Текст книги "Дороги шли через войну"
Автор книги: Александр Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)
Annotation
Три фронтовых друга – русский Юрий Дронов, армянин Виктор Мурадян, таджик Мирзо Бобаджанов – прошли жестокие испытания на непомерно длинной и трудной дороге войны. Об их судьбе и испытанной в боях дружбе, о героических подвигах и послевоенных встречах рассказывается в повести «Дороги шли через войну». Тему подвига на войне, интернациональной дружбы и боевого братства автор продолжает и в очерке «Тихмяновская высота». Для массового читателя.
Дороги шли через войну
К читателям
ДОРОГИ ШЛИ ЧЕРЕЗ ВОЙНУ
Неожиданные встречи
Боевое крещение
„Полевая академия“
Ранняя весна
Не вместить в годы
Скрещенные дороги
Сандомирский плацдарм
В логове врага
Цветущий май
Дорогам нет конца
ТИХМЯНОВСКАЯ ВЫСОТА
Плацдарм
Ночь, утро, день…
Огонь на себя
Память
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
Дороги шли через войну
К читателям
Хочу рассказать вам простую и в то же время не совсем обычную историю о судьбах трех фронтовиков. Живут они сейчас далеко друг от друга и говорят на разных языках. Но есть у них и общий язык – русский.
Итак, знакомьтесь.
Юрий Иванович Дронов, москвич. Стоял когда-то на Преображенке, на улице со старинным названием – Богородский вал деревянный домик в один этаж, с одной дверью. По утрам дверь открывалась, Юра, бодро размахивая потрепанным портфельчиком, набитым книгами и тетрадями, выбегал на улицу и спешил на трамвайную остановку… Тот деревянный домик давно уже снесли, на его месте вырос современный 14-этажный дом. В нем и живет теперь Юрий Иванович с семьей.
Другой герой нашего повествования родом с Кавказа, с Нагорного Карабаха. В настоящее время живет в Ереване. У него русское имя – Виктор, говорит и по-русски и по-армянски. Виктор Асланович Мурадян – седой, кряжистый, с выразительными, запоминающимися чертами лица. Ученый и публицист, автор многих книг, крупный специалист в области национальных отношений, летописец и певец дружбы народов нашей многоязычной страны.
Третий человек, о котором пойдет речь, – сын далеких южных гор, таджик Мирзо Бобаджанов. Его родина – небольшой городок Ура-Тюбе, а теперешний адрес Мирзо – город Душанбе, проспект Ленина, 106.
Они росли, учились, работали, не ведая друг о друге. Не было у них родства по крови, а стали близкими и родными, как братья. Так бывает, пожалуй, в единственном случае, когда до этого не знавшие друг друга люди вместе смотрят в глаза смерти, вместе проливают свою кровь во имя спасения одной матери-Родины…
Это произведение – о войне, о фронтовых судьбах людей, прошедших через жестокие испытания и оставшихся в живых, – факт, который с полным правом можно назвать и невероятным и обычным. В нем, в этом факте, есть своя правда – горькая и радостная, черная от пороха и пожарищ и светлая от сегодняшнего солнца. И в этой правде есть добрая истина, главная ценность человеческих отношений, величайшее достижение нашего строя – братство людей-единомышленников. Братство не по крови, а по духу и делу, по тому святому и дорогому, что сроднило их там, на войне, и роднит сейчас.
Прошло уже много лет с тех пор, как фронтовые дороги свели их вместе. И сколько бы лет ни минет еще, они не перестанут удивляться тому, что с ними было и как они выжили.
Теперь они встречаются, а был в их послевоенной жизни пробел, не заполненный встречами, как пустая страница в книге…
Тема подвига на войне, интернациональной дружбы и боевого братства продолжена и в очерке «Тихмяновская высота».
Автор.
ДОРОГИ ШЛИ ЧЕРЕЗ ВОЙНУ
Неожиданные встречи
Виктор Асланович Мурадян в ту зиму оказался в подмосковном санатории. Первые дни пролетели быстро. Отдыхал, любовался природой. Настоянный на морозе воздух, солнечные поляны, голубоватый снег и притихшие в белых мохнатых шубах деревья… Он часами прогуливался по расчищенным от снега нешироким аллеям, уходил подальше от ворот, от оживленных пятачков. На ходу обдумывал план новой книги. О чем она будет? Да все о ней же – о минувшей войне, от которой, сколько бы ни прожил, никуда не уйти…
Он шел не торопясь. Снег густо поскрипывал под ногами. Впереди с высокой сосны упал белый комок и, не долетев до низу, рассыпался; голубоватая пыльца, просвеченная солнцем, засверкала яркими блестками. Эта картина по какой-то ассоциации навеяла на него нечеткие, смутные воспоминания о фронтовых зимах. И тут же в памяти, уже ясно и четко, ожили лица друзей-однополчан, с кем шел по дорогам войны, делил патроны и последний сухарь, боль и радость, силу духа и веру в победу.
Глаза его увлажнились – встречный ли ветерок высек слезу или ущемила сердце память о погибших, о тех, кому не было и двадцати пяти…
Дорогой, незабвенный солдат связист Федор Солодов. Широкая русская натура, доброе и мужественное сердце. Во время зимних боев севернее города Тим, не дописав письмо матери, отправился на задание – устранять порыв линии связи. Он шел, а вокруг рвались снаряды. Его оглушило, взрывная волна бросила в снег. Встал боец и, пошатываясь, двинулся дальше. Новый взрыв. Закружилась земля. На спине и в валенках почувствовал кровь. Силы покидали Солодова, но он упрямо полз, искал. И нашел, стянул концы проводов зубами. Связь ожила. Когда на линию пришли товарищи Солодова, он уже был мертв, тело его успело закоченеть на морозе. В зубы намертво впаялись концы провода…
А жизнь Чолпонбая Тулебердиева оборвалась летом сорок второго. Оборвалась, как песня на полуслове. Чолпонбай – сын в прошлом маленького, забитого нуждой и неграмотностью киргизского народа. Советская власть дала ему крылья, вдохнула в его сердце мужество и любовь к советской земле, которую он отважно защищал вместе с русским Федором Солодовым. Тулебердиев стал легендой. На плацдарме, захваченном у фашистов на правом берегу Дона, он поджег связкой гранат вражеский танк. Окрыленный успехом, пошел на амбразуру дзота, изрыгавшего огонь, и закрыл ее своим телом. Золотая Звезда увенчала подвиг героя посмертно, а сам подвиг пережил все послевоенные годы…
Мурадян повернул назад, к санаторию. Теперь в мыслях-воспоминаниях сопровождал его таджик Мирзо Бобаджанов – пулеметчик, комсорг батальона, герой трех плацдармов. 28 марта 1945 года, после боев на Одере, Мирзо в уличном бою был ранен фаустпатроном в обе ноги. В тяжелом состоянии комсорга увезли в медсанбат. В полк Мирзо не вернулся. Прошел слух, что он скончался в госпитале. «Дорогой Мирзо, – думал Мурадян, – в сорок четвертом на Сандомирском плацдарме я вручал тебе кандидатскую карточку. Уже недалеко было до Победы. Не дошел… Как и Федор Солодов, Чолпонбай Тулебердиев, как и многие, многие другие бойцы…»
В дверях столовой Мурадян встретил бывшего однополчанина Ивана Афанасьевича Зеленкова. Тот уже пообедал и шел отдыхать.
– Приятного аппетита, Виктор Асланович!
– Благодарю. Что так рано обедаешь?
– Тороплюсь на первый черпак, – пошутил Зеленков. – Да, ты знаешь, кого я сейчас видел?
– Кого же?
– Никогда не подумаешь… Нашего Мирзо!
Мурадян в растерянности глядел на приятеля. Изменившимся голосом спросил:
– Ты шутишь? Какой Мирзо? Погиб наш Мирзо.
– А вот и не погиб. Пойдем, представлю. Он там с женой обедает. Сегодня приехал.
– Ну так чего мы стоим?! Пойдем же быстрей…
Они подошли к столику, за которым сидели мужчина и женщина. На мужчине был коричневый костюм, белая рубашка, галстук однотонный, цвета густого чая. На груди четыре ряда орденских планок. Темные волосы, чуть тронутые сединой, зачесаны назад. Лицо строгое и спокойное. «Он!» – веря и не веря тому, что видел, подумал Мурадян.
– Мирзо! Здравствуй…
Мужчина встал из-за стола, вежливо ответил:
– Здравствуйте.
– Не узнаешь? – Мурадян потряс его за плечи, обнял.
– Лицо знакомое… – неуверенно проговорил Мирзо. – Очень знакомое. Сейчас, сейчас…
– Кто у вас в дивизии был заместителем начальника политотдела? – стал подсказывать Виктор Асланович. – Кто тебе вручал кандидатскую карточку в июле сорок четвертого? Ну, вспомнил?
Мирзо воскликнул обрадованно:
– Вы – Мурадян! Товарищ гвардии подполковник! Нет, это невероятно! Да что мы стоим? Садитесь, знакомьтесь – моя жена, Сабохат Кадыровна.
Женщина мило улыбнулась, подала Мурадяну руку. И пошел разговор, и не было ему конца ни в тот день, ни в другой и ни в третий…
Теперь они гуляли втроем. (Зеленков на следующий день выписался из санатория. Мурадян рассказал о своей послевоенной жизни, о работе в Институте истории партии при ЦК Компартии Армении. Доктор исторических наук, профессор. Публицист, автор известных книг, вышедших в Москве, Ереване, Киеве, Баку, Фрунзе, Праге. Член президиума правления Армянского отделения Всесоюзного общества советско-чехословацкой дружбы, почетный гражданин чехословацкого города Млада-Болеслав, председатель военно-шефской секции Союза журналистов Армянской ССР.
И Мирзо было что рассказать о себе. Он партийный работник республиканского масштаба, руководит в Душанбе политпросвещением. Заслуженный работник культуры Таджикской ССР, член Советского комитета ветеранов войны. Семья – большая, дружная. Жена Сабохат – кандидат педагогических наук, ответственный работник Таджиксовпрофа. Старшая дочь Дильбар – научный работник, вторая дочь Мунзифахон – заведующая отделом ЦК комсомола республики, старший сын Бахрам – офицер, младший Рустамбек – аспирант.
– Виктор Асланович, а как у вас на семейном фронте?
– Семья тоже большая. Жена, как и твоя Сабохат, кандидат наук. Работает вместе со мной в институте. Две дочери-близнецы: Люда и Нина. Тоже научные работники. Людмила живет в Москве, Нина – в Баку. Есть сын Валерий, трудится в Ереване. Растут внуки. В общем, все как полагается…
В тот день они сфотографировались в память о счастливой встрече. Мурадян подарил Мирзо свою книгу «Боевое братство», сделав на ней такую надпись:
«Мирзо Бобаджанову – герою днестровского, сандомирского и одерского плацдармов. На добрую память о нашей боевой молодости, которая была посвящена защите любимой Советской Отчизны, от автора книги – бывшего заместителя начальника политотдела 97-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии подполковника Мурадяна В. А.»
Так случайно встретились два фронтовика-побратима. Пока не было среди них третьего – Юрия Ивановича Дронова. А он находился рядом, в Москве, работал в своем конструкторском бюро. И откуда ему было знать, что в какой-то полусотне километров, в одном часе езды на электричке, встретились Мурадян и Бобаджанов. Мирзо был его фронтовым учеником и близким другом. После того, как пулеметчика тяжело ранило за Одером, след его затерялся. А потом – весть недобрая, неизвестно кем занесенная: не вынес Мирзо ран… С годами сердце смирилось с потерей боевого друга, жизнь понесла Дронова вперед – вначале к концу войны, потом все дальше от нее, открывала новые берега и новых людей. Но эти открытия не приглушали душевной боли при мысли о погибшем побратиме, которому не довелось увидеть сегодняшний день…
Не думал, не гадал Дронов, и вдруг… Это случилось осенью 1981 года. Однажды в их квартире зазвонил телефон. Трубку взяла жена Юрия Зоя Петровна. Он услышал ее обрадованный голос:
– Пашенька? Здравствуй, сынок! Ну, как ты там? Не болеешь? Не забыл еще дом родной? Когда ждать тебя?
Мать поговорила с сыном, а потом позвала Дронова-старшего:
– Юра, тебя.
Юрий Иванович взял трубку, поднес ее к уху и услышал голос сына:
– Слушай, папа. Помнишь, ты мне рассказывал о Мирзо? Говорил, что он погиб в конце войны. Так вот – жив твой Мирзо!
Дронов плохо понимал смысл услышанного.
– Повтори, что ты сказал? – с дрожью в голосе проговорил он.
Сын повторил.
– Ты что, разыгрываешь меня?! – крикнул в трубку отец. – Откуда ты взял, что Мирзо жив?
– На сто процентов точно, отец. У меня в руках «Неделя». Только что прочитал, понимаешь? Мирзо жив. Здесь и о тебе пишут, как ты воевал.
Сердце застучало гулко, неспокойно. Дронов придвинул стул, сел. А трубка звала:
– Алло, алло! Папа, почему молчишь? Скоро разъединят.
– За какое число газета?
– Не знаю. У меня не вся «Неделя». Начала нет.
– Как называется статья? Кто автор?
Павел назвал: «Судьба пулеметчика». Автор – Н. Ермолович. На этом разговор закончился.
Юрий Иванович не сразу сообразил, что надо делать. Подсказала Зоя Петровна:
– Позвони в редакцию, назови название статьи, автора, и тебе скажут, когда было опубликовано.
– Молодец, Зоинька. Ай да Мирзо!..
Он набрал «09», спросил, как связаться с редакцией «Недели». Ему дали номер, и он позвонил. Дронову не только сообщили число и месяц публикации, но и пообещали найти этот номер еженедельника. Юрий Иванович был на больничном, но температура уже спала, и он, одевшись потеплее, поехал на Пушкинскую площадь. В редакции ждать не пришлось. Нужный номер «Недели» уже лежал на столе в общественной приемной. Дронов тут же нашел то, что искал, Рассказ о судьбе пулеметчика занимал всю страницу. В середине листа красовался снимок: стоит Мирзо возле станкового пулемета, а правая рука покоится на щите. Подпись поясняла, что снимок сделан в Центральном музее Вооруженных Сил СССР.
В статье говорилось, что Мирзо Бобаджанов живет в Душанбе, работает директором Дома политического просвещения. Дронов тут же написал письмо однополчанину. Через неделю, утром, когда Юрий Иванович собирался на работу, в квартире раздался резкий, часто повторяющийся звонок. «Межгород», – сообразил хозяин и поспешил к телефону.
– Товарищ гвардии лейтенант, здравия желаю! Это я, Мирзо из Душанбе! Докладываю: жив и пока здоров. Скоро буду в Москве. Ждите!
Так, через тридцать шесть лет после войны, Мирзо подал голос. Потом был еще звонок, а в феврале 1982 года, в канун Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, бывший пулеметчик переступил порог московской квартиры Дроновых. Никогда так крепко не обнимались они! До слез тискали друг друга, не могли насмотреться друг на друга, наговориться.
Потом хозяин и гость сели за стол, развернули «Неделю», и Мирзо рассказал историю фотографии, помещенной в газете.
В начале марта 1962 года Бобаджанов приехал в Москву на месячные курсы партийных работников. Занятия проходили в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. Как-то после лекций Мирзо решил съездить в Центральный музей Вооруженных Сил СССР. Узнав, как туда проехать, он без особых сложностей добрался до площади Коммуны, а там ноги сами привели в Центральный Дом Советской Армии. (Музей тогда еще находился в ЦДСА. В новое, теперешнее здание он переехал в мае 1965 года.)
В одном из залов Бобаджанов увидел станковый пулемет. Бывшего пулеметчика, естественно, потянуло к «максиму». Он подошел к нему и стал внимательно разглядывать. На крышке короба увидел номер «265». Сердце будто тисками сжало… Мирзо чуть не крикнул: «Мой пулемет!» Он готов был встать на колени и обнять своего старого безотказного фронтового друга, с которым прошел трудные дороги войны от Днепра до Одера, Сдержал себя: постеснялся людей. Стоял у пулемета и гладил его рукой.
– Товарищ! Экспонаты музея нельзя трогать рукой, – строго предупредила Мирзо женщина-экскурсовод.
– Это же мой пулемет, – ответил Мирзо. – Мы не виделись семнадцать лет…
Экскурсовод вначале не поверила, а потом куда-то быстро ушла. Минут через пять к пулемету подошли военные – начальник музея, полковник, его заместитель и один в штатском – заведующий сектором Великой Отечественной войны. Мирзо назвал себя и показал свой паспорт.
– Да, так и есть. Вы тот самый Мирзо Бобаджанов, о котором рассказывается в описании, – подтвердил начальник музея. – Какая приятная встреча! Мы очень рады видеть вас в нашем музее, тем более здесь, рядом с таким дорогим для вас экспонатом.
Разговорились. Мирзо сказал, показывая на табличку с описанием экспоната:
– Здесь ошибка получилась, не совсем точно написано.
– Что за ошибка, где неточность?
– Здесь говорится, что я награжден орденом Славы третьей степени и двумя орденами Красного Знамени.
– Разве не так?
– У меня один орден Красного Знамени.
В ответ полковник с некоторой торжественностью сказал:
– Ошибки здесь нет. Вы действительно награждены двумя орденами Красного Знамени. Просто второй орден вам пока не вручили. Мы давно уже ищем вас, Вернее, орден ищет вас.
Начальник музея пригласил Мирзо в свой кабинет, и там они продолжили разговор. Офицер взял у фронтовика его домашний адрес и адрес места работы.
– Орден будет вручен вам дома, – пообещал полковник.
Можно было уходить, но Мирзо колебался. Глядя на телефонный аппарат, вдруг спросил:
– А нельзя отсюда позвонить генералу армии Жадову?
– А зачем он вам?
– Алексей Семенович в годы войны командовал Пятой гвардейской армией. Это мой командарм.
– Все это так, – промолвил начальник музея, и в голосе его Мирзо уловил смущение. – Только помнит ли вас лично генерал армии? Ведь сколько у него было вас, бойцов!
Мирзо стоял на своем:
– Не мог забыть меня командарм. Он лично вручал мне оба ордена – Славу и Красное Знамя.
– Ну что ж, попытаемся связаться, – согласился офицер. Он полистал телефонную книжку и кому-то позвонил. Потом набрал нужный номер и передал трубку Бобаджанову: – Говорите. Это приемная генерала армии Жадова.
Мирзо прижал трубку к уху и услышал:
– Подполковник Васильев слушает вас.
– Это говорит пулеметчик Бобаджанов.
И вдруг услышал радостно-восторженное:
– Дорогой «Максимка», ты жив?! Откуда ты говоришь?!
Мирзо несколько смутил такой оборот дела, и он на всякий случай спросил:
– А вы кто?
– Чудак ты, Мирзо! Забыл Васильева? На фронте я был ординарцем у командующего и хорошо помню тебя. Мы с командующим каждый год двадцать восьмого марта вспоминаем о тебе. Как о погибшем…
– А где командующий? – спросил Мирзо.
– Нет его сейчас. Давай свои координаты, я запишу и доложу.
На другой день на курсы приехал подполковник с поручением от генерала армии Жадова. А через час Мирзо уже был в рабочем кабинете бывшего командарма 5-й гвардейской. Увидев пулеметчика Бобаджанова, генерал армии обрадовался. Вытирая повлажневшие глаза платком, растроганный, он шагнул к Мирзо и со словами: «Вот так встреча!» – заключил его в свои объятия.
– Жив, жив! Как я рад, дорогой ты мой герой-пулеметчик…
Поговорили, вспомнили былые бои-сражения, многих бойцов и командиров, их подвиги… Генерал армии дал указание второй орден Красного Знамени вручить Бобаджанову не в Душанбе, а здесь, в столице Родины. Вручение состоялось 9 марта в Центральном музее Вооруженных Сил возле станкового пулемета № 265. Орден бывшему пулеметчику вручил он же, генерал армии.
Из музея они поехали на квартиру Алексея Семеновича. Далеко за полночь просидели в тот раз генерал армии и гвардии старший сержант запаса, а проще – генерал и солдат, а точнее – два фронтовика, люди во многом схожей солдатской судьбы.
На прощание гостеприимный хозяин подарил Мирзо свою фотографию с памятной надписью:
«Бывшему гвардейцу – верному сыну Коммунистической партии Мирзо Бобаджанову. В память о встрече в Москве в день вручения ордена Красного Знамени. Генерал армии Жадов А. С. 9 марта 1962 г., г. Москва».
Эту фотографию Мирзо хранит как дорогую реликвию. И особенно дорога она стала после того, как перестало биться сердце прославленного командарма…
Боевое крещение
Когда началась война, Юрию шел семнадцатый год. За плечами было девять классов и первый год комсомольской юности. Впереди его ожидали солнечное лето, заманчивые планы и надежды. И все это перечеркнула война. Огромный город сразу посуровел, принял строгий военный облик. Сознание плохо привыкало к будоражащим сигналам воздушной тревоги, к тревожным сводкам Совинформбюро…
Что делать дальше? Этот вопрос встал перед Юрием во всей своей конкретности и неотвратимости. Старшего брата Виктора вызвали в военкомат. Вернулся сияющий:
– Все в порядке! Мама, готовь вещички, собирай в дорогу…
В сентябре Виктор простился с родными и ушел на фронт. Попытался и Юрий с дружком-одноклассником пробиться в военкомат. Пробились, но домой пришли ни с чем.
– Подрастите пока, – сказали им там. – Ваш год не призываем… Придет время и будет надобность – Родина позовет.
А пока Юрия позвали на оборонительные работы. Позвали языком обращения:
«…Задержать дальнейшее продвижение вражеских полчищ, превратить подступы к Москве в могилу для фашистов – этого требует от нас, москвичей, Родина, партия, Советская власть. Мужчины и женщины, выходите на строительство оборонительных укреплений! Опояшем святыню русского народа – Москву непроходимым кольцом укреплений, противотанковых рвов, надолбов, эскарпов».
В числе десятков тысяч москвичей Юрий Дронов строил Можайскую линию обороны. Он копал землю, и ему действительно казалось, что он в буквальном смысле роет могилу проклятым фашистам. На усталость, на мозоли не обращал внимания. Верил, что выкопанный москвичами глубокий ров задержит фашистские танки. Хоть на день – все равно помощь красноармейцам, защищавшим столицу.
В конце лета участились воздушные налеты на Москву. Райком комсомола двинул молодежь на борьбу с зажигательными бомбами. Юрий дежурил на крышах, бросал в бочку с водой по-змеиному шипящие «зажигалки». И работал. Он устроился на завод к отцу, вначале был учеником, а через месяц стал разметчиком. Полторы нормы а день и скупой, по нормам военного времени, паек.
Так прошла первая военная зима. Враг был отброшен от Москвы. Москвичи, как и все советские люди, воспрянули духом. Вот только от Виктора не было вестей. Наконец пришло письмо из Средней Азии – в госпитале оказался братан. Воевал под Москвой, там и ранило в грудь и в руки.
Военком сдержал слово: осенью 1942 года Юрий Дронов получил повестку. Он стал курсантом Владимирского пехотного училища. Учеба шла по сокращенной программе. Через шесть месяцев Юрий с удовольствием прикрепил к петличкам по одному «кубарю». В начале мая 1943-го младший лейтенант Дронов прибыл на фронт, под Курск. Дивизия, в которую он попал, занимала оборону в районе Прохоровки. Юрию дали пулеметный взвод, в нем было три расчета станковых пулеметов «максим» и восемнадцать бойцов.
– Вот ваша позиция, Дронов. Зарывайтесь в землю и готовьтесь встретить врага.
Начальник штаба батальона капитан Житков был строг, сух и нелюбезен. То ли строгость напускал на себя специально, то ли бессонные ночи, непрерывное мотание по переднему краю сделали его таким. Но, в сущности, капитан был прав. «Свеженький», необстрелянный младший лейтенант понимал это и суровость капитана принимал как должное.
Взвод закапывался в землю. Место было открытое – позицию заняли на пустом колхозном поле, западнее деревни Бубновки. Впереди слева зеленел небольшой лесок. На карте он назывался красиво: Королевская роща. Кто так назвал и почему – пулеметчики не знали. Здесь был стык с соседями, сюда и был посажен взвод Дронова с тремя пулеметами. Фланг или стык между подразделениями всегда соблазнителен для противника и очень опасен для обороняющихся. Это знал Дронов, этому его учили. Отсюда вытекал неизбежный вывод: рассчитывать надо на худшее.
Как-то на позицию пришел капитан Житков. Зашел спереди, потом глянул с флангов. По выражению лица видно: недоволен.
– Дронов, ко мне! – позвал командира взвода.
Юрий вылез из траншеи и подбежал к капитану. Начальник штаба поставил его рядом с собой.
– Что сам скажешь, какую оценку поставишь?
Дронов внимательно осмотрел свою позицию:
– Думаю, все нормально. Взвод укрыт надежно.
– А что это торчит над окопом?
Дронов не смутился:
– Пулеметный щит, товарищ капитан. Наша броня.
– Броня-то броня, – хмуро сказал начштаба, – да только щит хорошо виден. Демаскирует позицию.
– А куда его денешь? На дно окопа пулемет не поставишь.
Капитан строго отрезал:
– Значит, щит надо снять!
Они подошли к траншее. Капитан прыгнул вниз, высунул голову, покрутил ею, уперся локтями о бруствер. К ногам посыпалась земля. Капитан попробовал подняться наверх. Получилось это не сразу: вырыли глубоко, а ступеньки для выскакивания на случай контратаки не сделали. И опять разбор недостатков и категоричные указания.
– Смотри, Дронов, если не успеешь сделать все как надо – кровью людей заплатишь, – сказал Житков, уходя с позиции.
Юрий вспыхнул от обиды, будто пощечину получил. «Ничего хорошего не заметил, – неприязненно подумал он о капитане. – Много ли ума надо – разгоны устраивать…» Он не знал, как вести себя с начальником штаба. Пожалуй, лучше не показываться ему на глаза. Но вскоре в их взаимоотношениях произошла перемена.
В один из дней, под вечер, Юрия вызвал командир роты. На обратном пути он заглянул в землянку комбата и увидел на грубо сколоченном столе пачку писем, пришедших на их полевую почту. Ни командира, ни Житкова в землянке в это время не было. Дронов взял письма и стал перебирать их, читая адреса. Увидел на одном из треугольников обратный московский адрес. Но почерк был незнакомый – ни отец, ни мать так не писали. Еще раз прочитал обратный адрес: «Москва, 1-й Зборовский переулок». А Дроновы жили на соседней улице. «Интересно, – подумал Юрий, – кто же это живет по соседству со мной?» Оказалось, письмо из Москвы пришло на имя Житкова Алексея Константиновича. Юрий обрадовался. Он положил письмо на место, взял только письма солдат своего взвода и вышел из землянки. Направляясь к себе на позицию, встретил Житкова. Тот шел с пожилым бойцом.
– В нашей норе был, Дронов? – спросил капитан, увидев в руке младшего лейтенанта несколько писем. – А это мой ординарец. – Он кивнул на сопровождавшего его красноармейца.
– Да, письма вот прихватил для взвода, – сказал Юрий и тут же добавил: – А мы, оказывается, земляки с вами, товарищ капитан.
Житков заинтересовался:
– Земляки, говоришь? Откуда же вы? – начштаба почему-то перешел на «вы».
– Москвич я. Рядом с вами жил – на Преображенке.
Капитан улыбнулся – пожалуй, впервые за все время их знакомства.
– Действительно, земляки. Через забор жили друг от друга. Так что нам есть о чем поговорить. Теперь будем получать письма из Москвы и делиться друг с другом новостями. Договорились?
– Обязательно.
– Ну ладно, земляк, – сказал Житков, – иди, дела нас ждут. Будем вместе врага бить. По всему видно, скоро начнется…
С легким сердцем пошел Дронов к своему взводу. И о капитане думалось легко: «Все-таки земляк, а на фронте земляк – дороже родича: моральный фактор…»
Первый бой Дронов принял в начале июля. День только занимался, над полем лежала легкая дымка, над траншеей гулял ласковый ветерок. От земли веяло теплом, таким мирным, довоенным…
И вот эта земля застонала, стала вырываться из своих всесильных и извечных связей и взлетать на воздух с грохотом, ревом и стоном. Артобстрел и бомбежки не прекращались несколько дней. Прямым попаданием бомбы разнесло батальонную кухню вместе с поварами и рабочими. Снарядом разворотило соседний со штабной землянкой дом. Траншеи и окопы засыпало землей, взрывами перепахивало укрытия, и их срочно приводили в порядок. Во взводе Дронова один боец был убит, двое получили ранения.
После артиллерийской и авиационной обработки нашего переднего края гитлеровцы перешли в атаку. Впереди ползли танки. Дронов насчитал двенадцать машин. Их коробки зловеще покачивались на неровностях местности. По силуэтам Дронов определил: «тигры». Неделю тому назад во взвод дали несколько памяток с описанием нового вражеского танка. Подбитый «тигр» был сфотографирован с разных сторон. На фотографии хорошо просматривалась лобовая часть, борт, корма. Крупным планом была снята пробоина: наш снаряд пронзил броню в ее слабом месте. Стрелки указывали на наиболее уязвимые места танка. Памятка поднимала у бойцов настроение: и хваленых «тигров» можно бить!
А тут они шли близко – не на картинке, а настоящие. «Тигры» двигались ломаной линией и вели огонь на ходу. Стрельба звучала глухо, ослабленная грохотом моторов. Вспышки выстрелов окутывались плотной завесой пыли.
Удар танков пришелся левее позиции пулеметчиков. Дронов бросился к телефонисту, доложил обстановку начальнику штаба батальона.
– Танки прорвались! – кричал он в трубку. – Прошли левее нас!
Он не слышал собственного голоса. А там, на другом конце провода, капитану Житкову стало ясно: младший лейтенант испуган и растерян. Это выдал голос Дронова: он дрожал, а в конце доклада сорвался.
Житков передал:
– Спокойно, Дронов. Танками займутся другие. Сейчас на тебя пехота пойдет. Будь внимателен. Подпусти их поближе и ударь как следует. У вас три пулемета – сила! Любой ценой удержи позицию. Докладывай обстановку. Держись, земляк…
Из окопа Дронов увидел, как из Королевской рощи высыпали вражеские автоматчики. Короткими перебежками они приближались к позиции взвода. Дронов поднес к глазам бинокль. Цепь атакующих оказалась так близко, что он невольно отпрянул назад.
Немцев видели и остальные пулеметчики. Ближе всех к Дронову находился 1-й расчет. Щит пока был снят, он стоял в окопе под рукой: как только пулеметчики откроют огонь и обнаружат себя, щит будет поставлен на место. Дронов чувствовал, как напряжены нервы у подчиненных ему бойцов. У наводчика даже скулы побелели.
Со стороны противника все громче доносились голоса приближавшихся фашистов.
– Взвод, внимание… – протяжно начал Дронов, продолжая вести наблюдение за противником. Бинокль ему уже был не нужен – и простым глазом хорошо просматривались каски и лица гитлеровских солдат. Младший лейтенант оторвал взгляд от вражеской цепи, придвинулся к пулеметчикам. Настало время, и команда сама вырвалась из горла: – Огонь!..
Враз заговорили пулеметные очереди. Они разорвали напряжение, и Дронову с его бойцами стало легче. Люди ощутили: в их руках действительно сила и они бьют врага. Пулеметы захлебывались от огня. Казалось, что и они чувствуют ненависть к врагам, осквернившим нашу священную землю. Длинные очереди не прерывались. Тра-та-та! Тра-та-та! – неслось над окопами густо, напористо. И это «тра-та-та» поднимало дух бойцов, вселяло уверенность в победе. Дронов видел, как падали атакующие. Не удержался, в возбуждении крикнул:
– Свинец-то наш – не сладкий! Молодцы, ребята, коси фашистов!
Наткнувшись на плотный пулеметный огонь, вражеская пехота откатилась назад. Автоматчики залегли и открыли беспорядочную стрельбу. Вскоре, подгоняемые своими командирами, они поднялись и снова пошли в атаку. И снова врага встретил разящий огонь наших «максимов». И опять дрогнула, не выдержала вражеская цепь. Но через несколько минут фашисты пришли в себя и возобновили атаку. Теперь они двигались более осторожно, рассредоточенно.
– Огонь!..
Голос Дронова окреп, в нем зазвучали металлические нотки.
Так продолжалось несколько часов. Когда была отбита четвертая атака, из рощи по взводу ударили фашистские минометы. Мины ложились густо, огонь велся прицельно, и, казалось, от него не было спасения.
