Текст книги "Славия. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Белый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

– Панфил, Панфил, – позвал он, но совершенно не услышал собственного голоса. Оглянулся и увидел ноги товарища, выгнувшееся дугой тело и скребущую камень руку, в том месте, где раньше была голова, фонтанировала кровь.

– Пулемет!! Мой пулемет!! – В его душе словно что-то оборвалось. Он на корточках, не дыша, подполз к своей любимой машинке… – Цел, – сказал с облегчением. Пулемет был невредим, и он, крутанув ручку, ощутил уже такую родную вибрацию от отдачи. Нежно погладив ствольный блок, вытер текущую из носа кровь, улыбнулся и стал алчно осматривать бухту.

Стрелять было некуда, трупы на окровавленной палубе уже не шевелились. Дальше, слева, дрейфовали три корабля, даже отсюда было видно, что на них уже никто не подает признаков жизни. Один корабль с пылающими мачтами был здорово разгромлен и сидел в воде по самую палубу, второй оказался разрушен поменьше, а третий, похоже, вообще уцелел. А с правой стороны бухты было совсем пусто, разве что из воды торчал кончик мачты утонувшего корабля. Только вдали шустро загребал веслами последний беглец, и еще эти два паскудных корабля, которые только что разрядили пушки, сейчас разворачивались на месте, готовя к выстрелу второй борт.

А минометчики после того, как смогли потопить один корабль и остановить два, впечатлились успешными действиями их левого фланга: Васька Беловол смог выбить из винтовки половину команды шебеки, расстреливая любого, кто пытался взять в руки весла. Корабли, находящиеся на рейде, пока бездействовали, поэтому Стоян решил устранить ближайшую проблему.

– Ребята! Поможем Ваське. Смотрите, пираты с горящего корабля прыгают в воду, сейчас будут расползаться по берегу. – В бухте стоял крик, кто вспоминал аллаха, кто шайтана, вдали трещал пулемет Попеску, бухали выстрелы стрелков. Поэтому они тоже быстро взяли винтовки, выбрались из лощины наверх и стали добивать и живых и шевелящихся. Через три минуты все было кончено.

Они услышали залпы орудий находящихся на рейде кораблей за секунду до удара прилетевших ядер. Своевременно среагировать и изменить судьбу было невозможно. Семь ядер пролетело через лощину, первое из них зацепило и измочалило о камни миномет, а восьмое упало в их расположении и разорвало пополам Петра, проломило грудь его напарнику и контузило Стояна.

Минометчик очнулся оттого, что его тряс за плечи Федул:

– Стоян! Стоян! Ты жив?!

– На-наверное. – Он помотал головой, уселся на камни, мутным взглядом зацепился за винтовку с разбитой ствольной коробкой. – А ты как?

– Я нормально, но Петро и Степан вот. – Федул кивнул на окровавленные тела.

– По-понятно, – Стоян заикался, у него в ушах звенело, тошнота подступила к горлу. Но он заставил себя поднять голову и осмотреться. Внизу в лощине сиротливо стоял уцелевший миномет, рядом валялся сломанный флагшток с испанским флагом, а в море, на рейде, шустро шевеля веслами, на месте разворачивались два корабля. Вот-вот займут позицию для стрельбы с другого борта.

– Ф-федул, п-пошли быстрей. – Он с трудом встал и, пошатываясь, побрел к миномету. Взялся руками за двуногу и кивнул: – Б-бери плиту, разво-ворачиваем с-ствол в море.

Проверив основательность установки миномета, провернув винт горизонтальной наводки, установил прицел на корабль с богатой художественной резьбой по дереву на кормовой надстройке и поднял ствол на сорок пять градусов – самую большую дальность.

А на высокой корме одного из этих кораблей стоял с подзорной трубой и осматривал берег некогда удачливый хозяин некогда большой и мощной боевой эскадры, Мурад Реис. Его душу переполняли одновременно и страшная злоба, и бесконечные сожаления, и безысходность. Ему даже в страшном сне не могло присниться, что за какие-то триста ударов сердца он станет посмешищем всего Берберийского побережья Магриба.

По заверениям Одноглазого, этого иблисового отродья, здесь, кроме дорогостоящих рабов, ценных материалов и нескольких охранников с плохонькими мушкетами, не должно было быть никого и ничего. Поэтому даже галерных рабов он приказал вывести с судов и оставить в бараке, лишь бы нагрузить побольше добра. Да и при подходе к острову он внимательно осматривал берег, и действительно, нигде не видел ни пушек, ни солдат, только груды сложенного добра, пару бегающих охранников и далеко-далеко ручеек рабов, уходящих в горы. «Ничего, – думал он, – далеко не убежите, всех выловим».

Тогда он даже хотел изменить своему собственному правилу и, не прикрывая высадку, отправиться в бухту вместе со всеми. Но пересилил себя и решил поступить как всегда: шестерку отправить на штурм, а самому с шебекой племянника зарядить пушки и стать прикрытием на рейде. Подходить же к берегу решил только после высадки основного десанта. По большому счету это решение спасло ему жизнь.

До входа в совсем маленькую бухту было где-то с полмили, когда корабли вломились в нее кильватерным строем в две колонны с шумом, гиком и смехом. Застоявшиеся в плавании команды, не наблюдая никакой угрозы, приготовились повеселиться. Они стремились быстрее высадиться и начать охоту; чья команда приведет больше рабов, той команде больше и причитается.

И вдруг начался ад. Мураду Реису и без подзорной трубы было видно, что творится в бухте. Словно из-под земли черным дымом захлопали мортиры, и на его корабли обрушились страшно воющие ядра. Издали мелькало что-то маленькое, но Реис был уверен, что это только казалось, ибо так взрываться могут только начиненные порохом огромные ядра.

Не все они попали в корабли, но профессиональная память зафиксировала шесть десятков хлопков. Нет, он не сомневался в том, что можно не увидеть три-четыре спрятанные мортиры, которые будут тихо стрелять через дыру из-под земли, но не заметить шесть десятков?? И не меньше!!! Потому что за такое короткое время их перезарядить невозможно. И стрельбу вели так, как иберийцы и франки, по заранее намеченным местам.

К звукам хлопков и взрывов присоединились частые мушкетные выстрелы. Очень частые. Глядя на то, как умирают его люди, было совершенно ясно, что прячется здесь не девять сторожей, а по меньшей мере полтысячи солдат. Вот только дымов не видно.

На этом острове не было добычи, здесь их ждала только смерть. А не специально ли Одноглазый его привел сюда? Вон и его корабль возвращается невредимым – единственный из всех… «Все, Одноглазый, – подумал он, – не жить тебе, умирать будешь в страшных муках. И прямо здесь, в море. А сейчас нужно уходить». Но просто так уходить было нельзя, даже перед своими матросами – урон чести.

– Мехмед! Вон, смотри, – крикнул племяннику, который с испугом наблюдал за творящимся с кормы соседней шебеки, и показал рукой в сторону скал, где часто мелькали огни. – Там мушкетеры гяуров.

– А дымы где?

– Слушай меня! Там пещеры! Поэтому и дымов мушкетов не видно! Сквозняк весь дым вытягивает, что тут непонятного? А где дымы немного видны, там мортиры спрятаны. Ясно?! Твоя задача – двумя бортами влупить в то ущелье. Понял?!

– Ясно! Понял, Мурад-ака!

Первый залп накрыл именно те точки, которые они и планировали. Но вот когда развернулись, а кормчий выравнивал горизонтальную наводку, вдруг раздался пронзительный, нарастающий вой. Раньше он был далеким и приглушенным, сейчас же стал громким, жутким, леденящим душу.

Не страшно взять в руки меч и воевать с врагом видимым, но ужасно не хочется умирать от невидимой смерти, когда тебя терзают непонимание и демон безысходности.

Это ядро перелетело корабль и шлепнулось в море ярдах в двухстах от борта. Мурад Реис заметил, как за той же горкой опять хлопнул дымок, выстрелила следующая мортира. Сейчас ядро не долетело ярдов сто.

– Стреляйте, иблисовы дети! – ругал он своих пушкарей, и у тех уже были зажжены фитили, но за секунду до залпа очередной вой донесся с неба и снаряд попал в нос шебеки. Близкий взрыв показался страшным, словно это было ядро тридцатишестифутовой пушки. В результате бушприт оторвался вместе с канатами и насмерть зашиб матроса, а ничем не удерживаемая передняя мачта стала заваливаться назад. И только такелаж средней мачты не дал ей возможности свалиться на палубу.

Ну а их второй залп тоже получился, только все ядра улетели на пустынный песчаный пляж.

– Уходим! Снимаемся! – брызгая слюной, орал Мурад Реис.

А матросов подгонять и не стоило, они уже давно были под впечатлением от скоротечной расправы над эскадрой и сейчас, втянув головы в плечи под вой падающих ядер, резво нажимали на весла.

Ни в одну шебеку больше попаданий не было, правда, стрельба тоже прекратилась.

А в это время лыцари Стоян и Федул стояли у изломанного флагштока и устало смотрели на удаляющиеся в беспорядке корабли побежденных врагов.

– Пятьдесят пять минут, – сказал Стоян, открыв крышку часов.

– Что?

– Прошло пятьдесят пять минут с момента первого выстрела.

– А-а, – кивнул головой Федул, – а мне кажется, что мы воевали целый день.

– И мне так кажется. Давай-ка отремонтируем флагшток, пусть строители видят, что у нас все в порядке.

Пока они вязали палки да цепляли флаг, стали сходиться бойцы. Первым пришел Василий, а следом Раду. Он на плече тащил тело, а под рукой голову погибшего Панфила. Последними появились Миша и Арсен, эти шли не спеша, в пути несколько раз стреляли подранков.

Погибших воинов, Петра, Степана и Панфила завернули в трофейный парус и похоронили на возвышенности, по дороге к будущей цитадели. Арсен сказал, что место здесь хорошее, светлое и душам их должно понравиться.

Как-то очень уж странно смотрел на бойцов Лучано, который привел с собой группу строителей. Они-то и стали помогать наводить порядок, но первое, что сделали, – так это выловили около трех тысяч оглушенных рыб, которых тут же стали солить и вялить. Можно было бы нагрести и больше, но вода в бухте стала кипеть от появившейся стаи акул.

И крабов тоже было много. Особенно первые дней пять после этого нападения с отливом на берегу оставались сотни и сотни очень крупных экземпляров.

Не обошлось и без новых неожиданностей: в трюмах трех незатопленных кораблей пряталось восемнадцать пиратов. Сначала их хотели отдать акулам, но Стоян не согласился. Увидев под скамейками цепи галерных рабов, решил трудовыми ресурсами не разбрасываться.

– В живых остались только самые трусливые и хитрые. Эти будут работать, такова цена их жизни.

И действительно, они-то и собирали трофеи, шмонали трупы и хоронили их в открытом море. Затем отмывали и очищали уцелевшие корабли, лебедками вытаскивали утопленников. Из их разговоров стало понятно, что потопленный первым корабль восстановлению не подлежит, но его можно пустить на ремонт двух других, и материалов будет даже больше чем достаточно.

Таким образом, флот князя мог пополниться четырьмя очень даже неплохими шестнадцатипушечными каботажными судами с запасным парусным вооружением, полным оснащением, зельем и припасом. Кстати, пушки первого утопленника тоже не пропали.

На фоне таких серьезных трофеев какие-то двести двадцать пистолей, пятьдесят девять мушкетов, две сотни абордажных палашей, три десятка ятаганов, три сотни разных ножей, а также пара тонн вяленых мяса и рыбы, четыре десятка мешков муки и разной крупы, десяток ящиков лимонов и куча барахла в виде одежды и обуви выглядели блекло.

Через месяц после этих событий произошло еще одно происшествие, которое скрасило унылое однообразие островного существования. Инициативная группа рабов в количестве шести человек (они были закованы по трое на цепи) предприняла попытку напасть на караульного и захватить одну из шебек.

Арсен их просто расстрелял из револьвера.

С этих самых пор и до прихода осеннего каравана на острове (по крайней мере в этой его части) было спокойно и тихо.

…Эту историю мы узнали гораздо позже. Когда она только случилась, мы еще были в замке и вели вполне себе мирную жизнь.

Сейчас мы возвращались с неудачного (по всеобщей точке зрения) похода к берегам Алжира. Ну не попались нам пираты! Никто не захотел на нас нападать! Не постреляли с каронад! Целая неделя коту под хвост!

Впрочем, если быть честным до конца, то прошла она для нас недаром. Просто за эту неделю мы стали более умелыми моряками.

Наш путь лежал через Сицилию. Шевалье Гийом обещал в это время быть в Сиракузах, там у него имелись какие-то дела. Там же нужно было договориться с несколькими шкиперами о перевозке из Хаджибея на Канары людей, лошадей, скота и разных других товаров. Правда, шевалье Гийом сказал, что с этой проблемой он сам поможет. Но главное для нас – он должен был привезти подложные документы на марсельскую приписку моих кораблей, говорил, что это не проблема. Надеюсь, обещание выполнит, так как переться в Высокую Порту с испанскими документами смерти подобно.

Первоначально речь шла о бумагах на два корабля, но полтора месяца назад письмом уведомил его о третьем – «Ирине». Возражений не последовало, поэтому думаю, что все будет в порядке.

– Интересно, – как бы про себя тихо сказал мой старпом, стоявший рядом на шканцах. – Как там наши бойцы, которые на Канарах?

Его интерес был известен абсолютно всем, Арсен Кульчицкий, который сейчас там находился, являлся его лучшим другом детства. А еще он беспокоился о благополучии своей младшей сестры, которая в Арсене души не чаяла.

– А что с ними случится? Ходят в караул «через день на ремень», а остальное время лежат на пляже да пузо греют.

Глава 3

Сиракузы хранили множество следов древней цивилизации: и древнегреческий театр, правда, уже без сцены; и часть крепостной стены, на которой погиб великий Архимед, защищая город от нашествия римлян; и амфитеатр гладиаторов, построенный уже самими римлянами. И если постройки этих древних культур простояли здесь от полутора до двух тысяч лет, то стены тюрьмы, по коридорам которой мне пришлось прогуляться, были построены вместе с крепостным комплексом императором Священной Римской империи Фридрихом II всего пятьсот лет назад.

Нет-нет, вели меня не под конвоем, а весьма предупредительно. Как некоего жалостливого доброжелателя, возжелавшего расстаться с сотней дукатов в пользу кредитора и городской казны и выкупить из долговой ямы обанкротившегося газетчика. В нагрузку к печатному оборудованию.

Встретившись в таверне с шевалье Гийомом и рассчитавшись за внешне вполне приличные документы, которые в порту Марселя предъявлять совсем не рекомендовалось, краем уха услышал за соседним столиком интересный разговор.

Молодые люди, прилично приняв на грудь, громко обсуждали неприятную историю, произошедшую с ними, а также их другом и компаньоном. В результате они потеряли работу, а средства производства в виде печатного станка и главный двигатель бизнеса Карло Манчини были арестованы.

Из подслушанного разговора удалось выяснить, что Карло слыл парнем шустрым, пронырливым, но обаятельным. Получив образование в Сорбонне – парижском университете, еще два с половиной года бродил по дорогам Европы, пока в конце концов не добрался домой, в родные Сиракузы.

Ничего хорошего его здесь не ожидало. Оставленные покойными родителями деньги ушли на жизнь да обучение, но Карло не унывал. Он вернулся, имея уже определенные планы: решил организовать выпуск еженедельного газетного листка. Дело было новомодным, но интересным и перспективным, такие листки сейчас выпускали только в европейских столицах да крупных городах. Однако, изучив данный вопрос еще в Париже, посчитал возможности массмедиа делом рентабельным даже в Сиракузах.

Карло позвал в компанию двух друзей, с помощью одной из своих любовниц взял кредит у некого благодетеля, привез из Венеции печатный станок и стал работать.

Судя по высказываниям молодых людей, наливавшихся вином за соседним столиком, было ясно, что газетенка пользовалась успехом. Здесь печатались все местные новости, иногда с пикантными подробностями, некоторые высказывания, стихи да сатирические заметки. С критикой власть имущих Карло был осторожен.

С самого начала их деятельности все было хорошо, и финансовые дела шли неплохо. Прибыль приносила даже простая реализация газет, но самый главный доход они имели от размещения объявлений торговых компаний. Но беда на голову сексуального мачо Карло все-таки свалилась. В виде влиятельного мужа очередной любовницы. Влиятельного настолько, что уже утром с газетчика затребовали немедленного возврата оставшейся части кредита, а к вечеру сунули в долговую тюрьму.

Во всей этой истории меня вначале заинтересовал единственный момент – печатный станок. Дело в том, что мои сшитые в книги записи, как бы с ними осторожно ни обращались (каждый ученик обязан был переписать каллиграфическим почерком), превратились в истрепанную макулатуру, и с этим нужно было что-то делать. Планировал, конечно, купить оборудование да обучить человека, но сейчас судьба помогла ускорить решение проблемы. Вот и пришлось прогуляться в местный острог.

Знал прекрасно, что первую печатную машину англичане создали в начале девятнадцатого века, но то убожество из деревянных щитов, валков и коробочек с наборными буквами, которое вынесли со склада конфискованного имущества, разочаровало до глубины души. Мой друг Серега, с которым в той жизни еще со студенческой скамьи сохранил добрые отношения, долгое время был вице-президентом издательской компании, а я частенько бывал у него в гостях. Так вот, в фойе на первом этаже их офиса был размещен музей древнего полиграфического оборудования, и одна из тех машинок мне очень подошла бы. Ничего в ней сложного не было, поэтому придется озаботиться и изготовить.

А компашка Карло Манчини общим составом в три человека продалась мне всем скопом за восемьсот талеров в год с предоставлением бесплатного жилья. То есть князь Михаил Каширский заключил с ними нотариально заверенный договор о полиграфических и издательских услугах, выполняемых на производственных площадях, находящихся на родовых землях, на девять лет.

По европейским меркам, условия найма очень приличные. Правда, говорить о том, что вернуться в Европу они теперь не смогут и через двадцать лет, не стал. Зачем людей расстраивать? Впрочем, если они будут адекватными, обижать не собирался, совсем даже наоборот.

Путь до Хаджибея прошел совершенно спокойно. Может быть, потому, что шли под французским флагом, а может, по какой-либо другой причине. Но ни в Средиземном, ни в Мраморном, ни в Черном морях все чужие суда, шедшие встречным курсом, к нам интереса не проявляли. В том числе и турецкая военная эскадра. В самом узком месте Босфорского пролива, в порту Румелихисар, с нас сняли таможенную мзду по пять цехинов с корабля и тоже не имели никаких вопросов.

Море было спокойно, но дул легкий норд-вест, что немного затрудняло движение, зато нам для практики это вполне подходило. В пути мы подстроились под ход самой медленной нашей шхуны, но главное, научились выполнять эволюции и ходить в строю даже ночью.

Капитаны «Ирины» и «Тисифоны», а также мой старпом на протяжении всего пути гоняли ребят как положено. На этих двух кораблях было всего по три человека (капитан, боцман и еще один мореман), которые не сдали экзамен по славянскому языку, поэтому для них были назначены учителя из числа наиболее способных. На своем же корабле занятия со специалистами, к которым присоединились наши новые печатники, вел сам.

Так мы и двигались, пока к полудню пятнадцатого августа по левому борту не возникла внешне знакомая еще по той жизни, но абсолютно незнакомая на сегодняшний день Одесская бухта. Сейчас у берега торчали только мачты трех небольших шхун. Собственно, даже причалов не было, в море выступал только один деревянный пирс, поэтому мы, как и остальные, бросили якоря в двух кабельтовых от берега.

Стояли у того места, где в будущем должен был вырасти морвокзал, а сейчас возвышалась небольшая крепость. Справа от нее раскинулся поселок, тоже небольшой. Его дома и домики были построены из глины и ракушечника, а кое-где из дерева. Между поселком и крепостью высилась башня минарета.

Города, одного из самых любимых в той моей жизни, в котором проживали мои двоюродные братья и племянники, где сам бывал очень часто, еще не существовало и в помине. И будет ли он так называться, как назывался в моем будущем, не знаю. И будет ли завоевывать эту крепостицу генерал Осип Михалыч Дерибас, тоже не знаю. Теперь вряд ли. Что-то мне подсказывало, что в этой истории турка прогонят отсюда лет на сто пятьдесят раньше, еще при Петре.

Что ж, это дело неминуемого будущего, а сейчас пора было делать первые шаги для его приближения и идти знакомиться с местной военной администрацией. Почему не с гражданской? Потому что за время пятисотлетней истории Османской империи таковой не наблюдалось в принципе. Во всех населенных пунктах, и малых, и больших, рулили армейские офицеры и генералы, беи и паши.

Было видно даже без подзорной трубы, что на надвратной башне уже давно стояли и наблюдали за нашим приходом несколько турецких офицеров. Поэтому, не оттягивая представления, спустил шлюпку на воду и в сопровождении восьми матросов и Антона снял и забрал с «Тисифоны» и «Ирины» обоих капитанов, затем все вместе отправились на берег. Иван идти с нами отказался категорически.

– Этих турков и турченят я терпеть не могу, – отмахнулся он, – да и оселедец мой им тоже вряд ли понравится. Еще убью кого-то, и провалится вся твоя задумка.

С нами напросился Илья Сорокопуд, который в компании с еще несколькими бойцами хотел прогуляться по берегу.

– Не возражаю, – сказал ему, – но ведите себя корректно.

Ворота были закрыты, но у входа в калитку нас встречали молодой эфенди и евнух-толмач. Мы представились, а они, увидев грамоту великого визиря, тут же дважды поклонились (нам коротко, а грамоте почтительно) и через внутренний двор повели в центральную башню.

Комендантом крепости оказался некий Джунаид-бей, мужчина лет сорока. О возможном нашем прибытии и о целях похода он давно знал и очень рассчитывал на благоприятный его исход. Как стало понятно, не только (или не столько) из патриотических побуждений, сколько из-за того, что весь полученный от меня налог пойдет в копилку его отряда. Оказывается, султан султанов, хан ханов, предводитель правоверных и наследник Пророка опять забыл выдать годовое жалованье пограничным отрядам. Вот они и выживали кто как мог.

– Можете даже не сомневаться, уважаемый Джунаид-бей, все свои обязательства, безусловно, выполню. И вообще, надеюсь на очень долговременное сотрудничество.

Было видно, что мои слова ему понравились. Выполнив все официальные процедуры, он нас не отпустил, а усадил за стол, две рабыни с азиатской внешностью притащили разные сладкие вкусности и одуряюще пахнущий кофе. В общем, комендант мне показался человеком спокойным, незаносчивым, вполне себе нормальным и адекватным. Таким, с которым можно иметь дело. Только немного назойливым и прилипчивым, уж очень хотел знать, что делается в мире, а главное, кто с кем воюет.

Кроме нас четверых, в его кабинет набилось около десятка сухопутных офицеров и три морских капитана. А что? Кинотеатров и телевизоров нет, а здесь живое радио из Франции приехало, вещающее на родном, турецком языке.

Засиделись до сумерек, мне предоставили возможность исполнять роль главного сказочника. Вот уж довелось языком помолоть. А что мужскую компанию интересует? Правильно, война, деньги и женщины.

Довелось вспомнить все, о чем читал в европейских газетах. Особенно присутствующим понравился рассказ об ограблении некими ворами испанского банка. Услышав же размер украденной суммы, вначале все находились в прострации, затем радовались, как дети. И не чьей-то удаче, а тому, что обворовали именно испанцев.

Язык к моменту прощания уже болел (образно говоря), зато мы обогатились знаниями о положении дел в Московии, Речи Посполитой и Запорожской Украине. В итоге договорились, что один из присутствующих, ногайский бек, покажет место выпаса для лошадей, а также территорию для летнего лагеря, отведенную моему отряду. В будущем туда будет свозиться разное добро, станут доставляться переселенцы (рабы – в интерпретации османской стороны).

По окончании переговоров, как только сели в шлюпку, отдал команду капитану Рыжкову швартовать «Ирину» к пирсу, выводить лошадей и выгружать повозки. Потом, правда, возник небольшой спор о том, кто именно отправится с ними в ночное – хотели все, поэтому десятникам пришлось тянуть жребий.

В поход выступать решили с рассветом.

– Ну ты и жук, Михайло, – выговаривал Иван. Его вороной коняга вышагивал справа от моей Чайки. – Это же надо умудриться – сделать из вражины-турка пособника в своих делах. Эх! Если бы они только знали… Но как мы их, а?!

Правильно, Иван. Тот Михайло, которым я был еще два года назад, до такого решения своих вопросов никогда бы не додумался. Если бы ты только знал, что многие люди будущего впитывают циничность и беспринципность с молоком матери, а человека порядочного, справедливого и честного считают лохом обыкновенным, ты бы ужаснулся.

По удивленным взглядам, которые на меня иногда бросали бойцы, было понятно, что весь этот проход через вражескую территорию и свободное общение с османскими офицерами их не слабо шокировали. И это несмотря на то, что все наши шаги были заблаговременно продуманы и доведены до сведения личного состава. Наверное, одно дело – понимать умом, а совсем другое – действовать.

Мы выступили, как и планировали, с рассветом. Высадились на берег, как только начало сереть, и выгрузили походные пожитки. Все три корабля на рейде сцепили бортами, оставив под командой боцмана Славова девять человек караула.

Издательской компашке Карло Манчини, дабы дурью не маялись, поручил отлить новый шрифт и приступить к выпуску букваря на новом славянском языке и арифметики. Стаса тоже хотел оставить, но Антон его пристроил на время рейда к минометной батарее в качестве «старшего куда пошлют», поэтому вмешиваться не стал.

К этому времени на выделенную нам площадку, находящуюся в двух километрах от крепости, из ночного пригнали табун. После двухнедельного болтания в море, в тесноте надтрюмной палубы, простор ночной степи и свежесть трав помогли нашим лошадкам восстановиться, и сейчас они выглядели здоровыми и резвыми.

В табуне насчитывалось семьдесят четыре лошади, шестьдесят строевых и четырнадцать тягловых. Седла были загружены на повозки еще с вечера, поэтому наши приготовления оказались недолгими. Маршрут наметили давно, план похода неоднократно обговаривали, оставалось только воплотить планы в жизнь.

Командовать на марше приказал Антону, посчитал неправильным, что капитан должен служить у полковника попугаем. У каждого из нас были свои функции, и каждый должен был заниматься своим делом, мы же с Иваном возглавили походную колонну, и все.

Когда полностью рассвело, мы уже находились далеко от Хаджибея. Перед глазами раскинулась бесконечно ровная пожелтевшая степь с частыми кустиками еще зеленого ковыля и листиками подорожника. Приказал остановить колонну, слез с Чайки, раскинул руки и упал лицом в чудно пахнущую траву.

– Земля моя родная! Как счастлив обнять тебя!

Пролежал так минут десять, вдыхая запах полыни. А когда встал и оглянулся, то увидел, что в порыве своем был далеко не одинок. А могучий и грозный Иван вообще отвернулся и смотрел в небо влажными глазами.

Никаких неприятностей от мелких ногайских родов мы не ожидали. Слух о наемниках-французах с грамотой великого визиря, идущих за добычей в Украину, разнесся по степи еще вчера вечером, и, думаю, вряд ли кто рискнул бы напасть на отряд, благосклонно принятый местным беем. Но Антон все равно отправил по пути следования дозор из шести всадников: два спереди и по два на флангах. Следом за ними на дистанции метров в двести шел боевой дозор также из шести кирасир, а замыкала колонну четверка арьергарда.

Если бы мы планировали просто быстрый рывок и захват подлой души Собакевича, мы бы шли напрямик по Междуречью и не тащили обоз. Но лично я вынашивал более обширные планы, поэтому мы повернули восточнее, в направлении Запорожья. Южный Буг рассчитывали форсировать в месте слияния с рекой Мертвовод, в районе запорожской крепостицы Соколец. Это были родные места покойной супруги Ивана Бульбы.

Сейчас эта степь заселена мало, весь мирный народ давно был вытеснен в результате войны за обладание Правобережной Украиной между Московским царством и турецко-татарской коалицией. Но через год-два война окончится, сторонами будет подписан мирный договор, по решению которого заселять и осваивать эти места как татарам, так и казакам будет запрещено. Плодороднейшие земли между Дунаем и Бугом станут безлюдными на долгие десятилетия. Разве что сделаются прибежищем грабителей да различных бандитских отрядов как с одной, так и с другой стороны.

Наш обоз состоял из семи вполне быстроходных повозок, быстроходными они были как за счет отличных тягловых лошадей, так и за счет конструкции. Шесть из них походили на обычные крытые фургоны, а седьмая – настоящая полевая кухня на два котла, емкостью по сто двадцать литров каждый. Вчера при выгрузке на причал все наши повозки вызвали немалое любопытство у ротозеев.

Кузов фургона представлял собой укрытую высокой изумрудной парусиновой крышей плоскодонную лодку. Ее наружный габаритный размер был: длина – три тысячи пятьсот миллиметров, ширина – тысяча четыреста миллиметров, а высота борта – пятьсот миллиметров, ровно столько позволяла высота станины пулемета. Задний борт был выполнен под прямым углом, боковые борта – с уклоном наружу под сто двадцать градусов, а передний – под сто тридцать пять. Крепился кузов к осям из витой сварной трубы через рессоры, а передок дополнительно через седло поворотного круга. Метрового диаметра колеса были деревянными, обитыми железной полосой, и сидели на осях в бронзовых подшипниках скольжения.

Для форсирования рек нам не требовался брод. В этом случае под каждую повозку крепилось по четыре надутых бычьих пузыря. Еще там, дома, испытания в озере показали, что телега не наберет воды даже при транспортировке груза в две тысячи двести испанских фунтов, а это около тонны веса.

Два фургона находились в распоряжении минометчиков, на каждом размещалось по два миномета с боеприпасами и обслугой; еще на двух установили пулеметы. Вообще-то везли с собой пять пулеметов, но три из них оставили на судах. Кухня и один фургон с продуктами находились в распоряжении зама по тылу, а последний отдали доктору.

Этот хитрый Сорокопуд посчитал управление повозками для себя, Черкеса и доктора делом неприличным, и сейчас они вдвоем сопровождали обоз верхом и при полном вооружении. Самое интересное, что повозками сейчас управляли трое чернявых пацанят лет двенадцати-тринадцати, выкупленных у татарского мурзы по два талера за голову.