Текст книги "Дороги шли через войну"
Автор книги: Александр Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)
Даешь батареи,
Чтобы шли мы веселее!
Крепли голоса, песня набирала силу, поднимала настроение, наполняла сердца бодростью, легкостью. Песня звала вперед, и люди шли, будто сбросив с ног пудовые гири…
Вот что делал Каширин – батальонный чародей, незаменимый запевала. В бою комбат и солдаты думали о нем, боялись, как бы Каширина не срезала пуля, не скосил осколок. На длительном марше комбат сажал запевалу на бричку, давал ему отдохнуть минут десять, а потом ставил в голову колонны, рядом с собой, и говорил:
– Ну-ка песню, Каширин…
И Каширин выводил, как по нотам:
Все преграды громя и ломая,
Помня предков великий завет,
Ты идешь, девяносто седьмая,
По дорогам войны и побед.
Батальон поднимал головы, расправлял плечи, обретал силу и волю. И десятки голосов подхватывали припев:
Грянем песню о славе солдатской,
О гвардейской семье боевой,
О дивизии нашей Полтавской,
О родной девяносто седьмой…
Все это пришло к Дронову неожиданно, как эта распутица, свалившаяся под ноги, прилипшая к сапогам и сделавшая расстояние до переднего края в пять раз длиннее, чем было на карте. Но в жизни все так устроено, что и самое худшее в конце концов кончается.
Уже стемнело, когда батальон прибыл на место. Передний край проходил за деревней, охватывая ее справа, и представлял собой систему траншей и окопов, вытянутых по фронту и в глубину. Нейтральная полоса поднималась над деревенскими огородами. До первой траншеи гитлеровцев было около четырехсот метров. Жителей в деревне осталось мало. Они прятались, отсиживались в погребах и подвалах.
Ночью, осторожно, без шума, батальон сменил подразделения, находившиеся в траншеях. Дронов расположил взвод в указанном ему месте, расставил пулеметы, приказал командирам расчетов все приготовить для ведения огня, нести непрерывное дежурство у пулеметов и наблюдать за противником.
На этом участке до смены стрелкового полка сложилась непростая обстановка. Ввиду того, что из-за весенней распутицы к переднему краю нельзя было ничего подвезти, полк оказался в трудном положении. Особенно плохо обстояло дело с боеприпасами. Нашим бойцам был отдан приказ: без крайней необходимости огня не открывать, экономить каждый патрон. Гитлеровцы поняли это и стали вести себя нагло. Они открыто ходили по своему переднему краю, спускались вниз к ручью за водой. Строго выполняя приказ, наши солдаты не открывали огня, хотя руки чесались как следует проучить обнаглевших захватчиков.
Гвардии майор Ольшевский ввел подчиненных ему командиров в обстановку и предупредил:
– Все остается по-прежнему. Огонь открывать только в крайних случаях. Пусть враг считает, что здесь находится прежняя часть, а не свежие силы с полным боезапасом.
Батальон просидел в траншеях и окопах двое суток. Днем хорошо просматривался передний край противника. Фашисты действительно уверовали в свою безнаказанность и ходили открыто. Дело доходило до смешного и обидного. Однажды на нейтральную полосу, к ручью, подошла коза. Не коза, а картинка – темная шерсть на боках, голова беленькая, рога изогнуты тонкими дужками. Все бойцы – к брустверу, командиры – бинокли к глазам, рассматривают красавицу…
– Ишь ты, какая смелая!
– А что ей, оккупацию пережила, своих дождалась…
– Гуляет себе, как дома в огороде!
– Наверное, и хозяйка есть, не усмотрела…
– За козой усмотришь… Мы с женой держали две козы для ребятишек – молоко у них, как лекарство. Так такое они вытворяли – чистые бестии.
Так говорили бойцы, любуясь оказавшейся перед окопами козой. И было в их словах столько душевной ласки, будто каждый увидел свой дом, свой огород, свою живность во дворе…
А коза, не обращая внимания ни на наших, ни на немцев, наклонила рогатую голову к ручью, лизнула воду, потом отошла и стала пощипывать прошлогоднюю траву. Конечно, ее заметили и гитлеровцы. Среди них началось оживление. И вот уже двое вышли из траншеи и без опаски направились к козе. Фашисты были в касках, в помятых шинелях и грязных сапогах; у одного на шее висел автомат, а в руке был котелок. Другой, повыше и поздоровее, автомат держал у пояса в готовности к ведению огня. Они весело переговаривались, их поощряли выкриками из траншеи. Коза заметила идущих людей и повернула от ручья к деревне. Немцы побежали за ней.
Дронов видел, как заволновались пулеметчики. Один не выдержал, схватил винтовку, щелкнул затвором.
– Отставить! – строго предупредил его взводный.
Солдат опустил оружие, повинуясь приказу, но высказал свое несогласие:
– Надо бы проучить наглецов. Ишь, молочка захотели…
– Не будет им молочка. Не догнать им Милку-разведчицу, – сказал Тарасевич, успокаивая себя и других.
Так козе дали имя. А Милка-разведчица оказалась на редкость быстрой и проворной. И хотя любители козьего молочка бежали изо всех сил, догнать козу не смогли. Она исчезла за крайним домом, который был уже на нашей стороне, и фашисты повернули назад.
Под вечер Милка-разведчица опять объявилась, снова решила покрасоваться перед нашим передним краем. Пулеметчикам казалось, что коза приходит специально подразнить оккупантов. Она спокойно и важно прогуливалась у ручья, то наклоняла белолобую голову к земле, то поднимала ее и замирала, словно разглядывала чужих людей, то игриво подпрыгивала, вскидывая крутые рога. В этот раз гитлеровцы устроили настоящую охоту на животное. Они высыпали из траншеи, разбились на две группы и начали спускаться к ручью.
– Гляди, гляди! – крикнул Попенко. – Окружить Милку-разведчицу хотят.
– Да, решили взять силой, стервецы.
– И сейчас ничего не выйдет…
Однако «охотники» на сей раз оказались проворнее козы. Она спохватилась, да было поздно: двое, зайдя справа, отрезали ей путь к бегству. Милка-разведчица рванула от них назад и побежала к окопам пулеметчиков.
– Ай да Милка, молодец, к своим бежит!
– Знает, кто может выручить…
Немцы остановились. До них было метров сто пятьдесят. Один вскинул автомат, направил ствол на убегавшую козу. Но не успел дать очередь – пошатнулся и упал, сраженный кем-то из нашей траншеи. А коза, услышав выстрел, повернула в сторону и побежала вдоль траншеи, левым флангом подходившей к крайнему огороду.
В окопе пискнул зуммер телефона. Солдат-телефонист позвал Дронова. Звонил комбат Ольшевский.
– Кто стрелял? Почему нарушили приказ?
– Разберусь, доложу…
А в чем, собственно, разбираться? Коза стала общей любимицей, и не спасти ее было нельзя. Это он, видевший всё и чувствовавший настроение бойцов, по-человечески понимал. Но как объяснить по телефону, как передать то, что испытывал стрелявший из окопа… Боец был из расчета Бобаджанова. Дронов пошел по траншее к первому расчету, чтобы строго поговорить с нарушителем дисциплины. Но поговорить не успел. Со стороны противника ударили орудия и минометы. Дронов по опыту знал: минут через двадцать жди вражескую атаку. Надев каску, он пригнул голову и ускорил шаги. В окопе слева от станкового пулемета стоял наводчик первого расчета, а младший сержант Бобаджанов прильнул к «максиму» в готовности открыть огонь. Дронов видел спину Мирзо, его широко расставленные ноги твердо упирались в землю; каска, рама и щит словно сливались в крепкое, надежное целое.
«Сам решил стрелять», – отметил про себя Дронов. Но эта мысль не вызвала в нем недовольства. В решительные минуты он и сам бросался к пулемету и косил врагов. За своего ученика он был спокоен. Остановился возле Мирзо лишь на минуту. Тронул его за плечо:
– Мирзо, веди огонь в своем секторе и будь готов к отражению атаки из лощины, выше ручья. Видишь где?
– Вижу. Не пройдут фашисты, клянусь именем матери… Верите мне, товарищ гвардии младший лейтенант?
– Верю, Мирзо. И желаю…
Мирзо повернул голову к командиру. Лицо его было суровое, спокойное. Он знал, что сейчас должен сказать младший лейтенант, и закончил вместо него:
– …встретиться после войны.
– Да. И еще – побольше уложить фашистов.
– Есть, побольше!
Дронов поспешил к третьему расчету, который был выдвинут на правый фланг и передан стрелковой роте для огневой поддержки. Он шел торопливо, словно его подгонял артиллерийский и минометный огонь, усилившийся в эти последние минуты. Дронов знал точно: усилившийся огонь – предвестник атаки. Пройдет минута, две, и фашисты вылезут из своих нор и побегут на наши позиции.
Так оно и случилось. Немцы перенесли огонь дальше, ударили по деревне, где в одном из домов располагался комбат со своим начальником штаба. И тут из вражеских траншей высыпали гитлеровцы. Привыкшие особенно не бояться нашего огня, они и теперь шли открыто, во весь рост.
Дронов оказался на левом фланге 1-й стрелковой роты. В траншеях занимали позиции отделения, вооруженные автоматами и ручными пулеметами. На бруствере под рукой лежали гранаты. Здесь, среди автоматчиков и стрелков, Юрий встретил своего друга гвардии лейтенанта Канева, командира стрелкового взвода.
– Твои орлы рядом, Юрий, чуть впереди по ходу сообщения. Видишь?
Дронов видел свой расчет, выдвинутый вперед, и ускорил шаги. Сзади открыли огонь наши минометчики. Там тоже был друг Юрия, командир минометного взвода гвардии лейтенант Ахад Багирли – веселый черноволосый азербайджанец. Мины накрыли атакующих, когда они еще были за ручьем. Вражеская цепь залегла, начала окапываться. Дронову видно было, как впереди касок летели комья земли.
Но едва наши минометы прекращали огонь, фашисты поднимались и продолжали атаку, поливая наши позиции огнем из автоматов и крупнокалиберных пулеметов. Вскоре захватчики достигли ручья, перешли его и стали приближаться к нашим траншеям. А сзади подкатывала другая волна атакующих. И такую картину Дронов видел по всему фронту наступления гитлеровского полка.
Как ни старались наши минометчики, а противник все же приближался к первой траншее обороняющегося батальона. Вот уже из наших окопов ударили станковые пулеметы. Они били слева и справа от Дронова по всей линии обороны. Слева огневые позиции занимали расчеты 2-го пулеметного взвода, которым командовал гвардии лейтенант Владимир Лисянский, справа были его, Дронова, расчеты. Он слышал длинные, размашистые очереди своих пулеметов. И в этой сплошной трескотне слух Дронова различил знакомое «тра-та-та-та». Над полем боя звучала пулеметная «чечетка». Мирзо! Он узнал «голос» бобаджановского «максима», с таким тактом мог стрелять только Мирзо, его ученик…
А Мирзо был во власти боя. Казалось, он забыл обо всем, утратил чувство времени и видел только врагов, помнил только свой солдатский долг.
– Новую ленту, Барот! Быстрей! – поторапливал он своего помощника.
И Барот Юлдашев быстро готовил новую ленту и все делал как надо: старательно заправлял ленту, не допуская ее перекоса и оберегая от песка.
Мирзо говорил:
– Спокойно, Барот. Сейчас дадим «максимке» передохнуть и ты отдохнешь.
Пулемет смолкал, но только на минуту. Мирзо чуть расслаблялся – отжимал спусковой рычаг, отводил ладони от рукояток. А внимания не ослаблял, противника не выпускал из поля зрения. И когда вражеские солдаты, подняв головы, делали новый бросок, Мирзо вновь открывал огонь. Все его мысли были устремлены к стрельбе. Он жил одним желанием: убивать врагов, и убивать как можно больше. И лишь одна «посторонняя» мысль приходила в голову: жаль, что рядом нет командира взвода. Он, конечно, слышал его стрельбу, но было бы лучше, если б Дронов стоял рядом и видел, как стреляет его ученик Мирзо.
Не вместить в годы
…До выступления на телестудии оставалось еще два часа. Виктор Асланович Мурадян решил провести их наедине со своими мыслями. Он хотел было вернуться в гостиницу, посидеть в номере, еще раз полистать записи предстоящего выступления, но ноги сами повели его в противоположную сторону. Он шел все быстрее и быстрее. Со стороны могло показаться, что идущий по улице мужчина с крупными выразительными чертами лица, покрытого плотным загаром, и седой шевелюрой – здешний житель, харьковчанин: так уверенно ходят по большому городу только люди, живущие в нем, знающие с детства все его улицы и переулки.
Августовское солнце припекало, и Мурадян держался теневой стороны улицы. Пройдя два квартала, он свернул на Сумскую улицу и вскоре вышел на площадь Дзержинского. Пораженный ее красотой, Виктор Асланович достал из кармана платок и вытер влажное, горячее лицо. Он остановился и начал жадно вглядываться в открывшуюся панораму.
Он пришел сюда ровно через тридцать лет после освобождения Харькова от гитлеровских захватчиков. В тот день, 23 августа 1973 года, харьковчане чествовали фронтовиков, своих освободителей, прибывших на праздник со всех уголков страны. Подполковник запаса Виктор Асланович Мурадян приехал из Еревана, где после войны нашел и кров и любимое дело. Но был один дорогой для него город – здесь, на Украине, с которым его породнила война…
Опрокинув врага на Курской дуге, наши войска продолжали наступление. Москва салютовала в честь освобождения Орла и Белгорода. На очереди был Харьков. Среди наших войск, наступавших на харьковском направлении, были и воины 89-й гвардейской стрелковой дивизии. Дивизия эта формировалась в Горьком, поэтому ее все звали горьковской. За боевые отличия при освобождении Белгорода соединение получило почетное имя и этого города. Под гвардейским Знаменем дивизии сражались воины более пятидесяти национальностей. Было среди них много украинцев: Середа, Зубченко, Замай, Санько, Дзюба, Никитюк, Саенко… Всем им не терпелось ступить на родную украинскую землю, первыми ворваться в Харьков.
Перед боем заместитель начальника политотдела дивизии гвардии майор Мурадян пришел в полк первого эшелона. Время позволяло накоротке провести партийное собрание. Доклад делал замполит полка. Мурадян внимательно слушал доклад и выступления боевых побратимов. Они звучали как клятва, в них было горячее нетерпение – коммунисты рвались в бой.
После собрания к Мурадяну подошли бойцы, командиры. Выражая общее настроение, красноармеец Санько сказал:
– Эх, скорее бы на Харьков! Там дом мой, семья осталась, полгода никаких вестей…
Виктор Асланович умом и сердцем понимал настроение бойца. Да, дом его рядом, но кто знает, дойдет ли этот солдат-пехотинец до родного порога, да и жив ли кто из родных…
– Теперь уж скоро. Можно сказать, дождался, – сказал Мурадян бойцу. – Вашему полку предстоит штурмовать Харьков со стороны Холодной Горы. Так что вам и брать ключи от города.
– Чем ближе дом, тем тревожней на душе, – поделился Санько сокровенными мыслями. – Чует сердце что-то недоброе. Придется ли свидеться со своими?
– Не переживай, – успокаивал его Мурадян. – Перед боем грусть да кручина – союзницы врага. Вот увидишь, все будет хорошо.
Командира полка гвардии подполковника Середу и заместителя начальника политотдела дивизии Мурадяна связывала крепкая боевая дружба. Григорий Середа родом из Николаева. Перед самой войной окончил Харьковское пехотное училище. Лейтенантом пришел в полк, в котором комиссаром был Мурадян. Тут они и познакомились. Смелый, грамотный офицер, Середа быстро рос как командир. Скоро он принял роту, затем стал комбатом, заместителем командира полка. В свои двадцать два года Григорий Середа стал командовать полком. Он был в дивизии самый молодой командир полка.
Середа перенимал у комиссара военный и особенно политический опыт, дорожил дружбой с ним. Они вместе шли с боями от белорусских лесов до Дона и от Дона до Курской дуги. И вот дошли до Украины. И хотя гвардии майор Мурадян был теперь в политотделе дивизии, он часто приходил в родной полк – поговорить с людьми, повидать своего друга Григория.
– В Харьков с твоим полком пойду, Гриша, – сказал Мурадян Середе.
– Буду рад этому, – ответил командир полка.
– Перед боем надо собрать людей, провести митинг. Сейчас половина пятого. Когда соберем? – спросил Мурадян, глядя на часы.
Митинг назначили на восемнадцать часов. Его открыл Виктор Асланович.
– Товарищи гвардейцы-белгородцы! – сказал он. – Перед нами – Харьков, второй по величине и значению город Советской Украины. Нас ждет измученный, но не покоренный народ – потомки Богдана Хмельницкого и Тараса Шевченко, батьки Боженко и Николая Щорса. Нас зовут вперед, на Харьков, сыны и дочери Украины – наши единокровные братья. Нас ждут могучий Днипро и древний Киев… Вперед, на Харьков, боевые друзья!
Коротко, горячо, по-боевому говорили на митинге наводчик орудия комсомолец Замай, парторг полка Полянский, начальник штаба Федоренко. У всех был единый порыв – скорее в бой…
Лишь солнце выглянуло из-за горизонта, загремели наши орудия. После артподготовки поднялась пехота и пошла на штурм города. Гвардии майор Мурадян, как и обещал Середе, был в его полку. Дивизия наносила удар с запада на восток, а полк Середы имел задачу выйти в район Холодной Горы. Вскоре батальон гвардии капитана Федоткина овладел зданием пехотного училища, которое перед войной окончил Григорий Середа. Командир полка перенес сюда свой командный пункт. Мурадян видел, с каким трудом он сдерживал свое волнение. Гвардии подполковник не отрывал от глаз бинокля и все говорил:
– Что сделали с училищем, изверги!..
Перед его глазами лежала сожженная земля. Еще недавно здесь стояло красивое здание, вся территория утопала в зелени. Середа помнил клумбы с цветами, посыпанные песком дорожки, густые тенистые аллеи, по которым он курсантом ходил с учебниками в руках. А теперь здесь были груды развалин, обгоревший кирпич, гарь…
Всю ночь шли упорные бои на окраинах Харькова. На рассвете командир дивизии Серюгин (он только что получил звание генерал-майора) сообщил по телефону Середе и Мурадяну, что полк Прошунина продвигается к площади Дзержинского, имеет успех и полк Бунина. Генерал похвалил Середу за овладение училищем и поторопил с выходом к вокзалу.
Связные доставляли на КП Середы сведения из батальонов. Судя по донесениям комбатов, до вокзала оставалось еще больше километра. 2-й и 3-й батальоны, хотя и медленно, продвигались вперед, а 1-й застопорился на перекрестке двух улиц.
– Пойду-ка я к Тюрикову, – сказал Мурадян командиру полка. – Связной проведет меня.
– Будь осторожен. Оцени обстановку на месте. Тюриков – молодой комбат, помоги своим опытом.
И Мурадян отправился со связным в батальон гвардии старшего лейтенанта Тюрикова. Солдат шел быстро, путь ему был знаком. Виктор Асланович не отставал. Он видел в наступившем утре следы недавнего боя. Под ноги попадали куски штукатурки, осколки стекла, битый кирпич. Справа чадил обгоревший деревянный забор. Вдоль него шли навстречу девушка-санинструктор и двое раненых. Санинструктор вела под руку пожилого бойца. Тот волочил левую ногу, штанина была разорвана, виднелся окровавленный бинт. Второй, молодой боец, был ранен в плечо: он шел сам.
– Из какого батальона? – спросил Мурадян раненых.
– Мы из батальона гвардии старшего лейтенанта Тюрикова, – ответил боец, раненный в плечо.
А санинструктор поправила на плече сбившуюся санитарную сумку и звонко сказала:
– Здравия желаю, товарищ гвардии майор! А вы к Тюрикову?
– Да, к Тюрикову. Где сейчас батальон?
– До него метров пятьсот. Впереди фашисты ведут сильный огонь из домов. А из сквера, что перед вокзалом, бьют танки. Продвижение остановлено, есть раненые, как видите…
– И убитые?
– И убитые…
Мурадян со связным пошли дальше. Он на ходу обдумывал то, что услышал от встретившихся бойцов и санинструктора, мысленно дорисовывал сложившуюся там, у Тюрикова, обстановку. Впереди слышалась перестрелка. Гул уличного боя нарастал…
Взглянув влево, Мурадян заметил в соседнем переулке артиллеристов.
– За мной, бегом! – скомандовал он связному.
Они подбежали к артиллеристам. Это была противотанковая батарея полка, приданная батальону Тюрикова, но почему-то оказавшаяся здесь, а не с батальоном.
Командир батареи, молоденький лейтенант, доложил Мурадяну: по переулку они хотят незаметно выйти к скверу и ударить по танкам с открытого фланга.
– Тогда быстрей! Бегом надо двигаться! А ну, товарищи, налегли на колеса! – крикнул гвардии майор и сам, взявшись за орудие, стал толкать его вместе с огневиками.
Вскоре перед глазами артиллеристов открылась привокзальная площадь. Там шел бой. Батальон Тюрикова готовился к очередной атаке. Группы наших автоматчиков под огнем противника перебежками, прижимаясь к домам, продвигались к открытому участку. Но плотный, настильный огонь врага мешал продвижению батальона. Фашисты били из минометов и орудий, из крупнокалиберных пулеметов и автоматов. Били из сквера, из здания вокзала, из прилегавших к площади домов…
Мурадян торопил артиллеристов, которые и без того быстро устанавливали орудия для стрельбы прямой наводкой. Ближе к нему находилось орудие, у щита которого орудовал юркий, коренастый наводчик по фамилии Замай. Мурадян хорошо знал его. Он вчера выступал на полковом митинге. Комсомолец, агитатор батареи говорил немного. Сказал то, что было в сердце у всех бойцов батареи.
– Виктор, видишь танки? – спросил Мурадян наводчика, наблюдая в бинокль за противником.
– Та бачу, добре бачу, товарищ гвардии майор, – отвечал Замай, не отрываясь от панорамы.
Руки наводчика быстро вращали поворотный и подъемный механизмы, улавливая цель в перекрестие панорамы.
– Огонь! – подал команду командир батареи.
Первым выстрелил Замай. Дрогнуло орудие, его ствол в горизонтальном положении скользнул вперед и тут же вернулся назад, освободившись от снаряда. Мурадян видел в бинокль: точное попадание! Бронебойный снаряд, посланный Замаем, поджег вражеский танк.
– Огонь!
Получив поддержку противотанковой батареи, батальон Тюрикова бросился в атаку. Мурадян крикнул связного, и они побежали туда, откуда неслось нараставшее, приближавшееся к ним «ура».
Когда вокзал был взят, в полк гвардии подполковника Середы приехал командир дивизии. Несмотря на бессонную ночь, генерал Серюгин был бодр и в отличном настроении.
– Полк задачу выполнил. Я только что со своего КП доложил командующему армией о вашем успехе и с удовольствием передаю благодарность личному составу от военного совета армии.
Затем генерал Серюгин познакомил с обстановкой, сложившейся в городе:
– Подразделения полка Прошунина вышли к площади Дзержинского. Туда же подходят части соседней дивизии. И теперь такая задача: над площадью надо водрузить знамя. Эту задачу поручаю вам, товарищ Мурадян. Знамя в моей машине. Берите газик, автоматчиков и – действуйте. – Комдив развернул свою карту. – Смотрите, вот – площадь. Здесь два крупных здания: госпрома и гостиницы «Третий Интернационал». Самое высокое здание – госпрома. Но не исключайте и гостиницу.
– Все ясно, товарищ гвардии генерал-майор. Задача будет выполнена.
– Вот и отлично. Водрузить знамя – это сейчас самая нужная и самая действенная политработа. Если на машине не удастся добраться до площади, пробирайтесь пешком. Но медлить нельзя…
Комдив подозвал стоявшего возле газика офицера. Подошел капитан, которого Мурадян не знал. На плече у него висел фотоаппарат.
– Знакомьтесь: фотокорреспондент ТАСС капитан Чернов, – представил его генерал. – Он поедет с вами, сделает снимок на площади.
Гвардии майор и капитан пожали друг другу руки и с разрешения комдива пошли к машине. Генерал проводил Мурадяна добрым взглядом. Почему выбор пал на него? Правильно ли решили они с начальником политотдела, выбрав из нескольких тысяч бойцов дивизии этого офицера-армянина? Нет, колебаний в отношении этой кандидатуры у командования дивизии не было. Генерал Серюгин хорошо знал гвардии майора Мурадяна. Знал не по анкете, не по «Личному делу», хотя и листал его не однажды. На войне о человеке узнают быстро. Этот крепко сложенный, энергичный, чернобровый, с типичным кавказским лицом офицер привлекал к себе живым, общительным характером, оптимизмом, молодостью души. Его отличали преданность долгу, отвага, прямота, искренность. Некоторая горячность характера шла у него от отзывчивости и прямоты натуры, в которой не было и тени фальши.
Армия проверяет молодость, раскрывает душу человека. В 1936 году Виктор Мурадян пришел на службу в механизированный полк. Грамотного, активного, боевого и не по годам зрелого красноармейца, сына Нагорного Карабаха, послали в полковую школу. Мурадян стал младшим командиром. Ему дали молодой танковый экипаж, и он сделал его лучшим в полку. В 1937 году его приняли кандидатом в члены ВКП(б). Домой Мурадян вернулся членом партии. В том же году поступил в Азербайджанский государственный университет на исторический факультет. Тогда он был одновременно и студентом и заместителем секретаря парткома университета. А в июле сорок первого Виктор был уже на фронте. Его назначили политруком роты в полк, который вел тяжелые оборонительные бои в Белоруссии.
Июль, август, сентябрь – полк в непрерывных боях. Мурадян всего месяц был политруком роты. Военный совет армии назначил его комиссаром полка. На западном берегу Сейма попали в окружение. Командира полка Джахуа ранило, Мурадян собрал в кулак остатки полка, организовал эвакуацию раненых, а остальных повел на прорыв вражеского кольца. Ночью бойцы вышли к Сейму. Комиссар полка выставил заслоны, и на рассвете на подручных средствах бойцы переправились на другой берег. Там остатки полка соединились с частями дивизии.
На войне легко не бывает, год за три недаром считали. Менялись командиры полков: раненого Джахуа сменил Казакевич, потом полк принял Середа, а комиссар оставался один – Мурадян. Летом 1942 года комдив Серюгин приезжал в полк, которому была поставлена задача форсировать Дон и захватить плацдарм на западном берегу. Командир дивизии благословил порыв комиссара Мурадяна, который сел в лодку вместе с передовой группой десантников.
И позже, уже на белгородской земле, когда в решающую минуту боя командир полка выбыл из строя, командир дивизии приказал Мурадяну принять командование полком. Под его руководством подразделения полка выполнили боевую задачу. Командир дивизии с удовольствием подписал наградной лист на Мурадяна, представляя его к ордену Отечественной войны 2-й степени. А спустя месяц он же своей властью наградил комиссара орденом Красной Звезды…
Вот что предшествовало решению командования дивизии поручить гвардии майору Мурадяну водрузить знамя над площадью Дзержинского в Харькове.
Подъехав к площади, Виктор Асланович и капитан Чернов вышли из машины и дальше двигались вместе с гвардейцами полка Прошунина. Взяв у командира роты автоматчиков, Мурадян и Чернов попытались проникнуть внутрь здания госпрома и подняться на верхний этаж. Но это им не удалось. Здание было заминировано, к тому же лестничные клетки, начиная со второго этажа, оказались разрушенными. Мурадян выставил флаг в окне второго этажа и спустился вниз.
– За мной! – скомандовал он своим спутникам и повел группу к зданию гостиницы «Третий Интернационал». Оно было чуть ниже госпромовского, зато лучше просматривалось и со стороны площади и прилегающих улиц. Внутри здания Мурадяна опередил автоматчик Фирсов. Огнем из автомата он прокладывал путь остальным. Гвардеец бежал по лестницам быстро и вместе с тем осторожно. Мурадян не отставал от него. Свернутое знамя лежало на груди комиссара, под гимнастеркой, рядом с партийным билетом. Где-то наверху слышалась стрельба. Миновали второй этаж, третий. На четвертом обнаружили пулеметное гнездо противника. Пристроившись на подоконнике, гитлеровцы вели огонь из окна. Фирсов дал очередь, другой боец метнул гранату…
И вот они, целые, невредимые, выбрались через слуховое окно на крышу. Внизу простиралась площадь, на ней еще кипел бой. Мурадян развернул знамя и укрепил его на самом видном месте. Капитан Чернов присел на корточки – щелк! И еще раз… А внизу, увидев знамя, бойцы с криком «ура» рванулись в атаку…
Воспоминания об этом бое и привели Виктора Аслановича на площадь имени Дзержинского тридцать лет спустя. Вспомнилось все до мельчайших подробностей. И хотя здание, на крыше которого он закрепил тогда алый стяг, восстановили и сама крыша была иной, он безошибочно нашел то место, где стоял со знаменем, а Чернов снимал его «для истории».
По пути на телестудию Мурадян вспомнил свое выступление по радио в Горьком. Было это в конце апреля 1943 года. Поездка в Горький была связана с примечательным фактом. В этом городе формировалась дивизия, в которой служил Мурадян. Воины с гордостью называли себя горьковчанами – и те, кто действительно был из Горького, и те, кто пришел в соединение из других городов и сел. Трудящиеся города на Волге внимательно следили за боевым путем своего родного соединения, радовались его успехам и наградам, присылали на фронт делегации, письма, телеграммы, подарки.
В апреле 1943 года приказом наркома обороны дивизия была преобразована в гвардейскую. Горьковчане узнали об этом и телеграммой поздравили бойцов. Подписал телеграмму первый секретарь обкома партии Михаил Иванович Родионов.
В этот же день Мурадяна вызвали к командиру дивизии. Комдив Серюгин без всяких предисловий перешел к делу:
– Решили послать делегацию в Горький. Тебе, сыну Армении, хотим поручить возглавить делегацию. Пусть знают на Волге, что в составе их дивизии сражаются воины многих национальностей Советского Союза.
– А кто поедет со мной? – поинтересовался Мурадян.
– Думаю, мы правильно поступим, если в состав делегации включим представителей от каждого полка, – сказал заместитель командира дивизии по политической части гвардии полковник Олейник.
Комдив поддержал его:
– И еще пошлем коренного горьковчанина. В дивизии есть уроженцы Горького.
– Есть, и немало, – подтвердил Олейник. Он стал называть фамилии: Мельников, Кудрявцев, Колчанов, Пугачев…
– Ну вот и решили, – подвел итог Серюгин. – А вы, товарищ Мурадян, собирайтесь. Поедете на нашем грузовике. Политотдел подготовит письмо. Это будет наш рапорт горьковчанам. Выезд через два дня…
Так Мурадян оказался в Горьком. Делегацию с фронта принял первый секретарь обкома партии. В присутствии членов бюро обкома гвардии майор Мурадян вручил ему письмо-рапорт воинов дивизии, на карте показал ее боевой путь. Прочитав рапорт, Родионов сказал:
– Замечательный документ! Наша дивизия громит фашистских захватчиков по-гвардейски. Сколько одержано побед, сколько героев! Надо, чтобы об этом узнало как можно больше трудящихся области. Вам, товарищ Мурадян, нужно выступить по радио. Прочитаете письмо, дополните своими словами. И пусть слушают наши люди живой голос с фронта…
В этот же день Мурадян выступил по горьковскому радио. Представитель дивизии, прибывший с фронта, передал горьковчанам пламенный боевой привет. Потом зачитал рапорт бойцов, рассказал о славных боевых делах гвардейцев, о том, что воины пятидесяти национальностей называют себя горьковчанами, сынами одного из старинных русских городов. А закончил Мурадян так:
