметь больше, чем у кого-то ещё. Когда последний раз ты слышал что-то об ограблениях, незаконной торговле, проституции, рабовладении? Олигархия, концентрация капитала в руках меньшинства? – Мишель поджал губы и отрицательно покачал головой, – Нет, я думаю, так не будет.

Они оба замолчали.

– Я не знаю, как земляне, – продолжил Россини, – но галеронцы хотят коммунизма для себя. Они, конечно, уже не знают, что такое капитализм, но ты предложи им его и расскажи каков он – и они к нему не вернутся. Он был на каждой планете, конечно, как исторический период развития, но… Они так же далеко от него, как мы от первобытнообщинного строя. Сам подумай: все эти люди, оказавшиеся в один непрекрасный момент жизни на закрытой производственной планете, жили при коммунизме. Просто, оказавшись тут, они познали изнанку азурской реальности. Я вот что думаю… Мне кажется, что у Джона есть видение общего будущего после победы. Не будет же он начинать восстание, не проработав план жизненного устройства после победы Лиловых. Во всяком случае, если земляне захотят вернуть себе капитализм, то они останутся в меньшинстве. Что ж, останемся свободными и независимыми, не будем входить в Азур.

Погорельский молчал. Он неожиданно понял для себя, что никогда не представлял, как будет выглядеть мир после победы сопротивления. Будет ли это коммунистический строй, олигархический, а быть может, и вовсе феодальный – для него это были совершенно пустые слова. Но теперь он понимал, что никаких кардинальный изменений в общественном строе не произойдёт – восстание и его победа лишь даст свободу производственным планетам и Земле. Утопические мечты древних фантастов в один момент стали для него неизбежной грядущей реальностью.

– Понимаешь, – продолжал Мишель, – земляне категорически заблуждались со своей общественной установкой, что капитализм – это единственно верное положение вещей и единственно верное экономическое учение. Большая проблема землян в том, что им не хватало массового исторического опыта других планет и цивилизаций. Мы смотрели на себя – и думали, что наше историческое развитие – истинно-правильное, что так и должны развиваться все исторические цивилизации. Но вот возьмём хотя бы пару десятков азурских планет – и увидим, что там не было средневековья в нашем понимании. Ну вот ты представь: совершенно не было всех этих атрибутов: феодального строя и монотеистической религиозной идеологии, заставляющих одних верить в непоколебимость своего униженного положения, а других – эксплуатировать этих несчастных. Некоторые планеты никогда не знали религии как таковой! Если уж так посмотреть, то наша Земля пошла по… скажем так… неверному историческому пути, по забракованному, если уж так можно сказать…

– Ну подожди, почему бы тогда просто не взять нас под своё крыло, устроить нам коммунизм. Почему мы стали воевать с ними? Я сейчас ни капли не понимаю…

Мишель усмехнулся, а потом его лицо стало очень серьёзным.

– Может быть, всё дело в нашей «гибельной агрессивности»? Ты посмотри всю нашу культуру: она вся построена на агрессии. Даже в нашей литературе для завязки сюжета должен быть конфликт. Ян ты посмотри все наши земные произведения в жанре этой, как её… фантастики… Нет ни единого сюжета, где встреча землян и какой-той новой цивилизации происходила без конфликта. Все мысли наших предков об инопланетянах занимала мысль о том, что любые их цели – захватнические. И что, по-твоему, Азур должен был ждать, когда на их предложение дружбы мы бы ответили выстрелами из пушек? Они же наверняка исследовали нас до встречи с нами, знали, что мы из себя представляем.

– То есть, ты думаешь, что мы сами накликали на себя беду? Послали в космос материальную мысль?

– Я не верю в такие россказни… Материальные мысли всякие… Я думаю, что всё проще. Везде же есть гнилые личности… Вот, например, глава «эсбэ» – из таких. Земля – это его путь к личной власти. Тебе Джон не рассказывал откуда у него взялся шрам, о своей первой встрече с Азуром?

– Его шрам как-то связан с Азуром?

– Ну, пусть он тебе сам расскажет. А я тебе так скажу: есть особый, скажем так, закон, который позволяет давать главе «эсбэ» особые полномочия управления всем Азуром на время глобальной войны. Если помнишь, хотя, может ты и не помнишь, такой вопрос выносился на ассамблею Совета двадцать лет назад. Но тогда конфликт Земли и Азура был признан локальным, и Ва́рез Ти́льмос, – Мишель назвал имя руководителя «эсбэ», – остался без власти. Ведь вся череда конфликтов и столкновений тогда шла через «эсбэшные» провокации. Ты поспрашивай Джона, пускай он расскажет тебе подробнее. Что ж, возможно, эта новая война будет Тильмосу на руку. И этот человек вреден как нам, так и Азуру – он уводит нас от коммунизма.

Россини встал с дивана, было видно, что этот процесс всё ещё даётся ему с трудом – действие наркотика ещё не заканчивалось. Он взял бутылку с водой, сел обратно, немного отпил. Потом продолжил:

– И ты, знаешь Ян, мне кажется, что теперь я тоже могу назвать себя коммунистом…

Погорельский посмотрел на Мишеля и удивился: как же этот человек, доселе ни разу ни уличённый в симпатии врагам, более того, яростный участник сопротивления, теперь вдруг становится если не на их сторону, то значительно меняет свои взгляды в сторону симпатии своих противников.

– Да, – продолжил Мишель, – многие на Галероне называют себя коммунистами, и идут в сопротивление именно с этими убеждениями.

– Так что же это получается? – спросил Ян, – Это будет война коммунистов с… коммунистами?

– Да… – ответил Мишель, и продолжил, интонацией отделяя каждое слово, – Это будет война коммунистов с коммунистами за коммунизм, – он помолчал немного, – Ладно, давай спать.

Он выдал Яну постельное бельё и уложил его на раскладном кресле. Сам же, как и всегда, устроился на диване. Но уснуть им не дали. Тишину и дурман предсонного состояния нарушил телефонный звонок – кто-то звонил Мишелю. Он вскочил с дивана, схватили телефон и ответил. Ян мог слышать только Мишеля, но по тревожному взгляду и обрывкам фраз понял, что происходит нечто ужасное:

– Да… Где?.. И дальше?.. И в итоге?.. – Потом следовали матерные идиомы и, наконец, он бросил трубку.

А потом Мишель бросился к своей одежде и велел уже разбуженному Яну:

– Так, одевайся, друг!

– Что происходит?

Мишель оставил его вопрос без ответа, потом выглянул в окно, и словно вспомнив что-то, выбежал из комнаты.

Через некоторое время он вернулся:

– Ян, ты же ещё помнишь Ранда́лл?

Глава 6

Рандалл…

Погорельскому был двадцать один год, когда он влюбился в неё – практически за год до почти случившегося провала на «Идальгере». Нет, пожалуй, ничего светлее первой любви, наверное, только мысли о свободной Земле могли с нею сравниться.

Рандалл была коренная азурка…

Свято храня приоритеты сопротивления, он верил, что убережет Рандалл от мести своих товарищей, и они останутся вместе.

Они повстречались случайно – на летних спортивных соревнованиях. К слову сказать, спорт в Азуре если и был, то однозначно не в том виде, в котором он был известен на Земле до вступления в Азур. Все командные виды спорта, имеющие прямой контакт игроков были запрещены, как чрезмерно агрессивные: футбол, хоккей, баскетбол, регби и прочие. Любые единоборства так же подлежали преданию анафеме: ничто не должно было напоминать людям об их военизированном прошлом. Из лёгкой атлетики ушли метание копья и диска, толкание ядра. Ушла в небытие так же и денежно-развлекательная составляющая – вслед за уходом в небытие капитализма она исчерпала сама себя. От былого остались лишь зрители, которым, как и прежде, созерцание спортсменов доставляло удовольствие.

Ян соревновался в беге на пятьсот метров, добровольно решив выступить на соревнованиях без применения своих телепатических возможностей, хотя, впрочем, показать результат, достойный хотя бы десятки лучших бегунов, он так и не смог.

Он сразу выделил её из толпы зрителей. Она была похожа на яркую звезду со своими светлыми волосами, забранными в две косы. Она улыбалась всем, и словно источала любовь в самом лучшем, чистом, божественном её проявлении. Погорельский долго смотрел на неё, пока Рандалл не почувствовала на себе его взгляд и не обернулась. Она улыбнулась и ему. Ян приблизился и заговорил с ней.

– Я никогда не видел богиню, – сказал он, – но я надеюсь, что увидев её, я от неё самой смогу узнать, как её зовут.

Не искушенная таким изысканными словами для своих лет, она нашлась, что ответить:

– Богини редко спускаются с небес, но своё имя я вам скажу: Рандалл.

Этой фразой она его и покорила.

Они встречались год, может чуть больше, к тому моменту, когда Ян принял участие в операции на «Идальгере». Он ухитрялся встречаться с нею и работать на подполье одновременно, Рандалл даже не знала об этом.

Не было, пожалуй, во всём окружении Яна, более крепкой пары, чем Ян и Рандалл. Она даже не подозревала, что Ян может работать в сопротивлении – разрабатывать кровавые планы, рушить и убивать. Но он действительно мог это делать.

Он любил её, хотя ненавидел весь остальной Азур. Он сам не мог понять, как в нём уживаются эти два чувства. Он знал почти наверняка, что Рандалл, было бы это в её силах, вряд ли бы отдала свой голос, такой чудный и прекрасный, за экспансию. Ей бы это даже в голову не пришло.

Но она попала на Землю именно из-за экспансии. По одному из решений Совета, пятнадцать процентов воспитанников земных интернатов выселялись в Азур, на закрытые планеты – без права дальнейшего переселения на любую из открытых планет, а их места занимали воспитанники азурских интернатов. Среди таких азурцев оказалась и Рандалл.

Яну было сложно относится к этому решению Азурских властей однозначно отрицательно – ведь только из-за него он повстречал свою любовь. С другой стороны – он мог навсегда оказаться в числе тех пятнадцати процентов, кто навсегда покинул бы свою Родину и никогда не увидел бы её вновь.

Дело шло, как полагали окружающие, к совместному проживанию Яна и Рандалл, если б не случилось непредвиденное…

В один прекрасный день сопротивление, что называется, прогорело на очередном деле в космпорте «Идальгер», устраивая свою диверсию. Через день СБА официально сообщило о гибели Мишеля Россини – якобы его тело было опознано по фрагменту ДНК. Узнав о гибели Мишеля теперь уже наверняка – Ян отрешился от всех. Он заперся в своей комнате не выходил из неё несколько дней. В ожидании вызова на явку или сообщения о тайном местоположении шифровки с указанием места хранения нового шифровального блокнота Ян провёл безвылазно многие сутки, но сообщений так и не поступало. В итоге он совершенно перестал проверять сообщения и впал в забытьё.

Эти дни казались долгими, он думал, что уже глубокий старик, что прошла целая вечность, но он провёл в добровольном заточении всего несколько дней.

Он не отвечал на телефонные звонки Рандалл, не просматривал электронную почту, пришедшую от неё, – её накопилось около полутора десятка писем, она не знала, что с ним происходит.

Под закат последнего дня она приехала к нему домой и постучала в дверь.

За дверью никто не отвечал.

– Ян, открой!..

Тишина отвечала ей вместо Яна. Она постучала еще:

– Ян! Открой! Это я, Рандалл!..

Дверь открылась сама. Ян применил для этого телекинез, но не знавшую о способностях Яна Рандалл это нисколько не смутило – сейчас её волновали совершенно другие вопросы. Погорельский сидел прямо напротив двери и смотрел не на неё, а сквозь неё, куда-то вдаль, наклонив голову набок. Рандалл зашла в комнату.

Дверь захлопнулась сама вслед за ней. Она обернулась, желая узнать, кто стоит за дверью, но там никого не было. Она в ужасе смотрела на Яна, который был похож на труп, а не на человека. Небритый, помятый, с кругами под глазами, со слипшимися грязными волосами он являл собой ужасное зрелище.

Это была уже знакомая ей квартира-студия в которой жил Ян. Справа – кухня, которую он отделал в сиреневых тонах и обставил сиреневой мебелью. Тут же, где был зал, всё было довольно просто и по-холостяцки: небольшой диван, жёсткий, из-за чего он был не очень жалуем Рандалл, небольшой чёрный пластиковый стол с отделкой под дерево, который Погорельский использовал как журнальный, как письменный, и как обеденный. А рядом со входом – один единственный шкаф, в котором землянин хранил все свои нехитрые пожитки. Казалось бы – всё на своих местах, но что-то настораживало её. Чудилось, что всё внутренне пространство квартиры собрало в себя грусть и печаль, тоску и безнадёжность. Рандалл показалось, что она физически, не душой, а телом, ощущала эти эмоции, которые буквально охватили её, как вторая кожа.

В комнате Погорельского был порядок, но всё было покрыто пылью. Где-то в углах комнаты это была уже не пыль, а серый мох, растущий пропорционально тем дням, когда Ян ничего не делал. Стоял жуткий запах – форточка была закрыта ещё в первый день и с тех пор не открывалась.

– Что случилось Ян? – следовал вопрос. Она подошла к окну и открыла его полностью.

Он не отвечал ей.

– С тобой всё в порядке? – Рандалл положила руки ему на плечи.

Погорельский взял её за руку. Рука Яна обожгла руку Рандалл непривычным, колким холодом, она тут же выдернула её.

Ян обернулся.

– Я знал, что ты придёшь… – наконец вымолвил он.

– Я пришла, да…

Погорельский встал со стула, плюхнулся на диван прямо в обуви и мёртвым взглядом уставился в потолок.

– Да ты скажешь, наконец, или нет, что случилось?!

Вместо ответа Яна на столе зашуршала газета – Азур поддерживал земную традицию выпуска традиционных средств массовой информации – и сама собой открылась на нужной странице.

– Читай, Ранди…

Она испытала страх: мало того, что двери открываются и закрываются сами (теперь уже она осознала произошедшее), но ещё и газеты сами открываются на нужных страницах. И всё это на фоне странного поведения Погорельского, в котором он раньше не был замечен… Ведь Ян не рассказывал ей, что владеет телепатией и телекинезом – он считал, что ей незачем об этом знать, вдруг ей будет страшно с ним после такого? Да и потом: то что знают за пределами сопротивления – знают и в СБА, так или иначе до них дошла бы информация о человеке с необычными способностями. И кто знает, как бы тогда повернулась ситуация для Лиловых…

– «Еще одна диверсия земного сопротивления подтверждает регрессивные настроения в среде большинства. Вчера, при попытке устроить диверсию в космпорте Службы Безопасности, среди погибших был найден землянин Мишель Россини. К сожалению, ни одного из выживших нападавших не удалось арестовать. Вероятно…»

– Достаточно, – оборвал её Погорельский.

– Ян, ты расстроился из-за этого?

– Мишель был мой друг…

– Не расстраивайся, Янчик… – Рандалл присела к нему на диван и положила руку ему на грудь, – Кто мог предположить, что он такой… – последнее слово она выделила интонацией, подразумевая под словом «такой» Лилового, – Как только ты получишь разрешение на вылет с Земли, ты обязательно покинешь эту планету, я думаю будет не сложно это сделать, ты ведь не останешься на этой отсталой планете? Я бы очень хотела улететь с тобой куда-нибудь на Гро́ндос… – она положила свою голову ему на грудь. Она произнесла всё это как само собой разумеющееся: и то, что он должен был получить разрешение на вылет, хотя с такой семейной историей это было архисложно, и то, что он хочет улететь. А Грондос… Да почему вообще куда-то нужно улетать? Он хочет жить здесь, на Земле. Эта планета – его Родина.

Погорельский словно не слушал её. Или не хотел слушать…

– Ведь я уговаривал его, понимаешь. Я говорил ему: «Не стоит». Ему не надо было идти туда. Это моя вина – я не справился со своей задачей, подставил друга!

Ян ударил со всей силы в стену. Казалось, что весь дом задрожал.

– Ты уговаривал его?.. Ян, ты был в курсе его деяний?

– Я с ним работал…

– Что?!

Рандалл вскочила. Где-то в самых потаённых уголках её сознания затеплились огоньки подозрений.

– Ян, я не понимаю тебя…

– Я в сопротивлении, Ранди. Я – Лиловый! И эта диверсия на «Идальегере» – это тоже и моих рук дело. Я был там, я стрелял в азурцев, я закладывал взрывчатку, я убивал людей. Прости, что скрывал…

Она села на стул. Точнее, даже не села. Её не держали ноги, и она, безвольно согнув их, опустилась на стул. Ей повезло, что этот стул был рядом – иначе она бы просто упала. Она не могла поверить в происходящее. Ян – Лиловый? Нет, нет… Такого просто не могло быть. Это было похоже на какой-то фарс или дешёвый розыгрыш, которые так любили земляне. Этот милый, добрый, нежный, ласковый и весёлый человечек, которого она так любила – мерзкий Лиловый? Нет, такого просто не может быть!

– Ян, скажи, что ты шутишь.

Погорельский поднялся с дивана, подошёл к ней. Он опустился на колени около её ног и, взяв её руки в свои, взглянул ей прямо в глаза.

Было больно смотреть на этого человека в данный момент.

Ян, который никогда не мог позволить себе даже толику неопрятности был похож на запойного алкоголика. Его волосы были всколочены и лежали как попало. Глаза впали, вокруг них образовались синюшные пятна. Лицо было покрыто седоватой длинной щетиной, от чего Ян больше напоминал дровосека. Рубашка, выпростанная из джинс, была застёгнута наискосок, через пуговицу, а на воротнике виднелся слой грязи, один рукав был закатан по локоть, другой – просто расстёгнут и мотался на предплечье.

– К сожалению, это правда… Ранди, прости пожалуйста…

Погорельский увидел, как две крупных слезы скатились по её щекам. Рандалл молчала и для Яна это было самой тяжёлой мукой на свете. Что было в её голове в тот момент? Он не знал. Наконец она ответила:

– Ян, я никогда не могла подумать… Что же ты делаешь, Ян?.. Ян, я ведь люблю тебя…

– Я тебя тоже люблю, Ранди.

– Так почему же ты не сказал раньше?

– Я думал, что пойдешь в Службу Безопасности, – честно признался Погорельский.

– Как же так, Ян, как же так… – она всё так же плакала. В её голове рушились все её иллюзорные идеалистические представления об окружающем мире. Она встала со стула, смахнула капли, – Если хочешь просить прощения, приходи через день ко мне.

– Я приду, Ранди, – промолвил он, но она его уже не слышала. Она выбежала из его квартиры и унеслась к себе домой – туда, где ей будут недоступны злость и предательство одного из самых ничтожных миров во вселенной, этой гнилой планеты по имени Земля.

Через день, когда над городом вставало утро, он поднялся на пятый этаж дома, где жила Рандалл. Он звонил в дверь, но никто не открывал, он стучал, но ему отвечала гробовая тишина.

Ян толкнул дверь и прошёл в зал. Ему не пришлось даже применять телекинез – дверь не была заперта. На журнальном столике, на листке со следами сгибов, вырванном из блокнота, лежала записка:

«Ян!

Я знаю, что ты, возможно, будешь сердиться. Я действительно могла пойти в Службу Безопасности, но я не сделала этого. Потому что я люблю тебя. Но я не могу разрываться, так, как ты. Я знаю, что мы из вражеских станов, и поэтому нам лучше любить друг друга на расстоянии. Наверное, так будет лучше. Я улетаю с Земли. Не знаю ещё, навсегда, или нет, но я чувствую, что мы ещё увидимся. Я не говорю, прощ… Как это банально!!!

Твоя Рандалл.»

Он перечитывал записку десять раз, двадцать, тридцать… Он потерял счёт этим разам, а времени – тем более. Он вышел из квартиры, когда уже было темно. Он не знал, было ли это уже поздней ночью, или ранним утром…

Он дошёл до своей комнаты с трудом. Открыл дверь силой мысли, плюхнулся на диван и впал в забытье ещё на две недели.

В пять дней он потерял и друга, и любимую…

2486 год. Планета Галерон.

…Ты умерла в дождливый день,

И тени плыли по воде.

Я смерть увидел в первый раз,

Её величие и грязь.

В твоих глазах застыла боль,

Я разделю её с тобой.

А в зеркалах качнётся призрак,

Призрак любви…

Группа «Ария», песня «Возьми моё сердце», автор слов – Маргарита Пушкина.

…И вот среди друзей я как в пустыне,

И что мне от любви осталось ныне?

Только имя…

…Я убивал, но смерти я не видел.

Колоть колол, но разве ненавидел?..

Песня на смерть Констанции, автор слов –Юрий Ряшенцев, хф «Д’Артаньян и три мушкетёра».

Они шли с Мишелем быстро, почти бежали. Шли молча, Ян вспоминал былое, Мишель – тоже.

Дождь тем временем усилился и хлестал с неимоверной силой. Идти было трудно, говорить – ещё сложнее.

– Что происходит? – спросил Ян, когда они вышли из дома.

– Не понял.

– Что значит «не понял»? Ну… ведь что-то же случилось, иначе ты бы не напомнил мне про Рандалл. Куда мы бежим, что случилось, и причём здесь Ранди?

– Случилось…

– Говори, не тяни, – Ян остановился, – Ну!

– Вон скамейка, давай сядем.

Действительно, рядом оказалось небольшая беседка под навесом. Спрятавшись от дождя, они сели. Мишель помолчал немного, потом стал рассказывать:

– Я увидел её месяца два назад. Здесь, на заводе. Я узнал её сразу, ведь ты показывал на Земле её фотографию, такую красавицу трудно не запомнить. Мы познакомились, разговорились. Знаешь, у неё была такая странная реакция на моё имя. Странно, она всегда такая улыбчивая, приветливая, но, когда услышала, что я – Мишель Россини, почему-то переменилась в лице. Можно было подумать, что у неё депрессия уже около года.