Текст книги "Кто такие викинги"

Автор книги: Александр Хлевов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

3. Морские конунги

Вернемся, однако, к вопросу о профессионалах и любителях. Он весьма важен, коль скоро мы хотим адекватно понимать мотивацию, логику, цели и этику участников походов и ощущать разницу между ними. А она могла быть достаточно существенной. Мы располагаем большим количеством примеров и словесных иллюстраций в весьма богатой на этот счет скандинавской литературе, но и западноевропейские источники могут заметно дополнить картину и прояснить многие подробности.

Не секрет, что общество древних германцев, в силу особенностей менталитета, сформированного как реалиями жизни, так и религиозно-мифологической традицией, было весьма воинственным и склонным к подчеркиванию личного и родового героизма. Разумеется, это не достояние одних лишь германцев – ни кельты, ни славяне, ни римляне с греками, как и остальные народы архаической Европы, не могут быть обвинены в недостатке мужества или в неготовности повоевать с соседями. Однако, как указывал автор в своей книге, в Северной Европе кристаллизация особого отношения к войне, оружию и боевой деятельности прошла свой уникальный путь [Хлевов 2002, 31–49, 281–307]. Не пытаясь поставить германцев (и скандинавов в частности) как-то особняком, лишь заметим, что личная инициатива в сфере разного рода воинственных мероприятий находилась у них на особом счету. Организованный и возглавленный поход давал вождю, вне зависимости от своего результата, однозначные бонусы. Героическая гибель оставляла имя вождя в веках, а если рейд был победоносен и успешен – слава лидера возрастала и приносила ему и его окружению ощутимый общественный авторитет. Скандинавы были к этому параметру особенно чутки и восприимчивы, поэтому соблазн поднять свое социальное реноме был весьма велик и привлекал очень многих.

Узнаваемым символом эпохи являются так называемые «морские конунги» (saekonungr), неотъемлемая принадлежность социального ландшафта Севера. Сага об Инглингах подарила нам лаконичное и образное, ставшее расхожим и часто цитируемое определение таких персонажей:

«B то время (речь здесь идет о VII в. – А. Х.) и датские и норвежские конунги ходили походами в Швецию. Многие из них были морскими конунгами – у них были большие дружины, а владений не было. Только тот мог с полным правом называться морским конунгом, кто никогда не спал под закопченной крышей и никогда не пировал у очага»

[Сага об Инглингах, XXX].

Их роль в жизни Западной Европы весьма эмоционально и вполне в духе середины XIX столетия описана в монографии Ш. Тернера следующими словами (автор явно вдохновлялся вышеприведенным отрывком, но пошел дальше):

«Север изобиловал властителями, которые, не обладая ни землями, ни постоянными подданными, тем не менее, до краев наполнили соседние области кровью и страданием. Морские конунги Севера слыли той породой существ, на которых вся Европа взирала с ужасом. Без ярда собственной земли, без каких-либо городов или зримых владений, не имея состояния, кроме своих кораблей, войска, кроме судовой команды, не надеясь ни на что, кроме своих мечей, морские конунги роились на просторах неистового океана и грабили в любом районе, к которому только могли приблизиться»

[Тигпег 1840].

Оставив в стороне напыщенную стилистику, согласимся с тем, что в течение достаточно долгого времени – во всяком случае, всего IX в. и немного позже – многие десятки вождей, последовательно и параллельно друг с другом досаждали как побережьям христианской Европы, так и самим Скандинавским странам. На Балтике, собственно, этот процесс начался гораздо раньше. Перед нами предстает лишь вершина айсберга: куда как большая часть походов осталась неизвестна, а их предводители – безымянны. И даже несмотря на это, мы знаем примерно четыре десятка имен вождей викингов, сохранившихся в западных хрониках и в скандинавских источниках. Это Рагнар Лодброк (Кожаные Штаны), Бьёрн Йернсида (Железнобокий), Готфрид, Торкель, Хастейн (Хастинг), Веланд, Сигтрюгг, Олав Белый, Ивар, Рёрик Ютландский и многие другие, чуть реже попадавшие на страницы хроник и в саги или же чуть менее «раскрученные» современным масскультом.

Часть из этих конунгов порой называют «легендарными», имея в виду, что либо личность вождя вымышлена, либо же приписываемые ему деяния совершались другими. Однако мы не склонны к такому гиперкритицизму и не рекомендуем впадать в него читателям. Времена на дворе стояли уже достаточно «светлые», сохранившиеся источники обильны. Но, главное, высокая степень прозрачности общества того времени, когда удачливый предводитель становился объектом пристального внимания как соратников, так и врагов, убеждает нас в том, что и сами личности, и их подвиги должны быть в целом признаны вполне историчными. Вообще персональная репутация, пресловутый «габитус», бытующий в среде северян «публичный образ» каждого мало-мальски заметного воина, не говоря о вожде, значили для него и для его сородичей исключительно много. Перефразируя известную рекламу, «имидж – все». Искажение содержания подвигов и деяний, принижение заслуг (как, впрочем, и их преувеличение) вызывали не просто недовольство – это было настоящим оскорблением с далеко идущими последствиями. Вооруженные мужчины «века саг» были ничуть не менее чувствительны к обидам и поношениям, чем мушкетеры Людовика XIII или самураи эпохи расцвета их культуры. Именно из этого тезиса мы обычно исходим, анализируя сообщения скандинавских саг. Это не гарантирует строгой документальности всей информации, которая у нас есть о «легендарных» конунгах, однако пренебрегать ею или зачислять Рагнара Кожаные Штаны или Бьёрна Железнобокого в сказочные персонажи однозначно не стоит. Про позднейших морских конунгов, живших в еще более насыщенную источниками и «историчную» эпоху, и говорить не приходится.

Конунги, совершавшие дальние (или не слишком) походы, были известны с давних времен – в предыдущей главе об этом говорилось подробно. Однако появление самого феномена морских конунгов имеет достаточно конкретную хронологическую привязку. Первыми «морскими конунгами» обычно считаются Хаки и Хагбард, время жизни которых относится – если учитывать бытующую в научной литературе хронологию «Саги об Инглингах» – примерно к концу IV в., быть может – к первой половине V в. Возможно, это один из наиболее интересных эпизодов, поворотный момент во всей северной истории, начало микроэпохи. Итак:

«Двух братьев звали Хаки и Хагбард. Они были очень знамениты. Они были морскими конунгами, и у них было большое войско. Иногда они ходили в поход вместе, иногда порознь. У каждого из них было много отважных воинов. Хаки-конунг отправился со своим войском в Швецию в поход против Хуглейка-конунга, а тот собрал войско, чтобы защищаться. B этом войске было два брата, Свипдаг и Гейгад, оба знаменитые витязи. У Хаки-конунга было двенадцать витязей. Среди них был Старкад Старый. Сам Хаки-конунг тоже был великий витязь. Они сошлись на Полях Фюри. Битва была жаркой. Войско Хуглейка несло большие потери. Тогда Свипдаг и Гейгад бросились вперед, но против каждого из них выступило по шести витязей Хаки, и они были взяты в плен. Хаки-конунг пробился сквозь стену из щитов к Хуглейку-конунгу и сразил его и его двух сыновей. После этого шведы обратились в бегство, и Хаки-конунг покорил страну и стал конунгом шведов. Он правил страной три года, и пока он сидел мирно дома, его витязи оставили его. Они ходили в викингские походы и брали добычу»

[Сага об Инглингах, ХХII].

Здесь многое можно прокомментировать. Во-первых, эти конунги выскакивают «из ниоткуда», врубаясь в стабильную социальную картину своей цивилизации и нарушая ее логику и стройность. Понятно, что текст бытовал в устной передаче долгие века и был осмыслен и записан человеком, живущим все же в несколько иной реальности и с другим кругозором и когнитивным опытом. По контексту саги не вполне ясно, понимает ли Снорри дело так, что эти конунги весьма примечательны как противники Инглингов, и поэтому о них стоит поговорить подробнее, но сам по себе феномен «морских конунгов» – явление к тому времени вполне традиционное? Или же мы имеем дело с новой реальностью, новым типом человека и исторического персонажа?

Второе предположение выглядит достаточно убедительным. Ведь именно к IV–V вв. относятся существенные перемены в археологии Северной Европы. Это и завершение «римского железного века», связанное с окончательным угасанием Империи на Западе, и перемены в стилистике декоративно-прикладного искусства, и революция в типологии «поминальных стел», богато украшенных высеченными в камне изображениями [Хлевов 2002, 201–208; Nylen 1978], и явное оживление походов в Балтийском регионе. Судя по всему, схлопывание Империи и отток на континент значительного количества населения из южных районов Скандинавии оказали весьма серьезное влияние на социально-политическую жизнь Севера, хотя тонкости этого влияния нуждаются в дополнительном исследовании. Во всяком случае, произошла активизация походов внутри региона и по Балтике, которая чуть позже перекинулась и на Западную Европу, и на Восточный Путь. Поэтому можно с определенной уверенностью говорить, что именно в IV–V вв. феномен «морских конунгов» стал частью скандинавской повседневности.

Во-вторых, Хаки и Хагбард – своего рода маргиналы. Ничего не известно об их родословной, месте рождения, наличии в начале карьеры какого-либо земельного наследия. Вообще не очень понятно, из каких земель они устраивают свой поход, преследующий цель узурпации власти законного Инглинга. Были ли они обычными племенными вождями во владениях Хуглейка, решившими захватить власть и собравшими войско где-то на стороне, или пришельцами с неподконтрольных ему территорий? Каково было изначальное положение этих людей – происходили ли они от такого же морского конунга, бороздившего моря и проливы, или потеряли свои земли в результате каких-то передряг и усобиц? Очевидно, это вопросы, на которые мы не в состоянии дать точный ответ, но показательно, что целью братьев является не обычный грабеж, а именно узурпация власти. Побыв морскими конунгами, они весьма стремятся стать конунгами обычными, земными. Столетия спустя этот фактор будет отлично работать и на Западе, и на Востоке, сделав многих морских конунгов вполне успешными феодальными магнатами. Исключительно показательно быстрое «одомашнивание» Хаки, узурпировавшего власть в Уппсале. Он сидит дома, оставив заморские экспедиции, а его дружина (во всяком случае, ее элитная часть), очевидно, непривычная к такой жизни, уходит на вольные хлеба искать счастья все в тех же походах.

Далее, сага не позволяет высказать предположения об абсолютной численности войск – ни братьев, ни Хуглейка. Заметим, что в оригинале приведенного текста постоянно употребляется слово «воин, боец» (kappi). В считающемся классическим русском переводе саги, который здесь процитирован, оно передано (кроме одного случая) словом «витязь». Текст саги не дает основания считать, что эти витязи – те самые берсерки, неистовство которых порой являлось решающим фактором победы в бою, прямых указаний на это нет, как и упоминаний какой-либо неординарности их поведения. Вероятно, речь идет об элите дружины, воинах с особо качественной подготовкой и высококлассным вооружением, а не о берсерках как таковых. Да и сам Хаки охарактеризован тем же самым термином. Конечно, иерархия внутри дружин имела место, основываясь в первую очередь на индивидуальных боевых качествах бойцов. Однако общая численность войск весьма велика, то есть морские конунги в данном случае приводят с собой дружину явно численностью не в 30 и не в 60 человек, а намного больше, сопоставимую с войсками вполне благополучного вождя целой страны. Следовательно, их власть и ресурсы, получаемые «экспроприациями», вполне достаточны для содержания крупных контингентов без наличия земельных владений и постоянных рент с населения. Кстати, последние фразы в оригинале звучат так: «Hann sat þá at löndum þrír vetr, en í því kyrrsæti fóru kappar hans frá honum ok í víking ok féngu sér svá fjár». Отсюда не очень понятно, какая часть воинов Хаки продолжала участвовать í viking, ушли ли от него только его лучшие бойцы, однако сомнительно, чтобы его оставило все войско.

Не менее интересно и то, что происходит дальше. Племянники так неудачно проигравшего свой трон Хуглейка, Инглинги по крови, как выясняется, сами являются точно такими же морскими конунгами, хотя Снорри и не употребляет по отношению к ним этого термина:

«Ёрунд и Эйpик были cынoвьями Ингви, сына Альрека. Bce это время они плавали на своих боевых кораблях и воевали. Одним летом они ходили в поход в Данию и встретили там Гудлауга, конунга халейгов (жителей Халогаланда в Норвегии – А. Х.), и сразились с ним. Битва кончилась тем, что все воины на корабле Гудлауга были перебиты, а сам он взят в плен. Они свезли его на берег у мыса Страумейрарнес и там повесили... Братьев Эйрика и Ёрунда это очень прославило. Они стали знаменитыми»

[Сага об Инглингах, XXIII].

Властью в Швеции Ёрунд и Эйрик не обладают, земельными владениями не располагают, совершают походы в благополучную Данию и там натыкаются на обычного норвежского конунга. Показательно, что Гудлауг пришел из самой северной провинции. Вообще непонятно, был ли он в набеге и конкурировал с братьями по поводу добычи, или прибыл по своим торговым делам на единственном корабле, как может следовать из текста саги. Закрадывается подозрение, что этот Гудлауг вообще мог быть одним из первых предводителей той общины, которая сложилась как раз в это время на знаменитом, раскопанном и реконструированном хуторе Борг на Лофотенах и, следовательно, мог просто приехать обменять свои северные «колониальные товары» на что-нибудь съедобное в относительно изобильную землю данов. Гудлауг вряд ли находится в конфликте с местными датчанами – к этому мы еще вернемся чуть ниже. Однако, при любом раскладе поход братьев ничем не отличается от походов Хаки и Хагбарда. Из текста следует, что вполне родовитым властителям выступать в роли морских разбойников отнюдь не зазорно, критерием почетности являются лишь успехи в бою, удачливость в грабеже и насилии.

Однако при первой же возможности братья пытаются присвоить шведский престол в Уппсале, который при других обстоятельствах вряд ли им бы достался:

«Вот услышали они, что Хаки, конунг в Швеции, отпустил от себя своих витязей. Они отправились в Швецию и собрали вокруг себя войско. А когда шведы узнали, что это пришли Инглинги, тьма народу примкнула к ним. Затем они вошли в Лёг и направились в Уппсалу навстречу Хаки-конунгу. Он сошелся с ними на Полях Фюри, и войско у него много меньше. Началась жестокая битва. Хаки конунг наступал так рьяно, что сражал всех, кто оказывался около него, и в конце концов сразил Эйрика-конунга и срубил стяг братьев. Тут Ёрунд-конунг бежал к кораблям, и с ним все его войско»

[Сага об Инглингах, XXIII].

Как ни велика была удача Хаки, но стратегически он проиграл: получив тяжелые ранения, бывший морской конунг окончил свои дни и сподобился специфического погребального обряда:

«Он велел нагрузить свою боевую ладью мертвецами и оружием и пустить ее в море. Он велел затем закрепить кормило, поднять парус и развести на ладье костер из смолистых дров. Ветер дул с берега. Хаки был при смерти или уже мертв, когда его положили на костер. Пылающая ладья поплыла в море, и долго жила слава о смерти Хаки»

[Сага об Инглингах, XXIII].

Этот эпизод, вдохновивший в 1950-х гг. сценаристов голливудского фильма «Викинги» на финальную – и исключительно зрелищную, заметим – сцену, вряд ли позволяет говорить о существовании особой обрядности, связанной с жизнью морских конунгов; скорее всего, это лишь частная инициатива конкретного вождя, закрепившаяся в памяти потомков. Однако само по себе подчеркивание особого статуса Хаки в саге, безусловно, присутствует.

А бежавший с поля битвы Ёрунд, возвратив себе впоследствии трон, продолжает старую практику. И заканчивает жизнь вполне закономерно:

«Ёрунд, шн Ингви-кoнyнгa, стал конунгом в Уппсале. Он правил страной, a летом часто бывал в походах. Одним летом он отправился со своим войском в Данию. Он воевал в Йотланде, а осенью вошел в Лимафьорд и воевал там. Он стоял со своим войском в проливе Оддасунд. Тут нагрянул с большим войском Гюлауг, конунг халейгов, сын Гудлауга, о котором рассказано было раньше. Он вступает в бой с Ёрундом, а когда местные жители видят это, они стекаются на больших и малых кораблях со всех сторон. Ёрунд был разбит наголову, и все воины были перебиты на его корабле. Он бросился вплавь, но был схвачен и выведен на берег. Тогда Гюлауг-конунг велел воздвигнуть виселицу. Он подводит Ёрунда к ней и велит его повесить. Так кончилась его жизнь»

[Сага об Инглингах, XXIV].

Как видим, морским конунгом может подвизаться и представитель «семени Одина», и человек знатный, но не имеющий никакой почвы под ногами (в прямом и переносном смысле). При этом «нормальный», осевший конунг отнюдь не гнушается морскими рейдами, вновь вспоминая молодость, а безземельный маргинал, в свою очередь, спит и видит приобретение прочной земельной собственности, с которой можно более надежно прокормить и себя, и своих воинов. С одной стороны, это говорит о подвижности и пластичности социального статуса морского конунга, с другой – о его явной временности, какими бы ореолами славы он ни снабжался. Невольно вспоминается бессмертная цитата из столь же бессмертного фильма: «Ты вор! Джентльмен удачи! Украл, выпил – в тюрьму. Украл, выпил – в тюрьму. Романтика!» За такой «романтикой» во все времена скрывалось неудержимое стремление к социальной и личной стабильности.

Показательно и поведение бондов тех земель, где происходят описанные разборки. Население Средней Швеции сначала, скрепя сердце, принимает узурпатора, но при появлении законного представителя рода Инглингов тотчас вспоминает о своей лояльности традиционному правящему дому. В Дании же местные бонды, судя по всему, действительно видят разницу между находящимися «в викинге» шведами и вполне безобидными контрагентами из Халогаланда, поскольку все дружно сбегаются на помощь Гюлаугу Гудлаугсону и рьяно участвуют в отражении набега теперь уже оседлого, но все еще «морского» по духу конунга Уппсалы Ёрунда.

Из этих эпизодов следует сделать однозначные выводы. Морские конунги, став привычными персонажами скандинавского общества как минимум на рубеже IV–V столетий, заняли в нем собственную социальную нишу. Определяющим было наличие соответствующего статуса, родовитости человека в рамках понятий того общества. Очевидно, что «могучий бонд», каких бы он успехов ни достиг в походах, сражениях и поединках, вряд ли удостоился бы такого звания. Традиционный авторитет, сопутствовавший человеку из знатного рода, значил очень много, и ключевым для статуса морского конунга являлось именно происхождение от эвпатридов.

Вместе с тем, предводительство в таких набегах приносило не только средства к существованию, не только материальные символы престижа в виде знаковой добычи, но и общественное реноме. Мы вряд ли узнаем, одинакова ли была репутация удачливого морского конунга среди братьев по сословию – других конунгов, и простых бондов. Очевидно, все вновь зависело от того, на чьей ты стороне находишься. Участник похода на своем хуторе хвалил такого вождя и поднимал за него рог с пивом, а подвергшийся нападению – проклинал и ненавидел. Но слава в древнегерманском обществе уж точно не снабжалась плюсом или минусом, она, как представляется, была абсолютной ценностью. Удачливому грабителю помогали боги, и это понимали даже жертвы нападений.

Точно так же мы вряд ли узнаем в подробностях структуру отношений между морским конунгом и его войском. В силу отсутствия устойчивого земельного ресурса снабжение дружинников – основная головная боль любого вождя эпохи военной демократии и раннего политогенеза – полностью зависело от удачи в боях и походах. Именно это придавало статусу морского конунга определенную зыбкость, именно это делало их столь охочими до земельных владений. Можно с уверенностью утверждать, что обычно ядро войска составляла ориентированная на вождя, тесно связанная с ним личными узами и обязательствами группа профессиональных дружинников, которых по умолчанию не могло быть слишком много: несколько десятков в лучшем случае. Остальная масса воинов была свободно рекрутирующимися бондами, участвовавшими в этих походах столь долго, сколь хватало желания и сил. Именно такие войска морских конунгов были наиболее мобильной и активной составляющей движения викингов в историческое время.

Примечательно, что миролюбивые и склонные к грабительским походам конунги продолжали чередоваться и в дальнейшем. Перечень Инглингов изобилует и теми, и другими. Впрочем, с течением времени маховик раскручивается – ходить в такие набеги, безусловно, становится модным. Нам встречаются и сцены рейдов законных правителей в Йеллинге и в Уппсале друг на друга, и вероломные нападения в отсутствие конунга с войском (которые сами ушли в набег), и собственно походы морских конунгов. Период VI–VII вв. насыщен этими событиями сверх меры. Однако «плавающий» статус морского конунга очевиден. Вот еще один сюжет с очередным узурпатором уппсальского престола:

«Сёльви, сын Хёгни с острова Ньярдей, был морским конунгом, который ходил тогда в викингские походы в Восточные Страны. У него были владения в Йотланде. Он отправился со своей дружиной в Швецию... Затем Сёльви отправился в Сигтуны и потребовал, чтобы его провозгласили конунгом. Но шведы собрали войско и хотели защищать свою страну. Произошла такая большая битва, что, как говорят, она не закончилась на одиннадцатый день. Сёльви-конунг одержал победу и долго был конунгом Шведской Державы – до тех пор, пока шведы не восстали против него и не убили его»

[Сага об Инглингах, XXXI].

Как видим, у морского конунга есть какие-то земельные владения в Западной Швеции, однако ему не дают покоя лавры верховного правителя страны – пусть это верховенство и носит в ту пору сугубо декоративный характер. Борьба за статус верховного конунга, «великого князя», является главной целью.

Так что весьма трудно провести четкую грань между обычными конунгами и «морскими» – судя по всему, многое было ситуативно, и морским конунгом считался человек, уделяющий слишком большое, по меркам своего времени и общества, внимание этим набегам.

Направления были различны, как и этническое происхождение оппонентов. На Балтике кипела своя, весьма напряженная, жизнь:

«Ингвар, сын Эйстейна-конунга, стал тогда конунгом Шведской Державы. Он был очень воинствен и часто ходил в морские походы, ибо на Швецию тогда все время совершали набеги и датчане, и люди из Восточных Стран. Ингвар-конунг заключил мир с датчанами и стал ходить в походы в Восточные Страны. Одним летом он собрал войско и отправился в Страну Эстов, и разорял ее в том месте, что называется У Камня. Тут нагрянули эсты с большим войском, и произошла битва. Войско эстов было так велико, что шведы не могли ему противостоять. Ингвар-конунг пал, а дружина его бежала...»

[Сага об Инглингах, XXXII].

Прежде всего заметим, что для северян нет принципиальной разницы в отношении к морским разбойникам независимо от их происхождения – викинги есть викинги, хоть эсты, хоть датчане. И много позже, на рубеже X–XI столетий, пиратские набеги в стилистике викингов те же эсты будут предпринимать вполне свободно в балтийских акваториях, достаточно вспомнить упомянутый в начале книги эпизод пленения Олава Трюггвасона эстонскими пиратами.

Есть основания полагать, что недавние (2008–2010 гг.) находки в волости Сальме (деревня Техумарди, коса Сырве, остров Сааремаа, Эстония) могут быть связаны именно с этим набегом Ингвара Эйстейнссона, хотя датировки находок отстоят от его приблизительно определяемого периода правления на 50–100 лет. Обнаруженные в Сальме два корабля и останки не менее чем 42 воинов, погибших в ходе набега, явственно демонстрируют последствия такого рейда, но пока не имеют полностью прозрачной интерпретации [Allmäe 2011; Berendson 2011; Curry 2013; Estonia... 2013]. Судя по всему, скандинавы погибли в ходе боевого столкновения с местными эстами и были погребены своими товарищами. То ли поле битвы осталось за ними, то ли местные воины и жители, по договоренности, позволили им провести захоронение по стандартному ритуалу. Не исключается и вариант сражения двух скандинавских отрядов, конкурировавших между собою по поводу контроля над данной территорией, что вполне реалистично. Во всяком случае, по находкам видно, что среди погибших были весьма высокопоставленные воины, возможно, сам предводитель похода – об этом свидетельствует качество и богатство оружейного декора, наличие в погребении собак и охотничьих соколов. Высказывалась даже мысль о своего рода развлекательной охотничьей поездке племенной знати «на острова», закончившейся печально.

В любом случае, и при столкновении с местными, и при внутрискандинавской разборке, масштаб потерь свидетельствует о том, что в сражении со стороны погибших скандинавов участвовало порядка сотни человек – плюс-минус, конечно, но вряд ли в разы больше. Предположительное участие в этом походе конунга позволяет относить операцию как раз к категории таких локальных частных заморских инициатив. Вполне возможно и то, что перед нами археологическое свидетельство именно классического набега морского конунга на Восточном Пути, дающее представление об истинном масштабе этих акций и размерах «большого войска», которое с завидным постоянством упоминают саги.

Скорее всего, Снорри Стурлусон, как и любой человек XIII в., ориентировался на «большие армии» своего времени. Несомненно, под таковыми в IV или VII в. понимались совсем не те контингенты, которые решали боевые задачи в более позднее время. Поэтому противоречия особого тут нет – что не отменяет факта периодического сколачивания больших армий викингов и в достаточно раннюю эпоху. Численность войска определялась как масштабом поставленной задачи, так и авторитетом и возможностями самого морского конунга.

Морские конунги в качестве лидеров самоопределяющихся отрядов викингов регулярно появляются на страницах саг и в дальнейшем. Например, в Саге о Хаконе Добром все того же Круга Земного примерно к началу 940-х гг. относится следующий эпизод:

«Когда эти cлyxи дoшли дo Эйрика-конунга, oн oтпpaвилcя в викингский пoxoд нa запад и взял c собой c Оркнейских островов Арнкеля и Эрленда, сыновей Торф-Эйнара. Потом он отправился на Южные (Гебридские – А. Х.) острова. Там было много викингов и морских конунгов, которые примкнули к войску Эйрика»

[Сага о Хаконе Добром, IV].

Имена многих морских конунгов прочно осели в коллективной исторической памяти скандинавов, став частью кеннингов скальдической поэзии, то есть, по сути, именами нарицательными. В «Круге Земном», в «Младшей Эдде» (особенно в «Языке поэзии») неоднократно упоминаются разнообразные поэтические синонимы корабля, битвы, моря, золота: «носилки Мюсинга», «жеребец Гейти», «драконы поприщ Свейди» и «северный олень Свейди», «конь струи Гюльви» и «земля Гюльви», «доски Ракни» и «зыбкая земля Ракни», «сходка Мейти» и «лыжи Мейти», «ненастье Фроди», «пустошь Роди», «дождь ободьев Иви», «стогны Будли», «жар тропы лебедей Гаутрека» и др. Все упомянутые имена, как и многие иные – суть имена морских конунгов разных эпох. Некоторые из них достаточно легендарны, как Гюльви, историчность других кажется вполне вероятной, но главное не это. Очевидно, что попасть в кеннинг, стать неотторжимой частью скальдической поэзии было вожделенной мечтой всякого морского конунга. Ради такой славы стоило жить неприкаянным безземельным вождем, ради такого резонанса стоило терпеть любые тяготы походной жизни и подвергать себя риску славной (порой еще и мучительной) гибели.

Именно здесь особенно ярко проявляется исконная амбивалентность культуры Севера, «визитная карточка» северогерманской цивилизации. Очевидно антисоциальные (как с современной точки зрения, так и в глазах «цивилизованных» англичан или французов IX в.) личности – грабители, насильники и убийцы, отнимающие добро нередко в буквальном смысле у своих соседей, тем не менее, становятся властителями дум, «героями нашего времени», образцами для подражания. Важны в данном случае не категории добра и зла, а значимость совершенных ратных подвигов, дерзость действий, бесшабашность, готовность рисковать и погибать в случае неудачи, то есть типический набор агрессивного авантюриста. В сущности, во многих культурах можно найти примеры популярности подобных персонажей в ту или иную эпоху[2]2
  Не исключение и наша современная отечественная культура, где в рамках ошибочно именуемого «шансоном» стиля и тяготеющих к нему направлений присутствует идеализация криминального мира, его рядовых «бойцов» и авторитетов. Широчайшая популярность этого стиля сама по себе говорит о многом.


[Закрыть]. Феноменом раннего средневековья в Скандинавии стало распространение моды на подобный поведенческий шаблон в широких слоях населения. Викинг стал «секс-символом» эпохи. Причем как вождь, так и рядовой боец.

Как видели этих морских конунгов их просвещенные оппоненты, насельники Западной Европы, подвергавшейся нещадному разорению в IX столетии? Нормандский хронист Дудо Сен-Кантенский, живший во второй половине X – первой трети XI вв. и ретроспективно описывавший события первого периода походов викингов, сообщает нам о них следующее:

«Когда дети вырастают, они начинают распри со своими отцами или дедами, а чаще между собой ради владения имуществом. Так как их весьма много, а земли, на которой они живут, им недостает, по старинному обычаю своей страны множество юношей, достигших совершеннолетия, изгоняется по жребию в другие страны, чтобы они в битвах добыли себе королевства, где они могли бы жить в непрестанном мире... Они уходят в изгнание от отцов, чтобы отважно сражаться с королями. Их собственный народ отсылает их прочь нищими, чтобы они обогатились от чужого имущества. Они лишаются своих земель, чтобы спокойно жить на чужбине. Они прогоняются как изгои, чтобы, сражаясь, получить награду. Они вытесняются своим народом, чтобы иметь долю с другими. Они отделяются от своего народа, чтобы возрадоваться имуществом чужеземцев. Они оставлены отцами и, может быть, больше не увидят своих матерей. Суровость юношей возрастает на уничтожении других народов. Отчизна их освобождается, извергнув своих жителей. Прочие провинции скорбят вместе, нечестиво отравленные многочисленным врагом. Так превращается в пустыню все, что встречается им на пути»

[Дудо Сен-Кантенский, 1865].

Разумеется, речь здесь идет в первую очередь о знати – было бы наивно видеть во всех викингах в Европе «рыцарей, лишенных наследства», как и полагать перенаселение Скандинавии основной причиной походов викингов. Мы уже убедились, что за многие века до описанных событий экспансия уже имела место и была весьма интенсивной.