Текст книги "Дороги шли через войну"
Автор книги: Александр Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Для Попенко настало время мучительной, отчаянной борьбы за жизнь. Врачи вырвали его из лап смерти, хотя Иван надолго прописался в госпитальных палатах. Из них он вышел в канун Дня Победы инвалидом войны.
Вот что рассказал о себе Иван Александрович Попенко своему фронтовому другу при встрече в Полтаве. На другой день они простились. Мирзо с Сабохат остались в Полтаве еще на день. Секретарь райкома партии Алексеев пригласил гостей из Душанбе за город. Была суббота, и день выдался жаркий. «Волга» катила не спеша то полем, то мелколесьем. И вот она остановилась в лесу. Алексеев и Мирзо вышли из машины и дальше пошли пешком. Через несколько минут лес расступился и они оказались на берегу реки. Это была Ворскла. Мирзо узнал ее. Взволнованный, он огляделся по сторонам и воскликнул:
– Так это ж то место, где мы форсировали реку двадцать второго сентября сорок третьего года! Как вы узнали, что именно здесь я был? Спасибо, что привезли сюда…
Мирзо и не думал, что когда-нибудь доведется ему побывать в столь памятных и дорогих для него местах. Опять нахлынули воспоминания. Сюда полк пришел вечером 21 сентября и стал готовиться к форсированию Ворсклы. Полтава была южнее, она ждала советских воинов. И они спешили к ней на выручку.
От реки веяло прохладой. Прикрытые от врага сосняком, воины готовили переправочные средства. Брали все, что было под рукой: доски, жерди, бревна. Эти средства так и назывались, – «подручные». Мирзо с товарищами по расчету углубился в лес, оттуда возвратились с охапками сосновых веток. Из них пулеметчики связали плот для «максима». С наступлением темноты подтянули его к самому берегу.
Оставшиеся часы до рассвета каждый коротал как мог. Редко кому удалось уснуть. Мирзо прилег под старой толстой сосной, сделав ложе из хвои и шинели. Со стороны реки слышались пулеметные и автоматные очереди, рядом кто-то тяжело дышал во сне. Мирзо думал о матери, которая ждет не дождется весточки от сына.
Может, на час и забылся во сне Мирзо. Чуть забрезжил рассвет, слегка просветлело между деревьями, лес ожил. Бойцы молча, сосредоточенно готовили себя и оружие к переправе. Мирзо с товарищами перенесли «максим» и сделанный из хвои плот к реке, осторожно спустили на воду, установили пулемет. И тут началась артподготовка. Орудия всех калибров, минометы, танки, «катюши» открыли такой огонь, что земля задрожала, как в судорогах, заходила ходуном, а прибрежные кусты запрыгали, будто ошалелые. От орудийной пальбы, визга, шипения снарядов, проносившихся над головой, от их грохота нельзя было уловить никакие другие звуки. Они тонули в адском шуме. В ушах стояло такое, что даже не было слышно, как рвались вражеские мины и снаряды…
Более двадцати минут наша артиллерия обрабатывала вражеский берег. Его скрывали дым и молочный туман, переливавшиеся над течением реки. Это было на руку бойцам, изготовившимся к прыжку через Ворсклу. И вот они вошли в воду. Песчаное дно опускалось все глубже, люди уходили все дальше от своего берега. Мирзо шел рядом с плотом, рукой придерживая пулемет. Потом, когда под ногами исчезло дно, он поплыл, толкая рукой намокший и отяжелевший плот.
Где-то на середине реки их накрыли огнем. Фонтанчики воды запрыгали от свинцового дождя. Теперь только вперед и как можно быстрее – в этом было спасение. Вперед, на тот берег, на врага, к Полтаве! Плывший рядом боец попал под град пуль, его голова тут же скрылась под водой. Мирзо придерживал пулемет, не мог бросить плот. Он крикнул командиру расчета:
– Товарищ сержант, Костин тонет!
Сержант плыл впереди. Он греб левой рукой, а правой держал над водой автомат. Услышав крик, обернулся:
– Бобаджанов, ты что?
– Костин утоп, его убило!
Сержант зло выругался и крикнул Мирзо:
– Вперед, к берегу! У пулемета заменишь Костина!
Через две-три минуты ноги почувствовали дно. Берег был в нескольких метрах. Упершись ногами в песок, Мирзо изо всех сил толкнул плот к берегу. Там был враг, там был бой – беспощадный, с кровью и смертью, но там была Полтава, и эта мысль вытесняла все…
Вот что вспомнилось и словно опять увиделось Мирзо Бобаджанову, когда он вместе с Алексеевым вышел на берег Ворсклы.
На другой день Бобаджановы простились с Полтавой и улетели в Крым на отдых. Покупались в теплом, ласковом море, съездили на экскурсию в Севастополь, отдохнули, подлечились.
Домой вернулись к началу уборки хлопка. Бобаджанов собрал секцию ветеранов войны, предложил организовать бригаду для сбора хлопка. Его охотно поддержали. Первым вызвался идти в поле майор в отставке Шайдуров – активист секции. Война искалечила его тело, отняла руку, но не убила могучий дух воина-коммуниста, не сломила волю фронтовика.
Примеру Шайдурова последовали подполковник в отставке Макеевский, а потом и другие.
Ветераны войны во главе с Мирзо Бобаджановым выехали в колхоз имени Ленина Ленинабадской области. Колхоз знаменит на всю республику. Руководит им участник войны, знатный хлопкороб дважды Герой Социалистического Труда Абдилзафар Саматов. В среднем за год колхоз собирает по 32 тонны первосортного хлопка-сырца. Это больше, чем выращивалось во всем Таджикистане до Советской власти.
Председатель Саматов сам встретил ветеранов, поклонился им в пояс:
– Большая честь принимать вас в колхозе. Ваши награды сияют ярче солнца, ваши глаза блестят, как у молодых джигитов. Да не устанут ваши руки, не ослабнут в биении ваши храбрые сердца…
В тот же день бригада Бобаджанова вышла в поле. К поясам подвязали мешки-фартуки, и пошли ветераны на хлопок, рассыпавшись в цепь, как в атаку. Согнувшись в пояс, обливаясь потом под палящим солнцем, они долгими часами собирали щедрый дар земли. Раскрытые звездчатые коробочки с хлопком манили к себе, завораживали ослепительной белизной. Но взять содержимое коробочек было нелегко. Высохшие на солнце, твердые и острые, они царапали до крови ладони, словно не хотели отдавать драгоценное содержимое…
Мирзо оказался наиболее крепким и выносливым. Он подбадривал товарищей, шутил, предлагал передохнуть.
– Рановато еще, командир, – отмахивались ветераны. – Мешки еще не полные.
Набрав полные мешки, сборщики относили их к тележкам, взвешивали хлопок и высыпали на тележки. С пустыми мешками шли назад и снова склонялись над кустами. Каждый собрал за день по нескольку десятков килограммов хлопка. Шайдуров с одной рукой не намного отстал от остальных.
И так день за днем – в полном напряжении, без скидок на возраст, на усталость…
Были у Мирзо и другие дела: поездки с агитбригадой в город энергетиков Нурек, на строительство Байбазинской ГЭС, в Ходжентский район. Здесь самая благодатная почва для воспитания молодежи на боевых и трудовых традициях старших поколений, для работы по подготовке юношей к военной службе. Из этого района вышли 36 Героев Социалистического Труда и 5 Героев Советского Союза. Только в одном колхозе имени дважды Героя Социалистического Труда Сайда Ходжи Урунходжаева 19 Героев Социалистического Труда и два Героя Советского Союза. Здесь с любовью оформлен зал Героев, создан свой музей, есть комната военно-патриотического воспитания, кабинет гражданской обороны, работает университет будущего воина.
Побывал Мирзо с лекциями и докладами на полях Вахшской оросительной системы, в цехах Таджикского алюминиевого завода, в вузах и школах, в музеях, организациях ДОСААФ, на призывных пунктах. Он не уставал работать с людьми, бывать в массах, слушать и наблюдать, черпать опыт, брать все ценное и нести людям.
Сабохат по-женски жалела мужа, видела, как он устает, как все больше его беспокоят раненые ноги, и как могла помогала, утешала, советовала отдохнуть неделю или хотя бы денек. Мирзо обещал побыть дома, поменьше «мотаться» по районам и областям, А на деле выходило другое – телеграмма, звонок, приглашение… И опять Сабохат оставалась одна.
В один из редких дней, когда Мирзо был дома, раздался телефонный звонок. Он взял трубку. Звонил из аэропорта майор Дмитриев – политработник гвардейского полка, в котором Мирзо воевал. После войны он несколько раз бывал в полку, хорошо знал командира и его заместителя по политической части майора Дмитриева. И вот он в Душанбе, звонит по телефону.
– Какими судьбами вы оказались у нас? – спрашивал возбужденный Мирзо.
– Прибыл за молодым пополнением, – ответил Дмитриев. – В моем распоряжении два дня. Нужна ваша помощь, Мирзо Бобаджанович. Можно рассчитывать?
– Что за вопрос? Своему полку да не помочь! Приезжайте сейчас ко мне, и все обсудим.
Через час майор Дмитриев позвонил в квартиру Бобаджановых. Вместе с офицером приехал младший сержант. Дмитриев представил его Мирзо:
– Младший сержант Сергей Терентьев. Командир отличного отделения, классный специалист, владеет всеми видами оружия и военными профессиями, которые есть в роте. Здесь, в командировке, мой незаменимый помощник.
– Как дела в полку? – спросил Мирзо. – Как служит молодежь, как с дисциплиной, боевой выучкой?
Гости передали ветерану полка горячий привет от личного состава, доложили об успехах в боевой учебе и службе.
– Полк получил на проверке твердую хорошую оценку, а учение с боевой стрельбой прошло на оценку «отлично», – рассказывал Дмитриев.
Ветерану-фронтовику было приятно слышать добрые вести из родного полка. Честь гвардейского Боевого Знамени, честь полка – в надежных руках наследников славы отцов и дедов. А майор Дмитриев продолжал:
– Дорогой наш ветеран! Вы хотели, чтобы в нашем полку служила молодежь из Таджикистана. Теперь так и будет. Вот мы и приехали за этим в Душанбе.
– Это очень правильно! – одобрил Мирзо. Он улыбался, довольный. Не кто иной, как он, работник аппарата ЦК Компартии Таджикистана, поставил вопрос перед военным комиссаром республики о призыве молодых таджиков в прославленный гвардейский полк, в котором в годы войны вместе с Мирзо Бобаджановым сражалось немало таджиков.
Работники военкомата, органы власти внимательно отнеслись к просьбам ветеранов и командования полка, и теперь каждый год весной и осенью таджики призывного возраста едут служить в гвардейский полк. И в тот осенний призыв, когда приехал майор Дмитриев, десятки парней из Душанбе, Ленинабада, Ура-Тюбе, Хорога, Вахша, Нурека, из горных кишлаков прибыли на сборный пункт, чтобы отправиться в армию, встать под Знамя гвардейского полка.
Бобаджанов помог майору Дмитриеву связаться с нужными организациями и людьми, решить возникшие организационные вопросы. А в назначенный день Мирзо пришел на сборный пункт и принял участие в торжественных проводах призывников. Он выступил на городском митинге, посвященном проводам в армию. Обращаясь к ребятам, стоявшим в строю, ветеран сказал:
– Пришло время, и Родина-мать позвала вас исполнить священный и почетный долг гражданина СССР. Вы идете служить в дорогой для меня полк. Под его гвардейским Знаменем я прошел с боями от Днепра до Одера. Нам было тогда столько же лет, сколько и вам, а были и моложе вас, но никто не дрогнул в бою, не нарушил данную Родине и народу клятву, не посрамил чести родного полка. Теперь настало ваше время. От имени фронтовиков даю вам наказ: служите честно и добросовестно, будьте дисциплинированны, достойны высокого звания воина-гвардейца, делами умножайте традиции и славу полка, добытые в боях. Не жалейте сил в службе, серьезно и ответственно готовьте себя к защите любимой Родины, к героическим подвигам во имя счастья нашего народа!
Будущих воинов поздравили и напутствовали военный комиссар республики генерал-майор Абдуразак Юсупович Юсупов, мать призывника бригадир гальванического цеха завода «Ремстройдормаш» Галина Васильевна Джавадова. Потом грянул оркестр, и строй будущих солдат двинулся по улицам Душанбе на вокзал. Впереди строя шли майор Дмитриев и увенчанные боевыми наградами бывшие фронтовики Мирзо Бобаджанов и Урунбой Рахимов. Урунбой провожал в армию младшего сына Хамракула. Республика провожала своих сыновей, фронтовики вели их дорогой солдатской доблести, верного служения Отечеству.
А через несколько дней Мирзо получил телеграмму из Москвы. Советский комитет ветеранов войны включил его в состав делегации для поездки в одну из африканских стран. Опять дальняя дорога, опять собирай чемодан, дорогая жена Сабохат!
В Москве Мирзо позвонил Дронову. Зоя Петровна ответила, что Юрия Ивановича дома нет.
– Как нет? Куда вы его дели, такого замечательного мужа? Другой женщине отдали? – шутил на другом конце провода Мирзо. Он был в прекрасном настроении, хорошо знал жену фронтового друга, поэтому мог себе позволить говорить с Зоей Петровной в дружеской, шутливой манере.
– Да полно вам разыгрывать, Мирзо. Юрий Иванович в Чехословакии.
– Давно уехал? Когда вернется?
– Да уж неделя как уехал. Когда вернется, точно не знаю, а жду со дня на день. Ну а как вы там, в Душанбе, как здоровье?
– У нас все хорошо. А здоровье, конечно, не то, что было, – идет на убыль. Ноги беспокоят, тяжело стало ходить.
– А моего Юру стали мучить головные боли. Говорит, контузия голос подает. Шутит, а я-то вижу: дело серьезное. Ему в больницу надо. Отговаривала от поездки, а он свое: должен ехать, пока память живет, пока сам жив…
Дронов уехал сразу после ноябрьских праздников. Московский поезд пересек границу в Чопе, прошил, словно челнок, Словакию и рано утром подкатил к Пражскому вокзалу. Холодный туман ночи, плывший за окнами вагонов, растаял, растворился в тепле и радушии, в горячих объятиях встретивших поезд пражан.
В Праге проводились Дни Москвы. С поездом дружбы из советской столицы прибыло несколько сот гостей. После встречи и митинга на вокзале прибывших посадили в автобусы и повезли в гостиницу.
Дронов, сидя в автобусе и глядя из окна на пражские улицы, думал о своей жизни и о пути, проделанном сюда, в столицу Чехословакии, из Москвы. Поезд привез его за двое суток. А была сюда и другая дорога – дорога войны. Он, гвардии лейтенант Юрий Дронов, шел по ней 730 дней и ночей. Два коротких дня и два долгих года…
Да, в этом красивом, поражающем строгой и величественной стариной городе он уже бывал. Это было в мае 1945 года. На пути к Праге Дронов со своим пулеметным взводом освобождал от гитлеровских оккупантов чешский город Усть-на-Лабе (гитлеровцы, захватив его, переименовали на свой лад – в Аустиг). Здесь взвод Дронова командир батальона гвардии майор Ольшевский оставил для охраны местного завода. Несколько суток наши воины несли караул, потом их сменили. Они догнали свой батальон в небольшом чешском городке Кладно – в двух десятках километрах от Праги. Здесь 13 мая и закончилась для гвардии лейтенанта Дронова война.
Кладно запомнился красивым городком с небольшой площадью в центре, остроконечным католическим костелом и типичной европейской архитектурой: дома невысокие, в два-три этажа, каменные, с длинными и короткими поясками балконов и черепичными крышами с острыми башенками наверху.
Батальон гвардии майора Ольшевского располагался за городом в сосновом лесу. В нескольких километрах от этого леса воины увидели черный крест, возвышавшийся над пустым полем. Местные жители рассказали, что этот крест установлен на месте горняцкого поселка Лидице, который гитлеровцы полностью уничтожили 10 июня 1942 года. Оккупанты совершили этот акт вандализма после того, как 27 мая того года чешские патриоты смертельно ранили шефа рейхспротектората Чехии и Моравии Гейдриха. Фашистские палачи заподозрили жителей Лидице в причастности к покушению. Гитлер приказал Лидице стереть с лица земли, а мужское население старше 15 лет – расстрелять…
В ночь на 10 июня отряд фашистских карателей окружил спящий поселок. Каратели подняли на ноги жителей, женщин и детей загнали в машины и увезли в Кладно, оттуда женщин отправили в концлагерь Равенсбрук под Берлином, а детей – в концлагерь Хелмно в Польше. Всех мужчин старше 15 лет фашисты расстреляли, дома поселка разграбили и сожгли. Но и этого палачам показалось мало. Название Лидице было вычеркнуто из списков населенных пунктов протектората.
Однако уничтожить память о Лидице фашисты не смогли. Уже летом 1942 года о трагической участи чешского поселка узнал весь мир. Чехословацкие воины, находящиеся в СССР, собрали средства на постройку танковой колонны и один танк назвали «Лидице». Его экипаж отважно сражался с фашистами в составе советских войск, а танк после войны был установлен на постамент перед входом в Военно-исторический музей в Праге.
После освобождения Кладно и района, где прежде находилось Лидице, советские воины установили на месте гибели жителей поселка временный памятник – большой деревянный крест, покрасив его черной краской. Этот крест и видел гвардии лейтенант Дронов, он чернел в его глазах каждый день, пока батальон находился на окраине Кладно.
В середине мая Дронова послали в Прагу в командировку. В столице Чехословакии он провел несколько дней. Однажды возле Староместской площади пожилая супружеская пара вынесла на улицу стол, накрыв его новой вышитой скатертью. На стол поставили кувшин со сливовицей и целую гору свежеиспеченных пирогов. Увидев советского офицера, чех бросился к нему навстречу, схватил за руку и привел к столу со словами:
– Не откажите, пан советский офицер, отведать нашего угощения…
– Вы говорите по-русски? – с удивлением спросил Дронов.
– О да. Я был в вашей стране в то время, когда ваши рабочие и крестьяне под руководством Ленина взяли власть и установили Республику Советов. Многие чехи и словаки тогда вступили в Интернациональный батальон и сражались в рядах Красной Армии с беляками.
Дронов крепко пожал руку старому бойцу-интернационалисту. Хозяйка налила в фарфоровую чашку сливовицы, подала Дронову, в другую руку дала пирог. Преподнесла все это с поклоном и благодарно сказала:
– Откушай, дорогой. У нас нет своих сыновей… Как тебя зовут, сынок?
– Юрий, – ответил Дронов.
– А где твой дом, Юрчик?
– В Москве.
– Москва – это прекрасный город великого народа, – с почтением сказал старый чех. – Наш Юлиус Фучик бывал в вашей Москве, писал о ней в «Руде право».
Чех налил сливовицы в свою чашку и предложил тост:
– Давайте выпьем за победу над Гитлером и за нашу встречу!
Они чокнулись. Дронов попробовал сливовицы, похвалил хозяев за вкусное вино.
– А ты бухты попробуй, сынок. Сама пекла, – сказала хозяйка стола.
Дронов с интересом стал разглядывать пирог с таким необычным названием – «бухта». Он был испечен из слоеного теста – тонкий и длинный, свернутый в трубку. Сверху пирог был густо посыпан маком. Дронов отломил от бухты кусок и стал есть.
– Ой, вкусно! – не удержался он от похвалы.
– Ешь, ешь, сынок…
Поблагодарив за угощение, Дронов попрощался с милыми, добрыми чехами. Он спешил в штаб, сел на попутный трамвай и поехал. Ему запомнились пражские трамвайчики весны сорок пятого года – небольшие, юркие вагончики желто-коричневого цвета. Бежит по рельсам легкий вагончик с открытой площадкой для входа, звенит на поворотах и перед остановкой, предупреждая прохожих…
В ту весну пражские трамваи ходили переполненные. Как-то Дронову нужно было проехать за Влтаву. Он не смог протиснуться в вагон, хотел сойти, но трамвай тронулся, и он остался на подножке. Трамвай набирал скорость, Дронов крепко ухватился за поручень, так и ехал, слыша крики в свой адрес:
– Позор! Позор!
Позже он узнал, что чешское слово «позор» с ударением на первом слоге на русский язык переводится как «осторожно». Чехи и кричали ему: будь осторожен, а он думал, что его стыдят, как мальчишку, за то, что едет на подножке…
И вот спустя много лет Юрий Иванович ехал в автобусе по тем же пражским улицам, которые мало изменились. Правда, город вырос, стал чище, наряднее, в нескольких местах москвичи увидели щиты с буквой «М». В столице Чехословакии строили метро, и в этом новом и сложном для чехов и словаков деле им помогали московские метростроевцы. Об этом с благодарностью говорили сопровождавшие советских гостей хозяева.
Дни Москвы в Праге были заполнены встречами и экскурсиями. По пути в Карловы Вары советские гости проезжали через город Кладно. На площади группа сделала остановку. Дронов вышел из автобуса, огляделся – и будто не было четырех десятков лет, прошедших после мая 1945 года. Он ощутил себя прежним молодым лейтенантом, глаза видели знакомые улицы с красивыми, нестандартными домами с высокими первыми этажами и магазинчиками внизу, с решетчатыми железными оградками и цветниками перед окнами. Правда, теперь, осенью, не было той пышности зелени и красоты цветов. Но места, где бывал раньше, всегда хороши, всегда милы и дороги сердцу. Дорогим воспоминанием напомнил о себе лес, который приютил той далекой весной Дронова и его товарищей, дав им «и стол и кров»…
Лидице проехали стороной. Из окна автобуса за серой пеленой осеннего дня Дронов видел темневший вдали парк, окна и крышу здания музея, выстроенного уже после войны. Черного деревянного креста не было на месте…
Дронова и его спутников-москвичей поразила красота Карловых Вар – знаменитого курорта. Здесь они пробыли весь день. В Прагу возвратились поздно вечером. На завтра группа поехала на завод к строителям трамвайных вагонов. Юрий Иванович заочно был знаком с этим предприятием. Пражский завод поставляет свою продукцию во многие страны, в том числе и в Советский Союз. По Москве ходят трамваи, изготовленные в Праге. А Дронов знает эти трамваи не только как пассажир. Он работает в Сокольниках на вагоноремонтном заводе, в цехах которого ремонтируются пражские трамвайные вагоны. В конструкторском бюро завода СВАРЗ разрабатываются машины для обслуживания трамваев и путевого хозяйства. Будучи заместителем начальника конструкторского отдела, Юрий Иванович руководил разработкой путеподъемника, машины для шлифовки трамвайных рельсов, измерения неровностей путей, специального вагона для очистки снега на линии.
На заводе в Праге москвичей водили по цехам, знакомили с условиями труда и жизнью коллектива. Дронов чувствовал себя здесь, как на родном СВАРЗе. На рабочих местах у станков возникали короткие беседы. Говорили на понятном друг другу профессиональном языке, проявляя чувства взаимной заинтересованности, классовой солидарности и дружбы.
Эти чувства и хозяева-чехи и гости-москвичи горячо высказывали на заводском митинге, на торжественных собраниях в Доме науки и техники и в Народном театре. Выражали в горячих объятиях во время прощания на вокзале, в здравицах и лозунгах: «Да здравствует советско-чехословацкая дружба!», «Навеки – вместе!»
В поезде всегда приятно думается, вспоминается. Бывшего фронтовика Дронова радовала поездка в Чехословакию, радовали встречи с памятными и дорогими местами, с людьми, которые оказали москвичам искреннее гостеприимство. Радовали перемены в жизни братской страны, успехи друзей, дружеское отношение чехов и словаков к нашей стране. Иначе и быть не может! Ведь узы дружбы и братства наших народов скреплены тысячами жизней советских воинов, павших в жестоких сражениях на Дуклинском перевале, под Братиславой, Комарно, Прагой. Дружба, скрепленная кровью, нерушима.
Дороги… Они постоянно ведут друзей в разные концы. Но будет у них дорога, которая обязательно сведет их вместе. Неважно где: в Москве, Ереване или в Душанбе. Главное, что они встретятся, обнимутся, посмотрят друг другу в глаза и скажут:
– Здравствуй, Виктор!
– Здравствуй, Юрий!
– Здравствуй, Мирзо!
ТИХМЯНОВСКАЯ ВЫСОТА
Плацдарм
Наступать ночью в февральскую снеговерть, да еще в свой праздник – этого гитлеровцы от нас никак не ожидали. А наше командование и рассчитывало на внезапность, планируя наступление в ночь на 23 февраля 1944 года. Используя непогоду и темноту, подразделения 227-го стрелкового полка 271-й стрелковой дивизии скрытно переправились на западный берег реки Черницы, южнее Витебска, решительной атакой вражеских позиций захватили плацдарм и к утру 23 февраля овладели деревней Шарово.
Действия нашей пехоты на плацдарме поддерживал 12-й минометный полк 43-й минометной бригады прорыва РГК. Минометчики вели огневой бой с восточного берега Черницы. Тяжелые 120-миллиметровые мины с привычным для бойцов шипящим свистом вырывались из стволов, перелетали на тот берег и там, где сосредоточивались для контратаки вражеские роты и куда был нацелен огонь, мощными разрывами преграждали врагу путь, обрушивали на него град свинцовых осколков.
В составе дивизиона вела огневой бой и 3-я батарея старшего лейтенанта Леонида Тихмянова. Это был высокий, худощавый, с белой прядью в волосах офицер. За ним ходила слава отважного командира, не боящегося самой смерти, в лицо которой он не раз смотрел. Старший лейтенант люто ненавидел фашистов. Он говорил, что имеет к ним личный счет, и старался оплатить его как можно дороже.
Месяц назад батарея попала под огонь вражеской артиллерии и Тихмянов был ранен. Первую медицинскую помощь командиру батареи оказал фельдшер дивизиона младший лейтенант медицинской службы Сергей Богомолов.
Они подружились сразу, как только Тихмянов пришел в дивизион. И хотя Леонид был на шесть лет старше, вел он себя по отношению к Богомолову как равный. Сергей Богомолов был комсоргом дивизиона, часто приходил к Тихмянову по комсомольским делам. Комсорг инструктировал активистов, а Тихмянов как командир батареи ставил им задачи. Они вместе проводили собрания, когда стояли в обороне, рядом были на митингах и выступали, а когда, случалось, Богомолов оставался на батарее, то и ночевали вместе, в одной землянке.
Узнав о ранении Тихмянова, Богомолов примчался на батарею и сам перевязал комбата. Рана была в области бедра. Неглубокая, правда, и кость не задета, но сильно кровоточила.
– Сейчас в медсанбат отвезу. Сани готовы, уложу тебя, и поедем.
– Хорошо, Сергей. Передам командование батареей лейтенанту Ефимову и отправимся. Но я пойду сам, ведь тут недалеко.
Богомолов отпустил комбата под честное слово, что тот направится в медсанбат. А Тихмянов, пройдя лесом метров триста, свернул с тропы и пошел на соседнюю батарею. Идти было тяжело: рана давала о себе знать, кровотечение не прекратилось, бинт намок, стал липким. Опираясь на выломанную в лесу палку, Тихмянов шел в другую сторону, от медсанбата. И почему-то вдруг вспомнились детство, мать, родная деревня Золотково на Псковщине…
Было Лёне лет восемь. Как-то осенью, когда лист еще только начинал падать, мать взяла его за клюквой. Путь был неблизкий: до большого болота километров шесть. Набрали краснобокой ягоды и пошли домой. Лёня насобирал полную корзину – полпуда будет. Несет корзину, ручонка вытягивается, ноги подкашиваются.
– Сынок, дай понесу, а ты отдохни, – говорит мать Лёне и норовит взять тяжелую ношу.
– Не-е, – отвечает Лёня и старается прибавить шагу, оторваться от матери: смотри, мол, ни капельки не устал.
– Давай посидим, отдохнем, – говорит мать, показывая на сваленное у дороги дерево.
– Не-е, – упрямо повторяет Лёня.
Он берет корзину в другую руку, останавливается, смотрит на мать согласно:
– Ну давай, если ты устала.
– Да не я устала, а тебе надо передохнуть…
Так и шли без отдыха до деревни. На чем держался паренек? Он и сам толком не знал. А мать объясняла природным упрямством сына и характером, который он вырабатывал с малых лет.
Ковыляя по лесу, Тихмянов вспомнил многое из своей двадцатичетырехлетней жизни. Из них три года занимала война. Но эти три военных года заслонили все остальные черным пологом. Войну он встретил на границе. Летом сорок первого на Березине вместе с товарищами первый раз ходил в штыковую атаку. До сих пор мурашки по спине бегают, как вспомнит. Кололи штыками, били прикладами. Как он уцелел? Природа не обидела его: и рост подходящий, и сила была. В ближнее бою не выбирал: тот щуплый, а этот долговязый, ударом наотмашь в пояс или ниже каски валил врага с ног. Добивать было некогда – смотри как бы самого не свалили…
Под Вязьмой на его окоп навалился гитлеровский танк. Тихмянову некуда было деваться. Пригнувшись, он видел, как со страшным грохотом на него надвигается громадное чудовище. Потом потемнело в глазах, словно в окопе наступила ночь. Средь солнечного дня на бойца с грохотом обрушилась тьма… Это ошеломило его, он упал на дно окопа, прижался всем телом к матушке-земле. Сердце колотилось, чуть не выскакивало из груди. Сжавшись в комок, солдат лежал на дне окопа, пока танк утюжил его сверху, засыпая землей. А когда железная громадина, смяв окоп, двинулась дальше, Тихмянов выбрался из земляного плена, схватил приготовленную бутылку с горючей смесью, поднялся во весь рост и бросил ее в уходящий танк.
Он вложил в бросок всю силу ненависти к фашистам, всю свою ярость. На железной корме вспыхнуло пламя, а через несколько секунд раздался взрыв. Танк остановился, из него повалил черный дым. Тихмянову стало жарко. Еще не пришедший в себя после всего, что он видел и что произошло, что сделал сам, оглушенный, засыпанный землей, он вышел из разрушенного окопа и, шатаясь, пошел к своим. Боец-пехотинец чувствовал, что с ним что-то произошло, от чего он стал и старше, и мужественнее, и злее. Тогда он не мог видеть, что в его волосах появилась белая прядь…
Под Москвой, в районе Серпухова, Леонид Тихмянов косил фашистов из станкового пулемета. Побывало в его руках и противотанковое ружье, а теперь он – властелин тяжелых минометов. Минометчиком и офицером стал в сорок третьем после ускоренного обучения в военном училище.
Разные мысли одолевали старшего лейтенанта Тихмянова по пути в соседнюю батарею. Волоча раненую ногу, опираясь на палку, он шел вперед так же упрямо, как тогда, в детстве, когда нес полную корзину клюквы. Дошел до окопов минометчиков, нашел старшего офицера батареи и передал ему «огни» – данные для стрельбы по вражеским целям, которые были пристреляны его батареей. А в медсанбат Тихмянов пришел уже ночью…
Через месяц старший лейтенант Тихмянов вернулся в батарею. Фельдшер дивизиона Богомолов встретил его радостным восклицанием:
– Вот здорово! С выздоровлением, товарищ комбат!
А когда наобнимались и насмотрелись друг на друга, Богомолов спросил:
– А не рано выписался? Давай посмотрим, что там осталось.
Тихмянов запротестовал:
– Ты что, смеешься? Сейчас при всех сниму штаны и покажу?.. Поверь, Сергей, на слово: рану затянуло, могу бегать.
– Вот и беги к командиру дивизиона. Доложи, что сбежал из медсанбата, не долечив рану. А заодно расскажи, как ты шел в медсанбат, какой крюк дал. Думаю, капитан Бугринов не похвалит тебя…
Богомолов выговаривал Тихмянову по службе, а по дружбе был рад возвращению Леонида. Он каждый день приходил к нему в батарею, спрашивал о здоровье и, улучив момент, когда они оставались в блиндаже вдвоем, сменял ему повязку.
