Текст книги "Кто такие викинги"

Автор книги: Александр Хлевов

Наиболее лаконично и ярко рисует подобный «гибридный» поход «Сага об Олаве Святом». Герои отправляются в Бьярмаланд, современную Пермь, на побережья Белого моря:

«Когда они приплыли в Страну Бьярмов, они пристали у торжища, и начали торг. Все те, у кого было чем платить, накупили вдоволь товара. Торир накупил много беличьего, бобрового и собольего меха. У Карли тоже было много денег, и он тоже накупил много меха.

Когда торг кончился, они отправились вниз по реке Вине и объявили, что не будут больше соблюдать мир с местными жителями. Потом они вышли в море и стали держать совет. Торир спросил, не хотят ли они пристать к берегу и добыть себе еще добра. Ему ответили, что хотят, если только добыча будет богатой. Торир говорит, что если поход удастся, то добыча будет, но возможно, что поход многим будет стоить жизни. Все сказали, что готовы отправиться в поход, если есть надежда захватить богатую добычу»

[Сага об Олаве Святом, CXXXIII].

Роли торговца и воина были разделены определенной границей (опять же, с учетом эпохи, о которой идет речь):

«Жил человек по имени Торир Клакка. Он был большим другом Хакона-ярла. Он долго был викингом, но ездил также и в торговые поездки и вообще был человеком бывалым. Хакон-ярл послал этого человека на запад за море, велел ему поехать в торговую поездку в Дюплинн, как многие туда ездили, и разузнать, что за человек этот Али, и если окажется, что он действительно Олав сын Трюггви или кто-нибудь другой из норвежского королевского рода, то тогда Торир должен как-нибудь расправиться с ним, если сможет»

[Сага об Олаве сыне Трюггви, XLVI].

«Одного человека из Вика звали Лодин. Он был богат и знатен родом. Он часто ездил в торговые поездки, но иногда ходил и в викингские походы»

[Сага об Олаве сыне Трюггви, LII].

В саге употреблен оборот «ì kaupferd», «в торговой поездке», как альтернатива «ì hernadi», то есть буквально «в войне». Рассказчик отлично понимает разницу этих предприятий. При этом, конечно, граница эта была вполне преодолима. Переходы из одного социального статуса в другой – а, точнее, совмещение этих статусов – были абсолютно нормальным явлением. Один и тот же человек с незначительным временным промежутком мог участвовать в торговой экспедиции, откровенно грабительском рейде, а потом заниматься ликвидацией таких же викингов, каким недавно был он сам – по собственной инициативе или по поручению конунга.

Замечательный пример такой «многостатусности» и «многозадачности» мы находим в «Саге об Олаве, сыне Трюггви» в лице знаменитого и энергичного Эйрика-ярла, успешно и долго перемежающего организацию грабительских рейдов, борьбу с другими викингами и политические претензии на верховную власть в Норвегии:

«Ярл Эйрик, сын Хакона, его братья и многие другие их знатные родичи покинули страну после смерти Хакона-ярла. Эйрик-ярл отправился на восток в Швецию к Олаву, конунгу шведов, и он и его люди были там хорошо приняты. Олав-конунг позволил ему жить в мире внутри страны и дал ему большие пожалования, так что он мог хорошо содержать себя и свою дружину...

Много людей, бежавших из Норвегии, когда к власти пришел конунг Олав, сын Трюггви, стеклось к Эйрику-ярлу. Эйрик-ярл решил тогда снарядить корабли и отправиться в викингский поход за добычей себе и своим людям. Он направился сначала к Готланду и долго стоял там летом, подстерегая торговые корабли, которые плыли в страну, или викингов. Иногда он высаживался на берег и разорял страну у моря...

Затем Эйрик-ярл поплыл на юг, в Страну Вендов. У Стаура он встретил несколько викингских кораблей и вступил с ними в бой. Он одержал победу и убил викингов.

Осенью Эйрик-ярл вернулся в Швецию и оставался там следующую зиму. А весной ярл снарядил свое войско и затем поплыл в Восточные Страны. Когда он приплыл во владения Вальдамара-конунга, он стал воевать и убивать людей и жег жилье всюду, где он проходил, и опустошал страну. Он приплыл к Альдейгьюборгу и осаждал его, пока не взял город. Там он перебил много народа и разрушил и сжег весь город. После этого он прошел по Гардарики, разоряя страну.

Всего Эйрик-ярл провел в этом походе пять лет. Возвращаясь из Гардарики, он разорял Адальсюслу и Эйсюслу. Он захватил там четыре датских викингских корабля и убил всех, кто на них был.

Эйрик-ярл поехал в Данию, после того как он провел одну зиму в Швеции. Он приехал к Свейну Вилобородому, конунгу датчан, и посватался к Поде, его дочери. Сватовство было принято, и Эйрик женился на Поде. На следующий год у них родился сын, который был назван Хаконом. Эйрик-ярл проводил зиму в Дании, а иногда в Швеции, а летом ходил в викингские походы»

[Сага об Олаве, сыне Троггви, LXXXIX–XC].

Самое потрясающее в данном эпизоде то, что человек, регулярно отправляющийся «в викинг», находясь в таком походе, и сам подстерегает в проливе других викингов. То есть мы имеем дело с ярко выраженным противопоставлением «правильных» викингов викингам «неправильным». Комментарии, как говорится, излишни.

Как нетрудно заметить в приведенных примерах, сам по себе термин «викинг» вряд ли может быть истолкован однозначно как негативный или позитивный. Принципиальное значение имел контекст происходящего и вектор взгляда на ситуацию. Человек, ходивший в походы и добывавший себе славу и богатства, оценивался в первую очередь с позиций того, сколь «на его стороне» находились рассказчик и слушатели саги. Если речь шла о сородиче, предке, «нашем» конунге или ярле, то любые его действия по отношению к противнику – будь то ирландцы, шотландцы или жители соседнего фьорда – рассматривались как вполне согласующиеся с моралью языческого общества (и в какой-то степени оправдываемые даже христианской моралью). Если же грабительские действия осуществлялись «чужаками» по отношению к «нашим» – неизбежны были исключительно негативные оценки викингов. Стоит только представить, что в рядах «бесчинствующих викингов» были люди со столь же многочисленной родней, столь же любившие саги, столь же дорожившие традициями – и мы поймем, что на других хуторах рассказывали истории, в которых откровенными негодяями и маргиналами представали уже наши Эгиль, Греттир и Эйрик-ярл. Поэтому рационально рассматривать понятие «викинг» именно как термин, описывающий род занятий, деятельности участника морских грабительских походов, лишь в конкретных условиях обретающий негативную или возвышенноромантическую окраску.

2. Общество и война

Существенной ошибкой было бы предположить, что викинги представляли собой монолитную социальную группу. Массовое сознание, которое всегда тяготеет к штампам, клише, психологически фиксирующим стремление к «удобству» восприятия и понимания, обычно оперирует понятием «викинг» как чем-то само собой разумеющимся и достаточно усредненным. И в этом смысле совершенно не имеет значения, представляется ли такой среднестатистический персонаж зверообразным мускулистым отморозком, – в рогатом шлеме и с помутненным отваром мухомора сознанием, – или же его образ носит более реалистичные черты – важны обобщения сами по себе.

Между тем даже беглый взгляд на историю походов и поверхностное знакомство с сообщениями саг показывает, что участники рейдов были достаточно разнообразны по своему социальному облику. Более того, если присмотреться, речь может идти о вполне ощутимой разнице, носящей сословный и даже классовый характер. Разумеется, скандинавское общество в этот период не приобрело подлинно классового разделения, но тем ценнее такое наблюдение. Оно позволяет понять, что походы викингов были наиболее мощным и эффективным средством формирования новой социальной структуры, именно той площадкой, на которой шло сложение классовых групп.

Если говорить об этом предельно обобщенно, то всех участников походов можно разделить на две большие категории – викингов «профессиональных» и, если угодно, любителей. Это весьма существенно, поскольку только такой подход и учет этого обстоятельства дают нам возможность понять феномен и самого этого движения, и эпоху в целом. Без этого мы не имеем возможности объяснить, каким образом в определенный период (практически молниеносно, по историческим меркам – за десятилетия) Скандинавия смогла выплеснуть весьма значительные массы населения, а затем спустя век с небольшим сократить и перенаправить эту человеческую массу в русло несколько иной экспансии.

Для понимания механизмов процесса необходимо ясно представить себе общество этого времени. Безусловно, мы ни в коей мере не можем унифицировать все регионы Севера и стричь их под одну гребенку. Система хозяйства, структура расселения, а также базирующаяся на них общественная организация были весьма отличны в Средней Швеции, на Ботническом побережье, в Сконе, Ютландии, Южной Норвегии, на фьордах Запада, в поселениях, выброшенных в Северную Норвегию, на островах Атлантики и так далее. Однако отличия эти заключались скорее в нюансах, и их нельзя преувеличивать. Общей характеристикой скандинавского общества в этот и предшествующие периоды была его высокая степень эгалитарности, слабо выраженное социальное структурирование и отсутствие сколько-нибудь существенных антагонизмов. Основная масса населения, что особенно существенно, оставалась лично и экономически свободной, если мы не говорим о комплексе обязательных сдержек, которые налагало на людей неизбежное членство в родовых структурах (aett), и определенные рамки религиозной лояльности. Жить в обществе и быть свободным от общества, как известно, нельзя [Ленин 1968, 104], поэтому свободу архаического человека нельзя абсолютизировать. Не вызывает сомнения, что большинство актов социального взаимодействия двух и более людей и для мужчин, и для женщин во вполне взрослом состоянии требовали той или иной формы санкционирования со стороны хотя бы старших по родовой структуре – благословения, одобрения или разрешения. Применительно к нашей теме – уход члена рода в поход вряд ли мог произойти без согласия главы рода, вопреки его воле, хотя и носил, так сказать, заявительный характер.

В любом случае, существенно то, что в скандинавских обществах повсеместно процент действительно несвободных людей был весьма невелик. Оценивать его статистически бессмысленно, однако показательно, что даже в сагах, описывающих относительно поздние реалии X–XI вв., регулярно упоминаемые рабы (frræll) или конкретно «рабы-работники» (vertøræll) довольно малочисленны. Да и статус их скорее напоминает непривилегированных работников для наиболее тяжелой и непрестижной хозяйственной деятельности. Трудно точно определить границу между этой социальной группой и хускарлами (huskarl), которых обычно переводят как «работников». Очевидно, что эти работники обладали вполне престижным статусом, могли носить оружие и скорее соответствуют русским понятиям «дворня/дворяне», чем подневольному населению.

«Тут он видит: идет человек и торопится. Греттир спрашивает, кто он такой. Тот отвечает, что зовут его Скегги и он работник с севера, с хутора Гора в Озерной Долине...

...

Тогда Скегги выхватил секиру и замахнулся на Греттира.

Но Греттир, увидев это, левой рукой перехватил у Скегги рукоять секиры и что есть силы рванул ее к себе, так что тот сразу же ее выпустил. Греттир обрушил эту секиру ему на голову: она так и засела в мозгу. Работник упал мертвый на землю. Греттир же взял котомку и перебросил ее через седло. Потом он пустился догонять своих спутников»

[Сага о Греттире, XVI].

Как видим, «работник» вполне уверенно пытается применить свое оружие, которое всегда при нем, и исход поединка всецело предопределен недюжинной силой и боевыми навыками Греттира. Остается вопросом, можно ли представить себе этого хускарла участвующим в походе викингов в качестве самоопределяющегося члена команды, а не спутника, «оруженосца» своего бонда-хозяина? Как показывет анализ саг, именно членами команд боевых кораблей такие хускарлы обычно и оказывались.

И заметим, что это примеры, относящиеся к периоду ускорившегося социального расслоения, притока невольников вследствие успешных походов. По осторожным оценкам количество людей, по рождению или в силу утраты своего статуса не имевших возможности самоопределяться, в частности отправиться в поход, вряд ли достигало одной пятой всего населения. Как следствие, остальное мужское население теоретически могло рассматриваться как потенциальный контингент для участия в заморской боевой, грабительской и переселенческой деятельности.

Для сравнения стоит напомнить, что в странах Запада феодализационные процессы зашли к этому времени уже достаточно далеко, резко сузив социальную базу воинского ремесла, а во многих регионах Южной Европы – напротив, процветала реликтовая античность с теми же результатами. Основная масса мужского населения была полностью эмансипирована от военной активности, каковая все более становилась уделом привилегированных профессионалов. Этот факт, кстати, до некоторой степени объясняет неспособность европейских государств и феодальных владений оказать сколько-нибудь эффективное сопротивление набегам викингов.

Таким образом, движение викингов обладало чрезвычайно широкой социальной базой, которая практически совпадала со свободнорожденным мужским населением. В этом смысле, кстати, как ни странно, разговор о викингах как об этносе на секунду приобретает некоторый смысл – верно то, что каждый свободный мужчина и юноша потенциально мог попасть в число викингов и все определялось сочетанием конкретных обстоятельств и личными устремлениями.

Из подобной социальной структуры вытекала, разумеется, всеобщая вооруженность свободного населения, в чем также нет ничего необычного на фоне иных обществ эпохи военной демократии. Особенностью Скандинавии было, пожалуй, лишь то, что ландшафтные и климатические особенности усиливали дефицит продуктов питания и средств к существованию, обостряя конкуренцию и заставляя в большей степени «быть в тонусе». Постоянная готовность постоять за себя и за своих сородичей даже во вполне мирные периоды была неизменным атрибутом повседневности. Степень этой вооруженности не следует преувеличивать, скандинавские бонды отнюдь не располагали изобильными арсеналами – оружие стоило немало, учитывая относительный дефицит железа в эпоху господства сыродутного метода его производства. Однако, как видно из тех же саг, любой хозяин неизменно хранил дома некоторое количество предметов вооружения, достаточное, чтобы снабдить им всех боеспособных домочадцев. В абсолютном большинстве случаев этот набор (folkvapn, «народное оружие») состоял из топора/секиры (предмета, могущего выступать и в боевой, и в хозяйственной ипостаси), копья (как наиболее доступного по цене и простого в обращении оружия) и щита (который был необходим как единственное средство защиты). Все остальное – кольчуги или пластинчатые доспехи, шлемы, мечи, луки и пр. – было явно «опционально», отражая пристрастия хозяина, его состоятельность или какие-то особые обстоятельства. Скажем, полученный в походе как трофей или подаренный кем-либо меч мог быть приятным и весьма полезным дополнением к стандартной триаде.

 
Оружье друзьям
и одежду дари —
то тешит их взоры;
друзей одаряя,
ты дружбу крепишь
 коль судьба благосклонна
 

(Речи Высокого, 41)

^{Скандинавский боевой топор. Найден в 2011 г. в Лангейде, Сетесдаль, Норвегия}

В порядке вещей, разумеется, было и то, что любая поездка – на соседний ли хутор или на регулярный тинг – была вооруженной. В обществе, где отсутствовали институты публичной власти, где безопасность человека была предметом его собственной заботы и заботы его близких, иначе и быть не могло. Очень ярко эту атмосферу описывают строки из «Речей Высокого»:

 
Прежде чем в дом
войдешь, все входы
ты осмотри,
ты огляди, —
ибо как знать,
в этом жилище
недругов нет ли.
 
 
Муж не должен
хотя бы на миг
отходить от оружья;
ибо как знать,
когда на пути
копье пригодится.
 
 
Двое – смерть одному;
голове враг – язык;
под каждым плащом
рука наготове.
 

(Речи Высокого, 1, 38, 73)

^{Мечи типов B, C, H (типология Я. Петерсена)}

Впрочем, общество с древнейших времен тщательно регулировало эту важнейшую сторону жизни, ограничивая пользование оружием в местах массового скопления людей:

«Энунд вел свои наглые речи еще некоторое время, и Эгиль понял, что Энунд не согласится на справедливое решение их спора. Тогда он сказал, что вызывает Энунда в суд и передает тяжбу для решения на Гулатинг.

Энунд ответил:

– Я приеду на Гулатинг, и надеюсь, что ты не вернешься с этого тинга целым и невредимым.

Эгиль сказал:

– Ты меня не испугаешь. Я все же приеду на тинг, и тогда посмотрим, как решится наша тяжба.

...

Прошла зима, и наступило время ехать на Гулатинг. Аринбьерн поехал туда с большой дружиной. Эгиль был вместе с ним. Конунг Эйрик тоже был на тинге, и с ним много народу. Берг-Энунд находился среди приближенных конунга, и с ним его братья. У них была большая дружина.

Когда на тинге разбирались тяжбы, обе стороны подходили к месту, где сидели судьи, и каждый приводил доказательства своей правоты. Энунд держал здесь большую речь. Местом суда было ровное поле, окруженное вехами из орешника. Между вехами была протянута веревка. Она называлась границей суда. А в кругу сидели судьи: двенадцать из фюлька Фирдир, двенадцать из фюлька Согн и двенадцать из фюлька Хёрдаланд. Эти судьи разбирали тяжбы. От Аринбьёрна зависело, какие судьи будут из Фирдира, а от Торда из Аурланда – какие будут из Согна. И те, и другие действовали заодно.

Аринбьёрна сопровождало на тинг множество людей. Он взял с собой большой корабль, полный народу, и много небольших кораблей и гребных лодок, на которых сидели бонды. Конунг Эйрик прибыл туда с большой силой: у него было шесть или семь боевых кораблей. На тинге собралось также множество бондов.

...

Тогда Альв Корабельщик и его дружинники побежали к месту суда, сломали орешниковые вехи, разрубили натянутые между ними веревки и разогнали судей. На тинге поднялся сильный шум, но люди там были все без оружия. Тогда Эгиль сказал:

– Послушай, Берг-Энунд, что я тебе скажу!

– Ну, слушаю, – ответил Энунд.

– Я вызываю тебя на поединок. Давай биться здесь, на тинге. Пусть тот, кто победит, владеет всем добром – землями и движимым имуществом. Каждый назовет тебя подлецом, если ты не отважишься на поединок.

Конунг Эйрик слышал последние слова Эгиля на тинге и пришел в сильный гнев. Но на тинге никто не имел при себе оружия, и потому конунг не мог сразу напасть на Эгиля»

[Сага об Эгиле, LVI].

Как видим, Альв Корабельщик грубо нарушает обычай, и у его людей есть оружие (мечи или топоры), которыми они разрубают священные с давних пор разграничители судебного пространства. Но и вооруженность смутьянов, и отсутствие оружия у всех остальных участников тинга лишь подчеркивают незыблемость нарушаемого обычая: исключение подтверждает правило.

Постоянная готовность применить оружие и наличие базовых навыков обращения с ним являлись условиями выживания, что и обеспечивало высокую и постоянную степень потенциальной боеготовности скандинавских социумов. Однако мы не упомянули пока еще одну причину, которую, по справедливости, стоит считать ведущей. Как и любое общество эпохи военной демократии, скандинавы имели в своем распоряжении институт народного ополчения. Его история уходит корнями далеко в прошлое. По понятным причинам мы не в состоянии отследить ее подробно с самого начала. По крайней мере, начиная с похода кимвров и тевтонов во II в. до н. э. ополчение, состоявшее из всего боеспособного мужского свободного населения, является неизменным участником любого масштабного похода германцев. Не вызывает сомнения, что и намного ранее этот институт активно функционировал. Есть все основания предполагать, что в эпоху бронзы, и даже в позднее неолитическое время на Севере массы вооруженных единоплеменников были основным инструментом решения межплеменных и межродовых конфликтов. К тому же народное ополчение – это весьма долгоиграющий механизм. В сущности, в Северной Европе он благополучно существует до XIII в., а возможно, и дольше.

Безусловно, германское племенное ополчение заслуживает отдельного и обстоятельного анализа. Для нас в данном случае интересна прежде всего его примерная численность и процентное соотношение с общей численностью населения. Разумеется, трудно предположить, что все мужское население поголовно участвовало в походах. Значительная его часть не соответствовала возрастным рамкам, многие не могли быть полноценными воинами в силу каких-либо физических ограничений, значительная часть вынуждена была оставаться на хозяйстве и обеспечивать выживание своих семей. Наконец, полностью «оголять тыл» тоже было невозможно, кто-то должен был находиться дома для охраны собственных поселений. Есть основания полагать, что сотня воинов выставлялась примерно с 3–5 тысяч человек общего населения области. Хотя, конечно, этот параметр менялся в зависимости от эпохи и особенностей местности и ее обитателей.

Исключительно интересный материал, хотя и относящийся к более раннему времени, дают нам болотные находки Южной Скандинавии. Благодаря прочно укоренившемуся обычаю приносить в жертву военные трофеи путем затопления их в озерах, северные германцы оставили нам исключительную по полноте коллекцию как предметов повседневного быта, так и оружия. В исследовавшихся с середины XIX в. до наших дней торфяниках Вимозе, Эйсбёле, Торсберга, Нюдама, Хьёртшпринга, Иллерупа и др. (в основном в Ютландии и на восточных датских островах) обнаружены тысячи предметов вооружения, преимущественно относящихся к IV в. до н. э. – IV в. н. э. Наиболее показательны в этом отношении находки в Иллерупе, дающие наиболее представительную коллекцию из почти 16 000 предметов, значительную часть из которых составляет оружие. Благодаря этим находкам, оставленным в результате четырех или пяти последовательных массовых жертвоприношений и относящихся к периоду 180–400 гг. н. э., мы получаем возможность выяснения достаточно важных исторических подробностей, не отраженных ни в каких письменных источниках.

^{Наконечники копий и дротиков из датских торфяников, первые века н. э.}

Так, по ряду чисто археологических признаков ясно, что армии вторжения приходили в Ютландию со Скандинавского полуострова, являясь частью общего движения племен во времена Великого переселения народов. Понятна примерная структура этих армий – небольшое число вождей, располагавших оружием с позолоченными элементами декора, десяток-другой профессиональных дружинников вокруг них (бронзовые украшения на оружии) и примерно в таком же соотношении с каждым из последних – рядовые члены племени с простым железным оружием [Camap-Bomheim, Ilkjær 1999; Hedeager 1992; Ilkjær 1990; Ilkjær 1993; Stylegar 2007; Хлевов 2010; Хлевов 2011; Хлевов 2015; Хлевов 2016]. Вопросом остается общая численность вторгающегося войска – поскольку общее число предметов вооружения в Иллерупе достаточно для снаряжения примерно тысячи воинов, но явно это следы нескольких разновременных вторжений. К тому же мы не знаем в точности, все ли предметы вооружения извлечены из торфяника, полностью ли подвергались уничтожению армии вторжения или мы имеем дело только с трофеями павших и плененных воинов и так далее. Поэтому среднее число участников такого похода может быть оценено примерно в 100–200 человек, что отчасти подтверждается данными по другим ютландским болотным находкам. Если это так, то получается, что типичные межплеменные столкновения эпохи германского и римского железного века были связаны с привлечением нескольких сотен воинов с каждой стороны.

Думается, что эта модель может быть смело распространена на эпоху викингов – по крайней мере, на ее первую половину. Такая армия – классическое ополчение типичного фюлька из саг, ополчение, возглавляемое конунгом, ярлами и херсирами, главной ударной силой которого являются группирующиеся вокруг конунга дружинники. Фюльком для удобства автор здесь и далее именует племенное княжение, подчиненное локальному конунгу, вне зависимости от его дислокации в Северных Странах, хотя корректнее употреблять этот термин в основном применительно к территории будущей Норвегии. Думается, такое обобщение вполне допустимо в ситуации относительной однотипности социально-политического устройства Скандинавии в этот период, и может быть распространено на более ранние эпохи.

Несомненно, некоторые походы викингов могли с самого начала осуществляться по такой же схеме, когда инициатором набега выступал племенной вождь, дружина следовала за ним «по умолчанию», а ополчение привлекалось как в силу традиционной связи с конунгом, так и в силу персональной заинтересованности в добыче и славе каждого из его участников. Увы, викинги не имели обыкновения давать объектам своего грабежа точную информацию о себе и о статусе членов своей команды, в силу чего в источниках крайне редки какие-либо «зацепки» на эту тему. Но вряд ли описанный нами сценарий может быть признан исключительным – просто целью нападений становились все чаще не соседние фьорды или противоположные берега Проливов, а Аланды, Прибалтика или, с конца VIII в., достаточно спонтанно и массово – Западная Европа.

Походы викингов, несомненно, вырастали из бесконечной и многовековой череды походов скандинавов на соседние земли. Эти походы начались тогда, когда совпали и проявили себя несколько факторов.

Прежде всего, совершенствование производственных технологий приводило к возникновению эффективного оружия, которое могло быть произведено в достаточно массовом количестве. Неолитическая культура боевых топоров (шнуровой керамики) и культура ладьевидных топоров уже в конце IV–III тыс. до н. э. выработали такой исключительно удачный тип и широко его применили. С того времени эволюция оружия не прекращалась и оставалась фундаментом боевой деятельности.

^{Ладьевидный каменный сверленый и полированный топор. Неолит}

Далее, появление качественных плавсредств, способных к перемещению не только по внутренним акваториям, но и к свободному оперированию на пространствах открытого моря, также произошло достаточно рано. Наиболее древний из известных образцов – ладья из Хьёртшпринга – относится к IV в. до н. э., однако конструктивно она совпадает с многочисленными лодками позднего неолита и бронзового века [Burenhult 1973], которые в огромном количестве присутствуют на петроглифах Скандинавии. Многие из этих изображений имеют не ритуально-мифологический, а вполне реалистический характер (возможно, отчасти будучи и исторической записью), воспроизводя либо заморский рейд, либо морское сражение двух флотов.

^{Ладья из Хьёртшпринга}

^{Наскальное изображение корабля. Бронзовый век, Танум, Швеция}

Наконец, у нас есть все основания предполагать, что структура североевропейского общества с его родоплеменными институтами, сакральными лидерами и военными вождями со своими дружинами сложилась не позднее бронзового века [Хлевов 2018].

^{Морское сражение. Бронзовый век, Танум, Швеция}

Таким образом, комплекс из кораблей, оружия и владеющих всем этим отрядов воинов к бронзовому веку представлял собой сформировавшуюся реальность. Именно эта реальность, эти отряды на одном или нескольких судах и начали совершать набеги, а затем и колонизировать острова Балтики и ее побережья. Появление знаменитых ладьевидных каменных кладок на прибрежных балтийских территориях исключительно показательно. По наиболее рациональному предположению они являлись действующими культовыми постройками, местами встреч, погребений, жертвоприношений и одновременно – своего рода клубами для встреч команд реальных боевых кораблей [Capelle 1986; Wehlin 2013; Хлевов 2015; Хлевов 2016]. В силу этого нижняя граница эпохи викингов попросту растворяется в глубокой древности. Менялось вооружение, снаряжение, одежда и внешний вид воинов. Несколько меньше, но менялись их нравы, обычаи, язык и верования. Однако сама идея похода викингов, сам типаж участника этого заморского рейда был сформирован в Северной Европе не просто задолго, а минимум за пару-тройку тысячелетий до официального начала походов. И основным действующим лицом в этих походах были племенные вожди и их соплеменники и сородичи.

Размытость, а точнее, отсутствие этой нижней границы ярко показывает «Сага об Инглингах». Приведенные в ней сведения о ранних конунгах, заполняющих историю от Одина до примерно VIII в., рисуют картину чередования агрессивных правителей с менее агрессивными, а порой и с откровенными домоседами – попадались и такие. Так, если Ньёрд, Фрейр и Фьёльнир характеризуются как вожди, при которых царили мир и благоденствие, то уже Свейгдир много странствует со своей дружиной. Впрочем, эти странствия носят скорее исследовательский, чем сугубо военный характер, конунг удовлетворяет свое любопытство... [Сага об Инглингах, IX–XII] Ванланди, сын Свейгдира, правил после него и «был oчeнь вoинcтвeн и мнoгo cтpaнcтвoвaл», в том числе устраивая двухлетние походы с зимовками на местах. Bиcбyp, сын Ванланди, воинственностью не отличался и кончил плохо, как и его наследник Домальди, принесенный своими подданными в жертву за урожай. Мирным осталось в памяти и правление его сына Домара, при котором были «хорошие урожаи и мир». Еще меньше известно про сына Домара Дюггви – лишь то, что он умер своей смертью [Сага об Инглингах, ХIII–XVII].

^{Ладьевидная каменная кладка (skeppssättmng)}

Даг Мудрый, сын конунга Дюггви, правление которого пришлось примерно на III век, организует классический рейд викингов в Хрейдготаланд – чтобы отомстить за своего вещего воробья, убитого там:

«Тогда он собрал большое войско и направился в Страну Готов. Подъехав к Вёрви, он высадился со своим войском и стал разорять страну. Народ разбегался от него. K вечеру Даг повернул с войском к кораблям, перебив много народу и многих взяв в плен. Но когда они перебирались через какую-то реку – брод этот зовется Скьотансвад, или Вапнавад, – какой-то раб выбежал из лесу на берег реки и метнул в них вилы, и вилы попали конунгу в голову. Он сразу же свалился с лошади и умер. В те времена правитель, который совершал набеги, звался лютым, a его воины – лютыми»

[Сага об Инглингах, XVIII].

Маленький штрих, но мы в данном случае узнаем еще и темпоральный (а может, и локальный) термин (gramr), который употреблялся по отношению к этим предшественникам викингов.

Не менее активны (хотя тоже не очень везучи) были сын Дага Агни, внуки Альрек и Эйрик, а также правнук Ингви:

«Он был могуществен и славен, очень воинствен и во всем искусен. Одним летом Агни-конунг отправился со своим войском в Страну Финнов, высадился там и стал разорять страну. Финны собрали большое войско и вступили в бой. Их вождя звали Фрости. Бой был жестокий, и Агни-конунг одержал победу. Фрости погиб, и с ним многие. Агни-конунг разорял Страну Финнов, и покорил ее себе, и взял большую добычу. Он взял также Скьяльв, дочь Фрости, и Логи, ее брата... Он созвал многих знатных людей и дал большой пир. Он очень прославился своим походом...

...Альрек и Эйрик, сыновья Агни, были конунгами после него. Они были могущественны и очень воинственны и владели разными искусствами...

...Ингви и Альв, сыновья Альрека, стали затем конунгами в Швеции. Ингви был очень воинствен и всегда одерживал победу. Он был красив c виду, хорошо владел разными искусствами, cилeн, oтвaжeн в бoю, щедр и любил повеселиться. Благодаря всему этому его прославляли и любили»

[Сага об Инглингах, XIX–XXI].

Но брат его, Альв, и его сын Хуглейк воинственностью не отличались: