Текст книги "Дороги шли через войну"
Автор книги: Александр Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
– Вы что, разбираетесь в нотах?
– Немного увлекался музыкой перед войной, – признался младший лейтенант.
– Да, чем мы только не увлекались до войны… – Киселев провел руками по ремням портупеи, затем вынул правую руку из-под ремня и положил ее Дронову на плечо. – Я вот на истории древних славян был помешан. Да и сейчас в душе историк. А история делается здесь, на войне, нами делается. А насчет нот вот что скажу. Ищем в дивизии умельца, кто бы смог вырезать нотные знаки. Сделать их надо для типографии – вот задача. У вас во взводе, случайно, нет такого мастера?
Дронов подумал и сказал:
– Разве самому попробовать?
Юрий до войны увлекался резьбой по дереву. Кое-что получалось. Правда, подзабылось это ремесло, да и инструмент нужен. Эти сомнения он и высказал Киселеву. Тот успокоил:
– Не турбуйся, как говорят украинцы. Найдем инструмент. По хатам поищем. Другой вопрос: из какого материала вырезать? Из дерева не пойдет?
Дронов усмехнулся:
– Дерево не годится. Слабый материал, не выдержит.
– А резина?
– Резина получше. Штампики всякие из резины вырезают. Но для типографского дела и резина не подходит. В типографии должен быть линолеум. Вот это материал!
– Хорошо, изучим этот вопрос. Если найдется линолеум, придем к вам за помощью.
Но, видно, не нашли линолеума. Ноты в газете так и не появились.
– Ничего, и так разучим, – говорил товарищам Мирзо.
Как агитатор, он помогал бойцам в разучивании слов гимна. Сам уже выучил, а вот другие не успевали.
– Барот, как у тебя с гимном? Получается? – спросил как-то солдата-узбека Юлдашева.
– Учу мал-мало.
– Ну-ка прочитай.
– Слушай, как читать, про себя?
– Вслух читай.
Юлдашев стал читать:
– «Союз нерушимый республик свободных…»
– Так, молодец, Барот, – похвалил товарища Мирзо. – А слова эти понимаешь? Знаешь, что такое «союз нерушимый»?
Юлдашев еще больше сузил глаза, словно запрятал в них хитринку.
– Как не знать? – оживился он. – Я так понимаю: мой Узбекистан, твой Таджикистан, Россия командира нашего взвода Дронова – все одна семья, один кулак, и этот кулак бьет фашистов.
– Правильно понимаешь. Читай дальше.
А дальше Юлдашев забыл, слова вылетели из головы. Мирзо спросил:
– Барот, хотира бар?[2]
– Бар, бар, – заговорил Юлдашев, обрадовавшись родной речи.
– А может, жок[3]? Учи как следует. Постарайся, Барот. Завтра на построении будем петь гимн всем взводом. А ты еще слов не знаешь. Товарищей не подведи.
– А ты сам когда учишь? – спросил Юлдашев.
– Весь день учу. Идем на завтрак – учу. Идем на стрельбище – опять учу. Вот ты дежуришь у пулемета, о чем думаешь?
Лицо Юлдашева просветлело, он обрадовался вопросу:
– Когда тихо, дом, мама думаем. Девушка думаем, враг-фашист думаем, как его убить…
– А я иду на завтрак и гимн про себя читаю. У пулемета дежурю – достану листок и тоже читаю. Вот так и выучил.
Сложнее было разучить мелодию гимна. Знал бы композитор А. Александров, как звучит его музыка, отстукиваемая на ложе автомата или на патронной коробке… Слышал бы он, сочинивший музыку, как запевала Силкин, взяв в одну руку алюминиевую ложку, а в другую – патронную гильзу, выбивал его мелодию…
Однажды вечером, оставив в окопах у пулеметов только дежурных наблюдателей, гвардии младший лейтенант Дронов построил взвод и объявил:
– Давайте попробуем спеть новый Гимн Советского Союза. Красноармеец Силкин, три шага вперед – марш!
Силкин вышел из строя, сделал такой вздох, что на груди звякнули медали, взмахнул рукой, словно дирижерской палочкой, и негромко запел:
Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навели великая Русь…
Дронов и Мирзо разом подхватили:
Да здравствует созданный волей народов
Единый, могучий Советский Союз!
Все новые и новые голоса вливались в хор – словно ручьи втекали в реку, делая ее широкой и бурной. Пели Пугачев и Юлдашев, Цыбулько и Хорунжий. Пел весь взвод – дружно, сильно, многоголосо:
Славься, Отечество наше свободное,
Дружбы народов надежный оплот.
Знамя советское, Знамя народное
Пусть от победы к победе ведет…
Новый Гимн Советского Союза был взят на вооружение, он шел с советскими воинами в бой с заклятым врагом. Гимн сплачивал бойцов в одну боевую семью – частицу единого, могучего и несокрушимого Советского Союза. Гимн звал и воодушевлял воинов на ратные подвиги…
Настал февраль, на фронте чувствовалось приближение весны; заметно прибавлялись дни. А прибавка светлого времени оборачивалась новыми успехами в занятиях. Мирзо Бобаджанов все лучше узнавал пулемет, оттачивал технику стрельбы, добиваясь быстроты и точности, учился устранять задержки, тактически грамотно оценивать местность, определять расстояние до целей.
Таджика все больше тянуло к русскому офицеру, у которого было все: и располагающая к себе доброта, и педагогический такт, и отличные командирские данные – требовательность, воля, мастерство. Мирзо с удовольствием учился у него и втайне мечтал научиться вести огонь из «максима» так же искусно, как командир взвода.
Когда стрелял Дронов, в батальоне знали: это он ведет огонь. У дроновской стрельбы была своя «музыка». Он говорил:
– При правильной сборке пулемета, при хорошем уходе за ним можно выбить любой такт – хоть «яблочко», хоть «чечетку».
Да, Дронов владел высшим классом стрельбы, это было настоящее искусство. И Мирзо всерьез «заболел» этим искусством. Он понимал: пока не о «музыке» речь, до этого ему так же далеко, как от Киева до его родного Ура-Тюбе. «Но никому не возбраняется мечтать, – думал он. – Если один может, то и другому не зазорно учиться». А у него такой учитель! Заниматься с ним – не просто интересный труд, а радость! С Дроновым Мирзо не испытывал холода. Он никогда не уставал. И Дронов все больше чувствовал, с кем имеет дело. Опытный мастер видел, что с Бобаджановым стоит «повозиться». И занимался с ним индивидуально.
– Товарищ гвардии младший лейтенант, вы считаете: раз-два-три, чтоб выдержать нужную паузу? – спросил Мирзо после очередной показательной стрельбы.
– Да нет, Мирзо. Все происходит машинально.
– Как машинально? Само, что ли, происходит? – допытывался Мирзо.
– У меня пальцы сами чувствуют, сколько секунд нужно держать гашетку и когда отпустить ее.
Мирзо вздохнул:
– У меня так не получается…
– Ничего, получится. Скоро получится, вот увидишь. Кое-что уже сейчас есть.
Мирзо встрепенулся:
– А что есть?
– Чувство такта. Слитность с пулеметом есть. Выдержка, хладнокровие есть. Так что будет и свой почерк.
Суровый фронтовой быт сблизил их. На фронте дружба крепнет быстро. Люди ее поддерживают, оберегают от ударов судьбы. А окрепнув, она сама поддерживает людей, дает им силы и мужество в час испытаний.
Зима шла к концу, а по ночам еще подмораживало. В одну из таких ночей гвардии младший лейтенант Дронов с бойцами прочесывал лес. Группа была небольшой – командир взвода взял на задание один расчет. В лесу были замечены вражеские солдаты. Оказавшись у нас в тылу, они днем отсиживались в глубине леса, а ночью выходили к дорогам в надежде мелкими группами пробиться к своим.
Лес прочесывали в расположении тылов дивизии. Время перешло за полночь, мягко светила луна, на снегу лежали голубовато-бледные тени деревьев. Дронов с автоматом в руке шел впереди. Снег был неглубокий, но движение затруднял. Справа и слева, рассыпавшись на ширину зрительной связи, шли красноармейцы. Пока все было спокойно. Впереди слабо просвечивалась поляна. Дронов решил обойти ее слева и справа. По его указанию бойцы разделились, сам командир взвода пошел прямо и вскоре оказался на открытом месте. Вдруг слева за деревьями послышалась стрельба. Юрий подкинул автомат на руке и бросился туда через поляну. И тут перед ним разорвался снаряд. Дронов упал, в глазах замельтешили цветные круги, в ушах возник и не прекращался гул. Несколько осколков пробило полы шинели, но это обнаружилось после, а сейчас он лежал, сбитый ударной волной, уткнувшись лицом в снег. Дронов не помнил, сколько пролежал так. Очнувшись, почувствовал, что жив, и с трудом стал подниматься.
Первым к командиру взвода подбежал Мирзо. Он поднял его автомат, повесил себе на левое плечо, взял Дронова под руку, спросил:
– Вы ранены?
Дронов не отвечал. Поддерживаемый Бобаджановым, он с трудом передвигал ноги.
– Не задело нигде? – уже громче спросил Мирзо.
Дронов и на этот вопрос не ответил. Он не слышал. В ушах стояла боль, в голове шумело, он плохо соображал и плохо ориентировался. Мирзо довел его до медсанбата (до него было около трех километров) и под утро вернулся в батальон.
На другой день Мирзо попросился у командира роты сходить в медсанбат. Он и сам был как больной – молчаливый, хмурый.
Гвардии старший лейтенант Васильцев заметил перемену в настроении Бобаджанова и сказал:
– Вы – агитатор взвода, а агитатору не к лицу печаль. С командиром взвода ничего страшного не случилось. Обыкновенная контузия. Отлежится несколько дней и вернется в роту.
– Эх, кабы так, – вздохнул Мирзо.
– А как же иначе? Придет как штык…
Сравнение со штыком было не совсем точное, но прозвучало убедительно. Мирзо кое-как успокоился, но не переставал думать о командире.
Дронов был в меру строг, всегда требователен, а так, в житейском смысле, отличался веселым нравом, простотой, доступностью. Он и в бою оставался таким же собранным, выдержанным, не теряющим самообладания. Даже в самые тяжелые минуты Дронов не впадал в уныние и тем более в панику. Казалось, ему все было нипочем, ко всему он привык, все знал и умел. Юрий воевал, как работал: аккуратно и старательно, сообразуясь с обстановкой и полагаясь на знания, опыт, силу духа и силу оружия. Об умении Дронова командовать, руководить людьми, о его мастерстве вести огонь из пулемета по-своему, как говорили специалисты, «на высокой музыкальной ноте», в батальоне знал любой. И когда его контузило, переживали все. Комбат Ольшевский и командир роты Васильцев, занятые по горло, выкраивали минуты, чтобы позвонить в медсанбат, узнать о состоянии гвардии младшего лейтенанта Дронова.
Во взводе обрадовались, когда узнали, что Бобаджанова отпустили в медсанбат. Чего ему только не наказывали: и то скажи, и это передай… Вот только не знали, что послать младшему лейтенанту. На передовой в магазин не сбегаешь, сувениры в снегу не валяются. Хоть бы какой подснежник откопать возле окопа, так время не подошло…
– Давайте мы ему коллективное письмо напишем, – предложил Иван Попенко.
– А может, боевой листок выпустим и все в нем расскажем?
Эта мысль пришла в голову гвардии старшему сержанту Симакову, оставшемуся за командира взвода. На том и порешили. Боевой листок попросили написать Бобаджанова.
– Иди, Мирзо, к замполиту, советуйся, что и как, и действуй.
– Старшину разыщи, пусть фляжку наполнит. А то скоро День Красной Армии, а там и сто граммов не поднесут. Я лежал, знаю, чем угощают…
Боевой листок получился удачным. Все оценили талант Мирзо по достоинству. Он и заголовок придумал подходящий: «Боевой привет нашему командиру!» В конце приветствия бойцы поставили свои подписи. А старшина роты Шкрабак приготовил Дронову кусок мыла, белый материал для подворотничков и банку тушенки.
– А писем не было командиру? Вот кстати пришлись бы!
Писем Дронову не было.
Мирзо шел легко и быстро. Ноги сами несли его в деревню, где располагался медсанбат. До нее было километра три. Через полчаса он отыскал дом, в котором лежал командир. Там и встретил гвардии младшего лейтенанта. В поношенном халате, в стареньких валенках, бледный, осунувшийся, он мало походил на того красивого, подтянутого, неунывающего командира пулеметного взвода, каким привык его видеть Мирзо.
Чтобы не мешать раненым, лежавшим на койках, они отошли к окну. Лицо Дронова просветлело: он рад был встрече. Говорил с трудом, странно картавил и плохо слышал.
– Во взводе никаких происшествий, никто не погиб, не заболел. Позиции занимаем прежние, но скоро сменим. По всему чувствуется, что не сегодня-завтра пойдем дальше, на запад.
– Как Симаков?
– Командует.
– Помогай ему. Собери комсомольцев, поговори с ними о взаимодействии с пехотой, о помощи молодым пулеметчикам. Да я и сам скоро вернусь. Вот только уши отпустит. Голова уже не кружится, речь возвращается… Спасибо, что пришел. За приветы и за подарки – за все спасибо.
Дронов вернулся во взвод на другой день. Добыл каким-то обрезом свое обмундирование и к ночи незаметно ушел.
Мирзо и Дронов были почти одногодки. Оба у сердца носили комсомольский билет. Командир помогал Мирзо вести во взводе воспитательную работу, давал ему материалы для бесед, подсказывал, с кем и о чем поговорить.
– Рассказывай больше о победах наших войск на Правобережной Украине. Используй сводки Совинформбюро, «Правду», «Красную звезду», нашу армейскую газету «За честь Родины», дивизионку.
Мирзо подбирал материалы. А говорить действительно было о чем. Войска 1-го и 2-го Украинских фронтов продолжали успешное наступление. В январе был освобожден Кировоград, в феврале в результате Корсунь-Шевченковской операции ликвидирована крупная группировка немецко-фашистских войск. Мирзо с воодушевлением рассказывал об этих событиях. Когда он говорил, глаза его загорались, голос звенел от возбуждения.
Была и другая тема для бесед, и был гнев в глазах и в словах комсомольского агитатора. В конце января батальон остановился на несколько дней в Кировограде. Город носил следы ожесточенных боев. Пулеметный взвод разместился на окраине в двух уцелевших деревянных домах, вблизи городской тюрьмы. В период фашистской оккупации она была превращена в застенок. Здесь томились наши люди, не покорившиеся врагу. Гитлеровские палачи жестоко пытали их, а перед бегством из города по ночам вывозили на грузовиках и расстреливали во рву, недалеко от тюрьмы.
Гвардии младший лейтенант Дронов узнал эту страшную историю от парторга батальона Попова.
– Сводите туда своих людей, – сказал парторг, – пусть посмотрят… Мы там митинг провели, когда вы были в боевом охранении. Получили мощный заряд ненависти…
Посуровевший младший лейтенант построил взвод и повел к тюрьме. Шли недолго. От мрачного серого здания повернули влево и за тыльной стеной вышли на пустырь, к тому месту, где фашистские палачи совершали казнь. На дне широкого рва пулеметчики увидели закоченевшие тела расстрелянных. Их было не менее двухсот. Жертвы гитлеровских выродков лежали друг возле друга – как стояли вместе, так и упали, сраженные пулями. Людей расстреливали в нижнем белье, руки у некоторых мужчин были скручены колючей проволокой. Среди казненных много стариков, женщин, подростков…
А наверху, на заснеженном пологом краю рва, лежали обгоревшие деревянные ворота с распятыми на них мужчиной, женщиной и ребенком лет трех-четырех – семья, принявшая мученическую смерть…
Сняв шапки, стояли гвардейцы-пулеметчики на краю рва. Стояли молча, цепенея от того, что видели. Командир взвода обвел взглядом суровые лица подчиненных. На выступивших скулах Мирзо Бобаджанова ходили желваки: солдат крепко сцепил зубы и тяжело дышал. Помрачнело, стало землистым лицо Силкина. У старшего сержанта Симакова дрожали губы… Да и сам командир взвода был не менее потрясен страшным зрелищем. Кровь стыла в жилах от лютой ненависти к врагам.
Провели короткий митинг.
– На моей родине, – говорил Мирзо, – в горах Памира, водятся шакалы. Их выслеживают и уничтожают. Но шакал в горах не такой опасный, как фашистский зверь. Мы увидели, на что он способен. Мы запомним этот ров! Мы предъявим фашизму полный счет! Будем беспощадно бить врага и будем спешить, чтоб скорей освободить советскую землю, не дать совершиться новым преступлениям гитлеровских шакалов!
Той же дорогой вел Юрий Дронов пулеметный взвод в свое расположение. Вел и чувствовал, как новая скрытая сила наполнила солдатский строй.
Ранняя весна
Южные теплые ветры пригнали дождевые облака. И без того сырая земля после стаявшего снега набухла, как тесто на дрожжах. Прошли дожди, вода смешалась с черноземом, и почва превратилась в непролазную грязь. Колесные машины стали, забуксовали и гусеничные вездеходы. И даже повозки не двигались; несчастные лошади рвали постромки, вылезали из упряжи, но ни они, ни ездовые ничего не могли сделать, чтоб сдвинуть с места увязшие в грязи повозки… Распутица, бездорожье стали серьезным препятствием на пути наших войск.
В полосе боевых действий 97-й гвардейской стрелковой дивизии наступило короткое затишье. Части готовились к новым боям, пополнялись людьми, техникой, наскоро устраивали свой фронтовой быт.
Возмужали и окрепли бойцы пулеметного взвода гвардии младшего лейтенанта Дронова. Мирзо Бобаджанов стал младшим сержантом, командиром расчета. Для военного человека даже небольшое продвижение по службе – приятное событие. Тепло поздравил Дронов своего подчиненного.
– Выучил на свою голову, – пошутил он при этом, – скоро и меня сменишь.
– Спасибо вам за все, – искренне сказал Мирзо. Он был в той же шинели, в какой пришел из госпиталя, а на плечах красовались новенькие погоны с двумя малиновыми лычками на каждом. – Учиться у вас не перестану, и если буду день и ночь учиться, все равно вас не догнать.
– Не прибедняйся. Цыплят по осени считают. Слышал такую русскую поговорку?
– Слышал. Хорошие слова. Осень – хорошее время. У нас много фруктов собирают осенью. Урюк, инжир, гранат, персик, лимон. Вот разобьем фашистов, приеду в Ура-Тюбе, пришлю ящик цитрусовых. Наедитесь за всю войну.
– Хорошо, дорогой Мирзо. А я тебе пришлю мешок картошки. Ты любишь картошку?
– Сейчас все любишь. Кухня отстала, нет картошки, концентрат варим.
– А как на вашем языке «картошка» будет?
– Так и будет – картошка.
О картошке Дронов заговорил неспроста. В распутицу подвоз продуктов сократился, питаться порой приходилось, как говорили солдаты, «чем бог послал». А «богом» тогда была авиация. Случалось, продукты для бойцов переднего края сбрасывались с самолетов. Одним словом, поварам было не до выбора, а солдатам не до жиру: весь ассортимент составляла либо одна крупа, либо одна картошка.
Вот тогда картошку и стали именовать-величать всякими ласковыми словами: «мать-кормилица», «фронтовая бурёнка», «дорогая бульбочка»… Во взводе Дронова даже конкурс устроили: кто больше назовет блюд, которые можно приготовить из одной картошки.
– Из одной ничего не приготовишь, – сказал кто-то. – Нужна вода, соль…
– Сказал тоже… Вода – не продукт питания, ее с неба не бросают.
Так что воду во внимание не приняли, соль тоже.
– Ну, кто начнет? Считаю по пальцам, – объявил помкомвзвода гвардии старший сержант Николай Симаков.
Начал белорус Тарасевич. Все знали: «бульбочка» – его слабость.
– Картошка «в мундире».
– Раз, – загнул палец Симаков.
– Картошка жареная.
– Два.
– Картофельное пюре, картофельная запеканка, картофельный рулет…
– Подожди, пальцев не хватает! – взмолился Симаков.
– Переходи на запасную обойму, загибай левую пятерню…
Через минуту счет пошел на второй десяток. Любитель бульбы называл все новые и новые блюда:
– Драчена, картофельная бабака…
– А дедка? Ха-ха, – хохотнул Симаков.
– Можно и дедку, в печке всем места хватит, – отвечал Тарасевич под общий смех.
– Тише вы, оккупантов перепугаете, – пытался утихомирить бойцов командир взвода, хотя и сам не мог удержаться от смеха.
Днем Дронова и других офицеров батальона вызвали к комбату. Гвардии майор Ольшевский объявил:
– Получен приказ сменить стрелковый полк на переднем крае. Смену произвести скрытно, ночью. До позиции полка двенадцать километров. Идти придется пешком, готовность к маршу – в шестнадцать ноль-ноль…
В указанное время батальон поротно начал движение. Бойцы несли на плечах и на спинах пулеметы, минометы, противотанковые ружья, винтовки и автоматы, патроны, мины, гранаты, продукты. На каждого пришлось больше пуда. А грязь – по колено. Она засасывала обувь так, что при резком движении от сапога отрывалась подметка. Пожилые, умудренные опытом солдаты, предвидя это, привязали подошвы сапог и ботинок проволокой.
Гвардии младший сержант Бобаджанов удивлял всех своей выносливостью. Он взвалил на себя тело «максима» весом в полтора пуда и нес его, как бревно, перекладывая с одного плеча на другое. В его расчете ребята были крепкие, однако ношу потяжелей взял сам командир, которому по боевому расчету не полагалось носить материальную часть пулемета. И Дронов тоже считал, что командиру расчета нет нужды носить тяжелые части оружия. Они с Бобаджановым не раз говорили на эту тему. Мирзо доказывал, что, во-первых, он агитатор, во-вторых, в расчете почти никогда не бывает полного состава людей, в-третьих… в-четвертых… В общем, всегда брал груз поувесистей.
А тело «максима» все сильней давило на плечи, донимало болью ключицы, сгибало поясницу, вдавливало ноги в грязное месиво, и вынимать их из него было все трудней и трудней. Как только одно плечо немело от боли, Мирзо перекладывал груз на другое, отдохнувшее. А спине и ногам передышки не было. Но лицо Мирзо, покрытое горячей испариной, выражало упрямую решимость. На нем не было того исступления или тупого выражения, какое бывает у людей, выбившихся из сил.
Мирзо замедлял шаги, приостанавливался, дожидался кого-нибудь из пулеметчиков и, когда тот оказывался рядом, говорил ему что-нибудь такое, что могло отвлечь бойца от мыслей об усталости. Бывший учитель, а здесь, во взводе, агитатор, он знал, что такими темами для разговора могут быть дом, семья, вообще – довоенная жизнь, ну и, конечно, успех нашего наступления.
Так шел пулеметный взвод, навьюченный железом, к переднему краю. Шел по раскисшей вязкой дороге, а то и полем, выбирая места повыше и посуше. Через каждый час объявляли привал, и люди, сняв с себя ношу, устраивались, как могли, на отдых. Они собирались группками, вытирали потные лица рукавами шинелей, попыхивали самокрутками, вели разговоры. Кто-то ругал погоду, другой на чем свет стоит проклинал фашистов. На одном из привалов выделился степенный, рассудительный голос Мирзо Бобаджанова:
– Вчера письмо от матери получил. В долинах гор зацвели виноградники и персиковые деревья, зазеленели хлопковые плантации. На поля вышли все женщины, дети и старики. Матери во всем помогает Сабохат.
Посыпались уточняющие вопросы:
– Кто такой Сабохат?
– Кого так зовут?
– Это младший брат твой?
Добродушная улыбка просияла на лице Мирзо:
– Сабохат – это девушка. Тихая, как ночная долина, нежная, как цветок виноградной лозы. И быстрая, как горная речка…
– Значит, невеста, – сказал Тарасевич.
– Ты хоть целовал свою коханую? – допытывался Попенко.
– Где там, не успел, поди… Война помешала, – заметил Тарасевич под одобрительный смех товарищей.
Мирзо не обижался. Он охотно поддерживал и душевность, и веселость разговора. И сам подбросил Тарасевичу вопрос:
– А у тебя есть девушка?
Тарасевич кивнул.
– Какая она? Расскажи.
Боец-белорус начал не очень охотно:
– С виду-то ничего, есть на что посмотреть. Дочка председателя соседнего колхоза. Ну, повстречались разок-другой, а ей мало: «Почему редко приходишь? Каждый вечер приходи…» А ходить ни много ни мало – восемь верст туда и обратно. Вот и совершал каждый вечер восьмикилометровый марш ради прекрасных глаз. Походил с полгода, измотался, начал перерывы делать, реже и реже стал появляться под ее окнами. Так она стратегию применила – купила в раймаге велосипед, оседлала его и давай ко мне напедаливать… Однажды я спрятался – залез на сеновал, зарылся в сенцо с головой и сижу себе. Так нашла ведь!..
– Ну и чем дело кончилось?
– Известно чем: пришлось жениться.
– Так это же хорошо. Сам говоришь: «Есть на что посмотреть». Живи в свое удовольствие.
Тарасевич глянул на говорившего, кинул окурок в сырую землю.
– Молодой ты еще, как посмотрю, неопытный в женских вопросах.
– Просвети, коли сам опытный. Может, и пригодится твоя наука.
– Пригодится не пригодится, а предупредить нелишне: бойтесь, ребята, жгучих брюнеточек. Темперамент у них, как вон у «максима» во время фашистской контратаки: разойдется – не остановишь…
Минуты отдыха на привале сгорали с быстротой спички. Бойцы поднимались и шли дальше, вновь ощущая на себе всю тяжесть этого марша.
Дронов месил грязь со своим взводом и думал о войне. Он шел, выжимая из себя последние силы и торопясь пройти эту тяжелую дорогу. Она началась для него там, на Курской дуге, и вот уж скоро год он идет и идет со своим взводом, делая то, что должен делать. Он шел по фронтовым дорогам и думал не о той стороне войны, которая густо пропитана кровью, а о той, которая зовется простым словом «труд». Еще никогда человек не испытывал таких физических и моральных перегрузок, не выносил на себе столько, сколько свалилось на солдатские плечи здесь, на этой войне. Дронов видел Симакова, Бобаджанова, Попенко, Тарасевича, других бойцов, идущих по грязи и несущих на себе все, что нужно на войне. Он не знал, чем измерить степень изнурения и силу выносливости солдата: видел только беспредельность физических возможностей человека и удивительное свойство его организма приспособиться к невероятно трудным условиям.
Первый раз он столкнулся с этим непостижимым свойством человека во Владимире, в пехотном училище. Зимой по морозцу курсанты шли на занятие. За городом, в поле, им встретилась другая курсантская рота. Она возвращалась в училище после многодневного лыжного похода.
Дронов внимательно разглядывал идущих на лыжах, надеясь встретить знакомого курсанта. И вдруг среди десятков лиц в глаза бросилось одно – молодое, розовато-бледное и безмятежно спокойное. Удивительным было то, что глаза у курсанта были закрыты.
– Почему он так идет? – спросил, ничего не понимая, Дронов лейтенанта, командира взвода, показав на лыжника с закрытыми глазами.
– Так он спит, – спокойно отвечал лейтенант. – Спит на ходу.
Дронов не поверил, подумал, что лейтенант шутит.
– А разве можно спать на ходу? Ведь нельзя, не получится это.
– Бывает, и на ходу уснешь. Все бывает, курсант Дронов. Дело наше – не мороженое есть в жару, а совсем наоборот…
Сам видел, лейтенант подтвердил, и все-таки не мог поверить – слишком невероятно, нереально все было. «Какая-то мистика, фантастика», – думал он, провожая взглядом лыжников.
– Товарищ лейтенант, а сколько он может вот так пройти?
– Трудно сказать, – ответил комвзвода. – Когда как. Все зависит от физиологических особенностей организма и внешних условий: тишины, положения тела и так далее. Так я думаю. А вообще – не знаю, надо самому испытать.
Этот эпизод и этот разговор со временем забылись. В училище жизнь быстротечна и кипуча, как вода в весеннее половодье. Спрессованный в часы и минуты распорядок дня нес курсантов без остановки и в конце концов вынес вначале на залитый весенним солнцем училищный плац – на торжественное построение по случаю выпуска, а затем – на фронт. И здесь, на дорогах войны, гвардии младший лейтенант Дронов сполна хлебнул всего – и опасностей, и лишений, и того физического и морального изнурения, когда кажется, что еще один маленький надрыв силы – и человек не выдержит, сломается и рухнет, как подпиленное деревце…
Особенно велико напряжение в наступлении. Оно поднимает моральный дух, но изматывает физически. И то, во что не верилось, случилось с Дроновым однажды осенней ночью, когда батальон, выбив противника из населенного пункта, весь остаток дня закреплялся на захваченном рубеже, а с наступлением темноты получил приказ преследовать отступившего врага, не дать ему оторваться.
Шли по пересеченной местности. Ночь была не сырая и не холодная. Дорога привела в лесок, стало темно. Двигались медленно, ориентируясь по видневшемуся над головой просвету, прислушиваясь к чуть слышным впереди голосам людей и поскрипыванию тележных колес. Дронов знал: впереди идет 1-я рота, а за ней – «хозяйство» начальника штаба батальона.
Юрий шел впереди взвода. Было около четырех утра. За спиной слышались шаги, пулеметчики тихо переговаривались. И все это стало странным образом смешиваться в голове и куда-то пропадать. Голова наполнялась тупой тяжестью, Дронов стал «клевать носом». А ноги шли, выбирали дорогу, обходили ямки, поворачивали в сторону, как поворачивала дорога. Дронов с трудом соображал, где он и что с ним происходит, а потом и вовсе перестал понимать и чувствовать себя и окружающую действительность. Сколько так продолжалось – несколько секунд, минуту, две? Вдруг его голова стукнулась обо что-то твердое, и он проснулся, открыл глаза… Да, Дронов уснул и какое-то время шел во сне, пока не наткнулся на задний борт стоявшей на дороге машины…
Он открыл глаза, стряхнул оцепенение, увидел перед собой серый прямоугольник автомобильного кузова и вновь почувствовал себя в суровой реальности. Он ясно осознавал, что только что спал на ходу. И, пожалуй, самым невероятным в этом было то, что он совсем не удивился тому, что с ним произошло. Тут же вспомнились курсант-лыжник и тот разговор с лейтенантом. «Как давно это было и каким наивным я тогда был», – подумал Дронов, поеживаясь от прохлады и обходя сбоку машину, оказавшуюся на его пути…
Быть сутками на ногах – обычное состояние на фронте. Ежечасное физическое напряжение, изматывание сил хуже болезни, вредней и опасней голода. Когда плечи наливаются свинцом, спина огнем горит от натуги, к ногам, кажется, привязаны тяжеловесные гири, а конца пути не видно, то голова сама клонится к земле и лезут в эту голову серые, невеселые мысли. Хуже нет такого состояния, его надо любой ценой снять, ведь солдату, возможно, через пять минут идти в бой…
В этих случаях нет лучшего лекарства, чем песня, и нет дороже человека, чем запевала. Был в батальоне голосистый гвардеец сержант Каширин. Ростом не взял, зато голосом природа не обидела – пел, как соловей. Голос у Каширина был чистый, звонкий и сильный. И вот когда батальон, пройдя полтора десятка километров, как говорили солдаты, вытягивал из ног последние жилы, комбат гвардии майор Ольшевский прибегал к песенному «лекарству». По ротам передавалась команда:
– Каширина – в голову колонны!
Команда доходила до сержанта, и он, подхватив правой рукой автомат, трусцой обходил одну колонну, другую – выдвигался вперед. И удивительная вещь происходила с батальоном. Бойцы оживали, поднимали головы, веселели. Они знали, зачем комбат вызвал Каширина, куда тот так заспешил, и улыбались. В строю слышались одобрительные реплики:
– Сейчас ему комбат поставит боевую задачку…
– Каширина хлебом не корми – дай только спеть…
– Сейчас выдаст, ох, выдаст…
Все ждали. И вот впереди, над строем, взлетал высокий каширинский голос:
Эх, комроты,
Даешь пулеметы…
Батальон дружно подхватывал:
